Текст книги "Тихий уголок"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

На охраннике, сидевшем в сторожевой будке, были серые свободные брюки, белая рубашка и темно-красный блейзер, покрой которого позволял скрытно носить оружие. Мистера Трэхерна и другого гостя уже ждали. Медные ворота с зеленой патиной закрылись, и они поехали по дорожке, выложенной кварцитовой плиткой.

Участок покрывала роскошная тропическая растительность: финиковые пальмы, королевские пальмы, незнакомые Джейн пальмы, папоротники всевозможных видов. Повсюду росли цветы. Газоны были ровными, как лужайки вокруг лунок на площадке для гольфа.

Дом оказался настоящим чудом из белой штукатурки, стекла и тика, с плавно скругленными углами и террасами, которые, казалось, парят в воздухе. Джейн остановилась на кольце для автомобилей и сказала:

– Ну вот, опять.

– Вы уже бывали здесь? – спросил Трэхерн.

– Нет. Я говорю – опять богачи. Неужели им нет числа?

– Этот вам понравится. Он из Сан-Диего. Уделяет массу времени добрым делам, с которыми я прихожу…

– Половина всех благотворителей – это замаскированные злодеи.

– Уделяет массу времени добрым делам, с которыми я прихожу, – повторил Трэхерн. – И никогда не хвастается этим.

Входную дверь открыл человек в белых туфлях, белых свободных брюках и со вкусом подобранной белой гавайской рубашке: ее украшал только контур пальмы, вышитый голубой нитью невероятно бледного оттенка. Джейн приняла его за хозяина, но оказалось, что это неформально одетый дворецкий.

– Хозяин ждет в гараже. Я вас провожу.

– Не надо, Генри, – сказал Трэхерн. – Я знаю дорогу.

В просторных комнатах с модной мебелью, азиатским антиквариатом и предметами искусства неуклюжий Дугал Трэхерн выглядел еще более неуместно, чем скромный «форд», припаркованный на великолепной дорожке. Но похоже, он чувствовал себя в своей тарелке.

Они прошли мимо стеклянной стены, через которую открывался захватывающий вид на серое море под пепельным небом, с рядами белых бурунов, бегущих к берегу. Лифт доставил их в подземный гараж с известняковым полом, где стояло больше двух десятков машин. Здесь же находился и хозяин. Джейн вновь удивилась: это был один из самых знаменитых киноактеров своего времени. Высокий, красивый, чернокожий. Его обольстительная улыбка очаровала немало женщин во всем мире. Он обнял Трэхерна, а когда их с Джейн представили друг другу, взял обе ее руки в свои:

– Все друзья Дугала… в высшей степени подозрительны! Но к вам это не относится. Какое агентство представляет вас?

Трэхерн поспешил перевести:

– Он хочет сказать, агентство по поиску талантов. – Затем обратился к актеру: – Джейн не связана с кино. Сейчас она – частный детектив или что-то вроде этого.

– Я не раз играл частных детективов, – сказал актер, – и даже нанимал их, но ни один не произвел на меня такого впечатления, как вы, мисс Хок.

В центре гаража стоял скоростной патрульный внедорожник «гуркх» в гражданском исполнении. Выглядел он так же грозно, как тактические бронеавтомобили, бронированные джипы и машины специального назначения, продаваемые канадской фирмой «Террадайн» во всем мире: высота – около восьми футов, длина – более двадцати футов, колесная база – не меньше ста сорока дюймов. Колеса с безопасными шинами. Единственным отличием от военного варианта было отсутствие амбразур. Внедорожник напоминал трансформер, который только что начал превращаться из обычной машины в гигантского робота. Актер заговорил с улыбкой страстного коллекционера:

– Восьмицилиндровый дизельный двигатель с турбонаддувом, объем – шесть литров семьсот. Триста лошадей. Полный вес этой крошки со всеми опциями и топливом в двух баках, на сорок галлонов каждый, – около семнадцати тысяч фунтов. Но она легка в управлении и разгоняется до нужной скорости. Внутри вы будете в безопасности, если только не соберетесь атаковать танк.

