Текст книги "Тихий уголок"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Это одна из двух лжестудентов из парка, та девушка, которая всегда знает свое место. Она бежала через улицу вместе с ним и Захидом, а теперь машет перед ним своим смартфоном, где стоит программа – один из шедевров Джимми, – позволяющая отслеживать местонахождение портфелей.

– Они переместились по вертикали, здоровяк.

Программа не только показывает перемещение транспондера в горизонтальной плоскости, но и обладает тем, что Джимми называет способностью обрабатывать данные о местонахождении источника сигнала в трехмерном пространстве.

Кипп отходит от двери, поднимает голову и разглядывает отель.

– Хочешь сказать, они отправились наверх?

– Да, в вертикальном направлении, – подтверждает Анджелина.

– Вверх?

– Может, у них там номер. Или на крышу.

– С крыши идти некуда. У них там номер.

28

У гаража было два пандуса – один для въезда, другой для выезда. Джейн тащила сверхпрочный мешок для мусора с заказанными ею распечатками, а Нона, оставшись в одних носках, несла в руках коньки. Они выбежали по выездному пандусу в проулок за отелем. Джейн не удивилась бы, столкнувшись здесь с самыми крутыми ребятами Джимми Рэдберна, но проулок был пуст.

Отель располагался в северной части квартала, в середине проулка; на противоположной стороне находилась парковка офисного здания, выходившего на Вторую улицу. Проулок обеспечивал подъезд к гостинице, и Джейн полутора часами ранее переместила свой «форд» от паркомата на Аризона-авеню на площадку для посетителей внутри парковки – ближайшее к отелю место, которое ей удалось найти.

Пока они бежали по проулку, Джейн каждую секунду ожидала услышать крики у себя за спиной, но все было тихо. Оказавшись у машины, она сунула мешок на заднее сиденье. Нона с коньками прыгнула на переднее. Джейн села за руль и выехала с парковки, не наблюдая в зеркале заднего вида никаких преследователей.

29

Кипп извиняется перед швейцаром за то, что оттолкнул его, и сует ему стодолларовую бумажку. Потом они с Анджелиной выходят на тротуар. Появляется Захид, который прихрамывает после столкновения с «лексусом», но утверждает, что травмы несерьезные.

– Они явно сняли номер в отеле, – говорит Кипп. – Не могут же они оставаться там вечно. Нужно поставить людей на входе и сзади. Приведи машину к…

– Эй, здоровяк, – говорит Анджелина, вглядываясь в свой смартфон, – они спускаются.

– Что?

– Они были довольно высоко, может, на одном из двух верхних этажей. Эта программа не идеальна, когда речь идет о вертикали. А теперь они спускаются.

30

Выехав из проулка, Джейн поворачивает налево, на бульвар Санта-Моника, а потом направо, на Четвертую улицу.

Нона Винсент, отставной сержант армии США, приехала сюда одна из Южной Каролины, чтобы провести здесь недельный отпуск.

– Давно так не веселилась, – говорит она. – Шарахнула парню с шариком по яйцам так, что загнала их в адамово яблоко. Надеюсь, заслуженное наказание понес плохой мальчик, совсем плохой.

– Плохой с головы до ног, – заверила ее Джейн.

– Я ему сказала, что могу называть себя как хочу, но он не имеет права называть меня лесбиянкой. И вообще никого. Только не уверена, что он меня слышал, потому что он тогда уже получил по яйцам и отключился от боли.

– До него наверняка дошло.

Когда Джейн остановилась под красным светом на углу Четвертой и бульвара Пико, Нона спросила:

– Так тебя, значит, временно отстранили от работы в ФБР?

– Да, – солгала Джейн. – Как я уже говорила.

Она не сказала, что находится в отпуске, потому что не хотела подробно рассказывать о самоубийстве Ника.

– Почему тебя отстранили? Кажется, ты что-то говорила.

– Я ничего не говорила.

– Ты не похожа на мошенницу.

– Я не мошенница.

– Иначе я не была бы сейчас здесь, с тобой.

– Я знаю. Спасибо за помощь.

Загорелся зеленый. Джейн поехала по бульвару Пико в сторону бульвара Оушен.