Трэхерн протянул ему конверт:

– Чек на четыреста пятьдесят тысяч. Мне нужны подписанные документы на машину.

Актер в недоумении проговорил:

– Дугал, я ничего не понимаю.

– А что тут понимать? – прорычал Трэхерн. – Я не могу ждать несколько месяцев, пока «Террадайн» доставит мне новую. А ты уезжаешь на несколько месяцев, чтобы сниматься в двух фильмах… кстати, «Оскара» ты за них не получишь, даже не надейся. Можешь заказать новый «гуркх» – его доставят как раз к твоему возвращению.

– Но ты можешь взять его просто так.

– Нет, это неправильно, – сказал Трэхерн, сердито нахмурившись и тряхнув головой. – Я могу попасть в переделку. Лучше тебе продать его, а не дать на время.

Актер, прирожденный любитель приключений, спросил – не озабоченно, а заинтересованно:

– В переделку? В какую переделку?

– Да в какую угодно, – ответил Трэхерн с мрачным видом, насупив брови, словно одаренный предсказатель, который видит будущее только в темном свете. – И больше я ничего не скажу. Ты должен иметь правдоподобную отмазку. Если ты не передумал и согласен ввязаться в это, предоставь старому другу одному сверкать голой задницей.

Актер изобразил на лице выражение «упаси бог»:

– Пусть лучше меня поразит проказа. Храните это в тайне, капитан.

– Если мы сделаем то, что задумали, и вернем тебе «гуркх», ты при желании сможешь купить его у меня за вычетом расходов на ремонт. Или я оставлю его себе. Как скажешь. А теперь нам предстоит долгий путь в ночи. Я был бы рад послушать твои бесконечные голливудские истории, но мне нужны эти чертовы документы на машину.

– Что-то с чем-то? – улыбнулся актер, повернувшись к Джейн.

– Пожалуй, – согласилась она.

– Думаю, вы понимаете, во что ввязываетесь вместе с ним?

– Думаю, да.

16

Длинную наклонную улицу очистили от перекрестка до перекрестка, и машины ФБР перегородили въезд на нее с обоих концов квартала, в котором находился дом Брэнуика. Этажом ниже никто не жил. Тех, кто жил в доме напротив, тихонько отвели под покровом тьмы на безопасное расстояние, подальше от места потенциальной схватки.

На другой стороне улицы, выше по склону, стояли Силверман и специальный агент Хэрроу, наблюдая за происходящим. Прикрытием им служили кроны деревьев и фургон водоканализационной компании, который на самом деле был позаимствован у другой спецслужбы – Управления по борьбе с наркотиками. В фургоне сидели, ожидая команды, шестеро спецназовцев в бронезащитной одежде повышенной прочности.

Стояла тихая ночь. Но вот с запада прилетел легкий ветерок, и деревья заговорщицки зашептались.

В доме, за которым велось наблюдение, свет горел почти во всех комнатах первого этажа, а на втором – лишь в нескольких. Шторы были раздвинуты, нигде не просматривалось никакого движения.

Сначала к зданию подошли два агента в обычной одежде и легких кевларовых жилетах под рубашками, без головной защиты, совершенно непохожие на полицейских. Один из них поднялся на четыре ступеньки между каменными львами и встал у стены, между входной дверью и окном. Второй отправился к восточному концу дома, прошел через металлическую калитку, обогнул постройку и исчез из вида.

Агент, стоявший у фасадного окна, прижал к стеклу присоску, в центре которой находился высокочувствительный емкостный микрофон с широким диапазоном частот. К ремню агента был пристегнут аудиопроцессор размером с пачку сигарет, запрограммированный на идентификацию и отсеивание ритмических посторонних шумов, исходивших от туалетного вентилятора, холодильника и других бытовых приборов, – так проще было различать голоса и звуки, связанные с человеческой активностью. В наушник поступали те звуки, которые процессор определял как релевантные. Прослушивающее устройство передавало звуки и на отдаленный приемник, в данном случае – на смартфон Силвермана. Они с Хэрроу слушали уже минуты две. Тишина в доме ничем не нарушалась; если там и были люди, все они пребывали в криогенном сне.