– Я так думаю, – сказала Нона, – ты занималась делом о коррупции, в котором замешан какой-то политик, и начальство велело оставить его в покое, а ты не оставила, и тебя отстранили до тех пор, пока ты не одумаешься.

– Ты телепат.

– А ты – пустобрех.

Джейн рассмеялась:

– Совершенно верно.

– И все же я думаю, что ты хорошая женщина.

Нона остановилась в «Ле мериготе», отеле сети «Марриотт» с видом на океан, к югу от пирса Санта-Моники, кварталах в десяти от того места, где она проехалась коньками по яйцам Джимми Рэдберна. Джейн не стала подъезжать к дверям отеля, а остановилась у тротуара в худосочной полуденной тени пальмовых деревьев.

Она дала Ноне Винсент пятьсот долларов еще утром, пообещав еще пятьсот позднее. Теперь она предложила вторую часть денег.

– Я не должна их брать. Наверное, тебе они нужнее.

– Я всегда держу свое слово.

– Не должна брать, но возьму. – Нона засунула пятьсот долларов под желтый спортивный бюстгальтер. – Когда я буду рассказывать эту историю друзьям, то всегда смогу сказать, что не стала их брать.

– Но ты расскажешь правду.

Нона посмотрела на Джейн с несвойственной ей торжественностью:

– У тебя степень по психологии или что-то другое?

– Что-то другое. Слушай, эти ребята, вероятно, уберутся отсюда, но сегодня забудь о коньках, потому что они наверняка сильно обиделись.

– У меня и так последний день отпуска. В отеле есть гидромассажный салон. Останусь там, пусть меня ублажают.

Джейн протянула руку:

– Рада была познакомиться.

Они пожали друг другу руки, и Нона сказала:

– Когда выпутаешься из этой переделки, позвони по номеру, который я дала. Я хочу услышать всю историю.

– По правде говоря, я выброшу твой номер. Если его узнают плохие ребята, тебе мало не покажется.

Нона положила одну стодолларовую бумажку на колени Джейн. Та взяла ее и спросила:

– Это что такое?

– Я плачу тебе за то, чтобы ты запомнила номер. Если я так и не узнаю, в чем дело, то умру от любопытства.

Джейн сунула банкноту в карман.

– Я почти в два раза старше тебя, – сказала Нона. – Когда я росла при динозаврах, то не думала, что мир станет таким уродливым.

– Я не думала так еще десять лет назад. Еще год назад.

– Почаще оглядывайся.

– Непременно.

Нона вышла из машины. В носках, с роликами в руках, она поднялась по пандусу к двери отеля.

31

Кипп и Анджелина стоят в гараже отеля. У лифта. Они ждут почти пятнадцать минут. Ждут молча. Кипп не расположен к разговорам. Анджелина понимает его состояние. Как и всегда.

Они хорошо чувствуют друг друга. Он ей доверяет. Она ни за что не хочет давать ему повод не доверять ей. Он может заниматься с ней каким угодно сексом. С ней или с другими девушками. Она не ревнива. Она только хочет быть той, кому он доверяет больше других. Не его единственной девушкой. Его лучшей девушкой. Лучшим другом. Если порой ему надо сделать ей больно, он может делать ей больно. Когда-нибудь она узнает, где у него главный тайник с деньгами, и он будет так ей доверять, что, когда она выстрелит ему в затылок, он отправится в ад, думая, что наемный убийца отправил ее на тот свет вместе с ним.

Швейцар соединил их с коридорным. Раздается звонок, извещающий о прибытии кабины лифта, из нее выходит коридорный. Он не похож на коридорного. Он похож на доктора. Мудрый взгляд, очень серьезный. Седые волосы. Очки в проволочной оправе. Он говорит:

– В лифте найдены два пустых портфеля.

– Где они? – спрашивает Кипп.

– Уиндем, управляющая, взяла их в свой кабинет. Говорит, что портфели могут понадобиться ФБР.

Анджелина чувствует, как Киппа охватывает тревога. Воздух внезапно наэлектризовался.

– А при чем тут ФБР? – спрашивает Кипп.

– Дама, которая была с женщиной на роликах, показала управляющей значок ФБР или что-то в этом роде. Теперь Уиндем думает, что удостоверение было поддельным и она должна связаться с ФБР.

Анджелина мгновенно оценивает ситуацию. Эта сучка Итан Хант смылась. Ее подружка-лесбиянка тоже. Пора забыть о них. Пусть катятся. Нужно уматывать отсюда. Но Киппу она говорит только:

– Пожалуй, нужно сворачивать «Винил» быстрее быстрого.

Кипп моргает, глядя на нее. Кивает. Он всегда отстает от нее на две секунды.

Он дает коридорному две стодолларовые бумажки.

В гараже тихо. Ни души.

– И немножко страха, – советует Анджелина.

– Да, – говорит Кипп. Он берет коридорного за горло. Прижимает спиной к стене. Шипит ему в лицо: – Ты не видел ни ее, ни меня. Не говорил с нами. Ясно?

Коридорный лишается дара речи. Он может только кивать.

– Скажешь про нас хоть слово, я найду тебя вечером, отрежу нос и скормлю тебе. То же самое передай швейцару.

Коридорный, чье лицо покраснело, кивает. Глаза его выпучены, рот распахнут, он с трудом втягивает воздух. Он больше не похож на доктора. Он похож на краснолицую рыбу. Он ничто в своей броской униформе. Большой нуль. Идиот.

Кипп отпускает горло идиота. Сильно бьет его кулаком в живот. Идиот падает на колени.

Кипп оставляет большому нулю двести долларов. Это способ еще больше унизить его. Все равно что сказать, будто он за двести долларов позволил Киппу его избить.

Анджелина и Кипп уходят.

За спиной у них идиота рвет на гаражный пол.

Анджелине будет не хватать таких сценок, когда она убьет Киппа. Ей будет не хватать этого: она любит, когда Кипп показывает людям, как мало они значат, как они ничтожны. Ей нравится видеть, как он бьет их.

32

В два часа, как они и договаривались, Барни ждал Джейн на набережной Оушен-фронт – сидел на ступеньках, ведущих в центр развлечений рядом с пирсом Санта-Моники. Здесь она впервые встретила его этим утром. Барни горбился под тяжестью рюкзака, рядом лежал пакет с его пожитками, а он смотрел вниз, между своих ног, словно на бетоне, в тени от его фигуры, были написаны слова о смысле жизни.

Тем утром, чтобы познакомиться с Барни, она принесла ему тарелку с завтраком из ближайшего кафе, которое по понятным причинам не стало бы обслуживать его, войди он внутрь в своих роскошных лохмотьях, – большинство посетителей поспешили бы уйти с его появлением.

Его интересовало, что стоит за поведением Джейн, но принесенную еду он съел. После пятнадцатиминутного разговора она объяснила, что стоит за всем этим, отсчитала пять двадцатидолларовых бумажек и вложила ему в руку. Она рассказала, что около полудня по парку «Палисейдс» пойдет человек с двумя портфелями и воздушным шариком, привязанным к запястью.

Барни оказался не таким грязным, как выглядел. Руки были не в лучшем состоянии, но достаточно чистыми, и во время беседы он несколько раз смазывал их антибактериальным гелем. Волосы на голове и в бороде, взъерошенные, словно под воздействием сильного электрического заряда, тем не менее не были ни засаленными, ни спутанными. Джейн решила, что он где-то принимает душ или купается в море по ночам.

Одежда Барни и в самом деле была грязной, и Джейн говорила с ним, соблюдая дистанцию в три фута, чтобы ее не обожгло и не состарило раньше времени его ужасное дыхание. Теперь она сидела на одной ступеньке с ним, на таком расстоянии, что его зловоние не доходило до нее.

Он поднял кустистую голову и уставился на Джейн из-под спутанных бровей; на мгновение ей показалось, что он не помнит ее. Его слезящиеся глаза имели цвет выцветшей джинсовой ткани; подобного оттенка она никогда не видела и подумала, что они стали такими от злоупотребления алкоголем и жизненных катастроф, а раньше были темнее.

Глаза Барни не прояснились, но в них возникло понимание.

– Большинство людей обещают и не приходят, но я знал, что вы придете.

– Я ведь должна вам еще сто долларов.