Агент, исчезнувший за восточной стеной дома, снова появился, пройдя через калитку, и присел рядом с живой изгородью, почти невидимый в темной одежде. Секунду спустя завибрировал телефон Хэрроу. Тот послушал, дал команду отходить и отключился.

– Он видел через окно мертвое тело на полу кухни, – сообщил Хэрроу Силверману. Потом он подошел к фургону и приказал спецназовцам проникнуть в дом Брэнуика и зачистить его.

Этот день стал днем откровений, каждое последующее событие было важнее предыдущего, а их совокупность, казалось, складывалась в пророчество, которому Натан Силверман никак не хотел верить. Даже если Джейн оказалась в тисках не по своей вине, если жизнь ее сына находилась под угрозой, если ее мотивы были безупречными, она ввязалась в очень нехорошую историю. В отчаянной ситуации люди совершают такие поступки, которые закон не может простить ни при каких обстоятельствах. Джейн была симпатична Силверману, он понимал ее, доверял ей… но ее образ в глазах начальника секции начал понемногу тускнеть.

17

Джейн сидела за рулем «гуркха», который мчался на север по федеральной трассе номер 5. Шестиступенчатая автоматическая трансмиссия работала ровно, а благодаря звукоизоляционным свойствам брони дорожный шум проникал в салон меньше, чем она ожидала. Машина ехала по горам Техечапи, с обеих сторон простирались национальные лесные заказники: слева – Лас-Падрес, справа – Анхелес. На пути встречались мелкие городки с населением от нескольких сотен до пары тысяч человек, в остальном – бескрайняя темнота под небом, затянутым тучами, закрывшими луну и звезды.

Ее «форд» остался в Малибу, в гараже актера. Она заберет его оттуда, если останется в живых.

Здесь, на пассажирском сиденье джипа, Трэхерн казался менее объемным, чем в «форде», а поскольку машина была армейского типа, он выглядел к тому же не таким комичным, более угрожающим, напоминая опасного революционера, готового взрывать банки и биржи. Время от времени он бормотал что-то себе под нос, но беседы не начинал. Когда до перевала Техон оставалось несколько миль, Джейн сказала:

– Значит, он берет ваш чек, дает вам документы и даже не хочет знать, что у вас на уме, не втянете ли вы его в нехорошую историю, которая подпортит ему репутацию?

– Да, я помню.

– Это был вопрос.

– Что за вопрос?

– Почему он пошел на это?

– Мы давно знакомы.

– Это все объясняет.

– Хорошо.

– Это была ирония.

Он достал из кармана платок, отхаркался, сплюнул и убрал его.

– Я пытаюсь расшевелить вас, – сказала она.

– Все так делают.

– Так почему он согласился, не задавая вопросов?

– Вы не отстанете от меня, да?

– Я должна вас понять.

– Ни один человек не может понять другого, – проворчал он. – В двух словах: он решил пойти в армию в шестнадцать лет и соврал насчет своего возраста. Прослужил четыре года, три из них – в войсках специального назначения. Мы вместе хлебнули всякого.

– Война?

– Выглядело как война, хотя называли ее иначе.

– И что же вы хлебали вместе? Если конкретнее?

– Значит, так: я не говорил вам того, что скажу сейчас.

– Чего не говорили?

– Он считает, что я спас ему жизнь.

– Почему?

– Я убил нескольких человек, которые пытались убить его и других ребят-спецназовцев.

– И много было этих нескольких?

– Двенадцать, а может, четырнадцать.

– И вы получили крест «За выдающиеся заслуги».

– Нет, крест дали за другое. А теперь нельзя ли заткнуться, хоть ненадолго?

– Затыкаюсь, – сказала она.

Они миновали перевал Техон на высоте в тысячу сто футов и начали спуск в долину Сан-Хоакин, площадью в несколько тысяч квадратных миль, – долину, где некогда была самая плодородная земля на свете.