– Вы не должны мне ничего, просто хотите думать, что должны.

– Нона сказала, что вы до смерти напугали Джимми.

– Того парня с детским личиком и шариком? Говнюк. Простите за мой французский. Пожалел доллар для ветерана Вьетнамской войны.

– А вы действительно ветеран Вьетнама, Барни?

– А сколько мне, по-вашему?

– На сколько, по-вашему, вы выглядите?

– Вы настоящий дипломат, черт побери. Я думаю, что выгляжу на семьдесят восемь.

– Не стану с вами спорить.

– А на самом деле мне пятьдесят. Или, может, сорок девять. Но не больше пятидесяти одного. Я под стол пешком ходил, когда война во Вьетнаме была в самом разгаре.

Из кармана куртки он вытащил бутылочку антибактериального средства и принялся мыть руки.

– Вы активно пользуетесь такими вещами, – заметила Джейн.

– Я бы пил его квартами, если бы оно очищало кишки так же, как руки.

– Вы уже обедали?

– Я не ем три раза в день. Мне столько не надо.

– Могу принести что-нибудь из кафе. Вам понравилось то, что я приносила на завтрак?

Барни наморщил бородатое лицо, и Джейн показалось, что он смотрит на нее из куста.

– Я не вычту денег за еду из вашей сотни, – сказала она, давая ему еще пять двадцаток.

Он спрятал деньги, подозрительно оглядываясь, словно воры во множестве собрались у него за спиной, ожидая удобного случая, чтобы перевернуть его вверх тормашками и вытрясти все из карманов.

– С другой стороны, – сказал он, – я не могу позволить себе обидеть даму.

– Чего бы вы хотели?

– Там найдется хороший чизбургер?

– Думаю, найдется. Взять картошку или чего-нибудь другого?

– Один хороший чизбургер и «Севен ап».

Она принесла ему чизбургер в пакетике и бумажный стаканчик, куда вылила среднего размера бутылочку «Севен ап».

– Я попросила добавить немного льда.

Барни украдкой влил в стаканчик немного виски из бутылки объемом в пинту.

– Вы страшная женщина. Так хорошо знаете мужчин.

Он стал есть – молча. Джейн решила, что лучше пока не смотреть на него.

Высоко в небе чайки исполняли ballets blancs[24]24
  Белый балет (фр.) – балетный номер, в котором танцовщицы выступают в белых платьях.


[Закрыть]. Они непрерывно кричали, и с близкого расстояния эти крики раздражали бы, но, раздаваясь на большой высоте, обретали некую таинственность и призрачность.

Закончив есть, Барни сказал:

– Вам, конечно, это до лампочки, но знаете, что мне нравится в вас больше всего?

– И что же?

– Вы даете мне деньги и не ворчите, что я трачу их на выпивку.

– Это ваши деньги, не мои.

– Сейчас мало людей, которые не хотят учить тебя всему на свете.

Он выкинул пакетик от бургера и бумажный стаканчик, взял мусорный пакет со своими пожитками.

– Вы не пройдете со мной за пирс? Пока не станет ясно, что никакой жадный пират не преследует меня?

– Конечно.

После нескольких шагов Джейн призналась:

– За свою жизнь я не раз делала неправильный выбор, но хотите знать кое-что?

– Что именно?

Она усмехнулась:

– Дайте мне возможность, и я каждый раз буду поступать так же.

Барни сделал шаг, другой, потом сказал:

– Это прекрасный и ужасный мир.

Джейн улыбнулась и кивнула.

– Знаете, кем я был, пока не пошел по этой дорожке? – продолжил он. – Был официантом в роскошном ресторане. Огромные чаевые. Зарабатывал хорошие деньги. Был кем-то вроде воспитателя молодежи и церковным работником. Тренировал команду Детской лиги. Разбирался в бейсболе, как никто другой. – Он остановился, поднял голову и посмотрел на чаек, летавших в пронизанном солнцем воздухе. – Забавно, но я почти не помню, куда все это делось.

– Оно никуда не делось, – сказала Джейн. – Оно все еще часть того, что есть вы. И всегда будет.

Взгляд Барни прояснился.

– Интересный взгляд. И может быть, правильный. – Он оглянулся. – Никого. Теперь я в безопасности.

Когда он снова посмотрел на Джейн, детское воспоминание на мгновение унесло ее на двадцать лет назад. Она нашла птичье гнездо, – вероятно, его сбросил с дерева на траву какой-то хищник. Три маленьких яичка, расколотые и пустые. Глаза Барни были не цвета выцветшей джинсовой ткани, а такими же голубыми, как те печальные, разломанные скорлупки.

– Что это? – спросил он.

– Это? Какое «это»?

– То, о чем вы хотели спросить? – Джейн не ответила, но он не отставал. – Валяйте, выкладывайте, что у вас на уме. Меня больше никто и ничто не может обидеть.

Поколебавшись, она сказала:

– Другие люди, которые… которые живут так же, как вы. Никто из них не совершал самоубийства?

– Самоубийства? Ну, половину из них нужно отмести, потому что они психованные, как сортирные крысы. Простите за мой французский. Они ничего не понимают в самоубийстве, потому как не уверены, живы они или уже нет. А остальные? Самоубийство? Черт, мы цепляемся за жизнь каждый день, чтобы продержаться. Если только вы не имеете в виду самоубийство как в замедленной съемке, когда сорок лет пьешь всякую дрянь, и тебя кусают клещи, и зубы у тебя сгнили, и ты холодными ночами спишь на улице, потому что я не люблю, чтобы нянька в ночлежке мне указывала. Но это не самоубийство. Это больше похоже на преждевременный выход на пенсию и приключения бедняка. Если Господь хочет выдернуть меня отсюда, Ему придется сильно постараться, у меня корни как у дуба.

– Рада это слышать, – сказала Джейн.

Запоздалое понимание смягчило суровое выражение на его лице.

– Кто из ваших близких покончил с собой?

Она сама удивилась своему ответу:

– Мой муж.

На мгновение ей показалось, что Барни ошеломлен ее признанием. Он открыл рот, но не знал, что сказать. Посмотрел на чаек высоко в небе, потом снова на Джейн. В его глазах сверкнули слезы.

– Ничего, – сказала она. – Извините. Не хотела вас расстраивать, Барни. Я справляюсь с этим. Я в порядке.

Он кивнул, беззвучно пошевелил губами, снова кивнул и наконец произнес:

– Не знаю, почему он это сделал, но уж явно не из-за вас.

Повернувшись, он побрел прочь, сгибаясь под тяжестью рюкзака, с мусорным пакетом в руке, спеша, насколько позволяли ноги, словно именно от таких вещей, от трагедий, происходящих в мире, он пытался убежать все это время.

Джейн крикнула ему вслед:

– Корни как у дуба, Барни!

Он поднял руку и помахал, давая понять, что услышал ее слова, но так и не оглянулся.

33

От побережья Джейн поехала по бульвару Уилшир на восток, к Уэствуду. Большие опасности дня остались позади, малые ждали впереди.

Под жарким солнцем плелись, бампер к бамперу, машины, водители вели себя агрессивно, лишь немногие признавали свое равенство с другими согласно правилам дорожного движения, а потому все перемещались рывками – часто слышался визг тормозов и звучали гудки. Джейн почему-то вспомнила Бертольда Шеннека из видеороликов: добродушное лицо, привлекательная улыбка. А после этого подумала о мышах с мозговыми имплантатами, марширующих ровными рядами, словно на плацу, под военный марш.

Единственное сожаление, связанное с операцией в парке «Палисейдс», состояло в том, что ей пришлось показать свое удостоверение, чтобы осмотреть отель и понять, как использовать его наилучшим образом, как вести наблюдение из-за входной двери. Палома Уиндем, управляющая, возможно, пришла к выводу, что эта женщина, самоуверенный агент ФБР, обвела ее вокруг пальца. Или же решила, что удостоверение поддельное. В любом случае она наверняка позвонит в Лос-Анджелесское управление, чтобы подать жалобу или исполнить свой гражданский долг и сообщить о мнимом агенте. Меньше всего Джейн хотела, чтобы Бюро занялось ее поиском в дополнение к безымянным силам, полным решимости пресечь расследование эпидемии самоубийств.