По обе стороны от шоссе тянулась бескрайняя равнина – вплоть до далеких гор, в свете луны казавшихся невполне реальными: слегка подсвеченные изображения таинственных вершин. Среди этой бескрайности там и сям виднелись одинокие огоньки фермерских домов, а кое-где мерцали созвездия маленьких городков с такими названиями, как Пампкин-Сентер, Дастин-Эйкрс, Баттонуиллоу.

Джейн подумала, что в этом буколическом царстве могут обитать люди, твердо знающие свое место в этом мире, живущие спокойно, без стрессов и тревог, которые возникают в других местах. И если такие люди есть… не сочтены ли их дни?

18

Несмотря на ужасающую рану на лице и первые признаки разложения, мертвец на полу явно был Робертом Брэнуиком, известным также как Джимми Рэдберн. Водительские права в бумажнике, извлеченном из кармана брюк без нарушения положения тела, подтвердили результаты визуального опознания.

Кухонные шкафы были сильно повреждены дробинками, многие из которых валялись на полу, отскочив от твердых поверхностей.

– У Брэнуика оружия нет, – сказал Джон Хэрроу.

– Может, его взял убийца? – предположил Силверман.

– Непохоже.

Силверману пришлось согласиться.

– Если бы у Брэнуика был дробовик, а у его противника – пистолет, он был бы жив, а на полу лежал бы другой жмурик, – добавил Хэрроу.

В памяти Силвермана промелькнули три отрывка из видеозаписи: умерший, тогда еще живой, с двумя портфелями идет по парку… женщина на роликах отбирает у него портфели… женщина на роликах и Джейн выбегают из гаража отеля, перебросив содержимое портфелей в мешок для мусора. Видимо, Хэрроу вспомнил то же самое, потому что он сказал:

– Убит выстрелом в лицо с короткого расстояния, хотя у него не было оружия. Если на его руках обнаружатся следы пороха, я соглашусь, что оружие у него было. Если не обнаружатся, получается, что его просто расстреляли.

– Не обязательно. Но давайте подождем результатов экспертизы.

Спецназовцы уехали. Из коридора появился еще один агент:

– Лос-анджелесская полиция и фургон с криминалистами в пяти минутах отсюда.

Когда агент ушел, Хэрроу сказал Силверману:

– Муж Хок покончил с собой?

– Да.

– Она в отпуске.

– Была.

– А сейчас уже не в отпуске? Если она работала над чем-то в моей юрисдикции, почему меня не поставили в известность?

– Не давите на меня, Джон. Завтра я сделаю все необходимое. Кое-чего вы не знаете, да я и сам еще не сложил пазл.

– Я знаю точно, что операция «Винил» развалилась у меня на глазах и что парень, который всем заправлял, стал трупом.

– Я вас понимаю. Но у вас есть список клиентов «Винила», который составляли несколько месяцев. Теперь мы можем начать действия против главных мерзавцев.

– Без Брэнуика, который дал бы на них показания.

– У вас будут другие крысы для дачи показаний.

– Я только хочу сказать, что есть основания для того, чтобы отложить операцию.

– Основания есть, – согласился Силверман. – Но есть и основания для того, чтобы ускорить операцию. Всегда есть основания.

Он посмотрел на часы, которые показывали 11:05 – время восточного побережья. В глаза ему словно насыпали песок. Он устал. Больше делать здесь было нечего. Нужно было поехать в отель, поесть и обдумать сегодняшние события, чтобы понять, выглядят ли они настолько же зловеще по прошествии нескольких часов.

19

Джейн хотела бы ехать быстрее, но опасалась, что ее может остановить дорожный патруль. Бронированный автомобиль привлекает внимание полиции. Трэхерн – большевистский бомбометатель, попавший не в свое время, – ничуть не был похож на человека, который может заплатить почти полмиллиона за тачку. Если патрульный попросит их выйти из машины, то, скорее всего, увидит, что они вооружены. Если Джейн задержат, ей останется только ждать, когда враги найдут ее.