Из всех зданий напротив парка отель был лучшим местом для того, чтобы переместить распечатки из портфелей в мусорный мешок, хотя какое-то время Джейн подумывала, не сделать ли это в «форде». Она могла бы остановиться на Аризона-авеню, неподалеку от Оушен-авеню, могла бы ждать за рулем с включенным двигателем. Нона могла бы подъехать на роликах прямо к машине. Но если бы люди Рэдберна оказались рядом, не было бы никакой возможности задержать их – никакого эквивалента цепочки с замком – и помешать им схватить Нону.

К тому же, появись она на машине, Джимми и его люди увидели бы ее, запомнили бы номер. А значит, заговорщики, стоявшие за самоубийствами, установили бы ее связь с «Винилом» и Джимми, узнали бы о ее машине, и тогда пришлось бы бросить «форд-эскейп». Карманы у нее не так широки, как у федерального правительства, она не может менять машину каждый день.

В Уэствуде, близ Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, Джейн ездила по улицам в поисках того места, где однажды была на званом обеде. Адреса она не помнила, но не сомневалась, что узнает дом, если увидит его. Особняк нашелся через десять минут. Георгианская архитектура. Величественно, но без гигантизма. Крыльцо с колоннами без ограждения. Кирпичные стены, выкрашенные в белый цвет.

Джейн оставила машину в двух кварталах, на параллельной улице, и пошла к резиденции доктора Моше Стейница. Моше был судебно-медицинским психиатром и недавно, в восемьдесят лет, ушел на покой. Прежде у него, уважаемого университетского профессора, была собственная психиатрическая практика. Он периодически читал лекции в Академии ФБР в Виргинии, а иногда консультировал третий и четвертый отделы поведенческого анализа относительно трудных случаев, связанных с серийными убийствами. Тремя годами ранее Моше дал – при помощи логики и интуиции одновременно – ответ на вопрос, почему убийца, орудовавший в пригородах Атланты, вырезал и уносил с собой глаза жертв. Его доводы привели к аресту психопата Джея Джейсона Кратчфилда – в тот вечер, когда тот собирался убить восьмую женщину.

Джейн сомневалась, что посещение Моше Стейница сопряжено с серьезными рисками. Доктор перестал читать лекции в Бюро более года назад. Они не были близки, но Джейн трижды пользовалась его услугами, и они симпатизировали друг другу.

Она поднялась и нажала кнопку звонка. В дверях появился Моше Стейниц – в белой рубашке, голубом галстуке-бабочке, темно-серых свободных брюках, бледно-голубых спортивных туфлях «Скечерс» с оранжевыми шнурками. Прежде он всегда носил оксфорды. «Скечерс» – обувь для пенсионеров.

Он хмуро посмотрел поверх очков, посаженных на кончик носа, словно ожидал чьего-то малоприятного визита, но при виде Джейн улыбнулся.

– Чудеса, да и только, – сказал он. – Та самая девочка с глазами голубее неба.

– Как поживаете, доктор Стейниц?

Он взял ее под руку, провел внутрь и сказал:

– Прекрасно. А теперь, когда вы прилетели, словно свежий ветерок, стало еще лучше.

– Извините, что не предупредила.

Закрыв дверь, Моше сказал:

– Тогда не было бы сюрприза, а я люблю сюрпризы. Но что случилось с вашими прекрасными длинными золотыми волосами?

– Обрезала и покрасила. Понадобились перемены.

При росте пять футов и пять дюймов, на дюйм ниже Джейн – а на вид еще меньше, – Моше был полноватым; глаза его смотрели чуть печально, на губах играла теплая улыбка. Время настолько осторожно покрыло его лицо морщинами, настолько уважительно состарило его, что солидный возраст в этом случае казался благодатью.

– Надеюсь, я не оторвала вас от важного дела, – сказала Джейн.

Он оглядел ее внимательно, словно правнучку, которую не видел несколько месяцев и теперь удивлялся – как же она вытянулась!

– Как вы знаете, я во второй раз ушел в отставку, занимаюсь только повседневными делами, и, конечно, счастлив, когда меня отрывают.

– Я буду благодарна, если вы уделите мне один час.

– Давайте пойдем на кухню.

Она последовала за ним через арку в гостиную, где стоял рояль «Стейнвей». На его крышке были фотографии в серебряных рамочках – Моше с покойной женой Ганной, с детьми и внуками. Джейн не знала Ганну, которая умерла девять лет назад, но во время званого обеда Моше и его гости попросили ее сыграть что-нибудь. Она исполнила две вещи по своему выбору: «Лунную сонату» Бетховена и «Anything Goes» Коула Портера.

Когда посыпались вопросы об отце, как это случалось постоянно, она объяснила, что ее склонность к музыке поощрялась матерью, и отвечала так, чтобы дать понять: об отце ей рассказывать не хочется. Моше смотрел на нее с пристальным интересом и явно подозревал, что истинные причины скрытности Джейн гораздо мрачнее, чем те, на которые намекала она, хотя и не заговаривал с ней на эту тему.

Сейчас, сделав шаг или два от арки, ведущей в гостиную, Моше остановился, повернулся к ней и закрыл рукой рот, словно только сейчас сообразил, что поступил бестактно.

– До моего ухода в отставку многие студенты университета сильно обижались, если кто-нибудь использовал слово «девочка» в отношении лиц женского пола шестнадцати лет и старше. Мне советовали говорить «женщина». Надеюсь, я вас не оскорбил, назвав девочкой там, в дверях.

– Меня не волнует политкорректная чушь, Моше. Мне нравится быть девочкой с глазами голубее неба.

– Хорошо, хорошо, очень рад. Одна из причин моего вторичного ухода в отставку состоит в том, что чем инфантильнее студенты, тем серьезнее они к себе относятся. Обычно им не свойственно чувство юмора.

На кухне Моше вытащил стул из-под столика в обеденном уголке и предложил Джейн сесть.

– Кофе, чай, лимонад? – спросил он. – Может, аперитив? Сейчас без четверти пять, всего пятнадцать минут до общепринятого коктейльного времени.

Джейн попросила аперитив, и он налил «Макулан Диндарелло» в два маленьких бокала, затем сел и сказал:

– Я был потрясен и обескуражен, когда узнал о Нике. Ужасная потеря. Примите мои соболезнования.

Моше был в отставке уже два года и больше не консультировал Бюро, поэтому Джейн предполагала, что он не знает о смерти Ника. Ее интересовало, не сохранилось ли у Моше прочных связей с ФБР и не совершила ли она большую ошибку, приехав сюда.

34

Когда Моше Стейниц вышел в отставку в первый раз, ему было шестьдесят пять. Ганна умерла пять лет спустя, и семидесятилетний Моше вернулся к работе в качестве практикующего психиатра, преподавателя и – временами – консультанта Бюро. После своей второй отставки, в семьдесят девять лет, он бросил все три работы, не имея намерения возвращаться ни к одной. По крайней мере, так он говорил.

По его словам, он знал о случившемся с Ником только потому, что Натан Силверман, начальник Джейн, сообщил ему об этом неделю спустя.

– Я решил, что к тому времени вам уже приходилось говорить на эту тему со множеством людей и вряд ли вы хотели обсуждать ее со мной.

– Я горевала и гневалась одновременно – и не знала, на кого обращен мой гнев. Я не была готова к разговору с кем бы то ни было.

– Даже самое искреннее сочувствие, если его выражают слишком часто, может показаться проявлением жалости, что только усугубляет горе, – сказал Моше. – Я попросил Натана передать вам мои соболезнования и сказать, что мой дом открыт для вас в любое время. Жаль, что он не сделал этого.

– Может, и сделал, – ответила Джейн. – Просто в первые две недели кое-что прошло мимо моего сознания.

По собственному опыту она знала, что Моше ни в коем случае не лжец. Она не могла ему не верить. Пригубив «Диндарелло», она спросила:

– И как вам вторая отставка?

– Читаю. Пока работал, на чтение не оставалось времени. Долго гуляю. Занимаюсь садом, немного путешествую, играю в покер с друзьями – такими же стариками, как я. В общем, валяю дурака, бездельничаю, трачу время даром.

Когда она добралась до цели своего визита и рассказала ему о росте самоубийств, он налил по второму бокалу. Небо за окном начало становиться из голубого синим, вбирая в себя первые сажистые частицы сумерек.

Джейн вытащила из сумочки блокнот на спирали, в который записывала закодированные имена и факты, имевшие отношение к расследованию. Там были и записи на обычном английском языке, в том числе содержание некоторых предсмертных записок. Она собрала информацию по двадцати двум случаям самоубийства, и только в десяти из них люди оставили записки.

– Я изучала их, пока они не превратились для меня в набор слов, – сказала она. – Может быть, в них есть смысл, но я его не вижу. А вы увидите.

Иногда Джейн показывала записи своим собеседникам, и в ее блокноте была пара сложенных ксерокопий. Она дала одну ксерокопию Моше. Тот положил лист на стол, текстом вниз.

– Пожалуйста, прочтите мне сначала. А потом я посмотрю. Слово устное и слово письменное имеют различный вес. Есть нюансы, воспринимаемые только слухом или только глазом. Затем я сравниваю впечатления.

Из десяти текстов она выбрала тот, который относился лично к ней.

– Вот эту оставил Ник. «Что-то со мной не так. Мне нужно. Совершенно необходимо. Мне совершенно необходимо умереть».

Моше несколько секунд сидел молча, потом проговорил:

– Это не стандартное предсмертное объяснение. В нем не раскрываются причины, нет просьбы о прощении. Нет прощальных слов.

– Это так не похоже на Ника, – сказала Джейн. – Почерк его, но все остальное… мне кажется, это написал кто-то другой и подложил к его телу.

Моше закрыл глаза, наклонил голову, словно воспроизводя в памяти эти тринадцать слов, потом сказал:

– Он говорит, что вынужден убить себя, и он знает, что это неправильное побуждение. Во многих случаях самоубийцы считают, что поступают правильно. Иначе они не стали бы себя убивать. – Он открыл глаза. – В каком душевном состоянии находился Ник перед этим?..

– Он был счастлив. Говорил о будущем. О том, чем собирается заняться, когда уйдет из корпуса морской пехоты. Он был весь открыт для меня, Моше. Нет, он не мог притворяться счастливым и водить меня за нос. И вообще, у него никогда не бывало депрессии. Я готовила обед. Он накрыл на стол. Откупорил бутылку вина. Подпевал Дину Мартину, которого сам поставил. Ник признавал только старую музыку. Потом сказал, что идет в туалет и сейчас вернется.

– Прочтите еще одну.

Следующим был тридцатичетырехлетний менеджер телекомпании, высокооплачиваемый, быстро продвигавшийся по служебной лестнице. Он оставил записку своей невесте, актрисе. «Не плачь обо мне. Уход будет приятным. Так мне обещали. С нетерпением жду путешествия».

– Религиозный человек? – спросил Моше.

– Нет. Никто не отзывался о нем как о глубоко верующем. И в церковь он определенно не ходил.

– «Так мне обещали». Если не Господь, не Библия, не Коран, не Тора, то кто мог сказать ему, что уход будет приятным? Напрашивается предположение, что он слышал голоса.

– Шизофрения?

– Вот только нет параноидальных ноток, ощущения подавленности, которое свойственно шизофреникам, так далеко зашедшим в своих иллюзиях, что они готовы принять радикальные меры для прекращения страданий. Родственники, невеста, коллеги – никто не слышал, чтобы он выражал ложные представления, очевидные заблуждения?

– Нет.

– Его работа требовала коммуникативных навыков. Никто не замечал у него симптомов гебефренической шизофрении?

– В чем они состоят?

– Вот самый распространенный: речь совершенно нормальная, но предложения лишены всякого смысла.

– Никто об этом не говорил. Такое не осталось бы незамеченным.

– Да, не осталось бы. Довольно тревожный симптом. И как он умер?

– Он жил на Манхэттене. Двенадцатый этаж. Выбросился из окна.

Моше поморщился:

– Давайте дальше.

Третьим в ее списке был сорокалетний генеральный директор одной из крупнейших в стране строительных компаний. Женат. Трое детей. «Предполагается, что я не оставлю записки. Но ты должна знать: я счастлив, что делаю это. Путешествие будет приятным».