На этом «гуркхе» имелись все удобства люксового автомобиля, включая первоклассную музыкальную систему, но приходилось считаться с Трэхерном, любившим подумать в тишине.

Проехав более двухсот миль – если верить навигатору, оставалось еще почти триста, – они съехали с федеральной трассы на заправку, залили почти опустевший главный бак, и Трэхерн расплатился своей кредиткой. Джейн купила четыре сэндвича с беконом и индейкой и две бутылки колы.

Трэхерн сел за руль и стал есть на ходу. Когда с едой было покончено, он съехал на обочину и остановился, чтобы Джейн перебралась на водительское место. Она решила, что ее спутник хочет подремать, но тот не спал и смотрел на дорогу, правда таким неподвижным взглядом, словно пребывал в трансе.

Джейн устала. У нее болела спина, онемели ягодицы. За один бесконечный день она проехала от Лос-Анджелеса до Сан-Диего, потом проделала весь этот путь из Сан-Диего, находясь за рулем с самого утра, почти десять часов. Спать пока не хотелось, но физической усталости сопутствовала умственная. Оживленный разговор помог бы не утратить бдительности, но Трэхерн не был завзятым рассказчиком с запасом блестящих анекдотов.

Через семьдесят миль после заезда на заправку полил сильный дождь. Потоки воды омывали дорогу, цеплялись за покрышки. Джейн не знала, помогает ли полный привод при аквапланировании, но механически включила его.

Путешествие в обществе Трэхерна не переставало казаться странным, а теперь это ощущение усилилось. Порывы ветра, налетавшие с разных сторон, создавали бледнокрылых водяных призраков, перебегающих дорогу. Мир вне мчащейся бронированной махины, казалось, распался, осталась только темнота и в ней – короткий отрезок дороги, которая, возможно, через несколько сотен футов заканчивалась пропастью.

Наконец Трэхерн нарушил долгое молчание:

– Вы, верно, думаете, что это война сделала меня таким. Но все было иначе.

Если он хочет сказать что-то, решила Джейн, лучше промолчать и дать ему высказаться. Трэхерн говорил не столько с ней, сколько с самим собой, глядя на ветровое стекло: дворники возвращали нормальный вид на дорогу, но не могли возвратить смытый напрочь мир за ее обочинами.

– На самом деле, – продолжил Трэхерн, – армия – это лучшее, что случилось со мной. Я ощутил себя нужным, понял, что могу приносить пользу. До этого я долгое время чувствовал себя бесполезным.

Габаритные огни восемнадцатиколесной фуры, ехавшей перед ними, стали ближе, и Джейн пришлось плестись за ней, сбросив скорость с семидесяти миль в час до пятидесяти.

– Когда мне было десять, – сказал Трэхерн, – мне довелось услышать, как убивают мою сестру.

20

Натан Силверман попробовал забронировать номер в последнюю минуту перед отлетом из Остина. Выбор оказался небогатым. Большинство отелей близ аэропорта и в западной части Лос-Анджелеса были переполнены, оставались только дорогие. Он раскошелился на маленький номер люкс в Беверли-Хиллз – гостиная, спальня, ванная с богатой отделкой. После регистрации, в девять часов – в двенадцать по его времени, – Силвермана провели в номер. Тишина, уют и нежные, как мякоть свежего фрукта, цвета, казалось, оправдывали затраты.

Хотя он собирался вернуться на ночь в Виргинию, годы работы в Бюро приучили его отправляться в путь с набором предметов первой необходимости и переменой одежды. Он принял душ, завернулся в гостиничный халат и открыл бутылку пива из мини-бара, и в этот момент принесли обед.

Молодой официант, явно новичок, неумело накрыл круглый игральный столик белой скатертью, поставил вазочку с цветами, разместил столовые приборы и салфетки и все так же неловко переложил еду с тележки на столик. Он был вежлив и исполнен лучших намерений, извинился за ошибки, и Силверман дал ему слишком щедрые чаевые, сказав: «Не беспокойтесь, в вашем возрасте все начинающие».

Филе миньон и гарниры были великолепны. Клубника и черника со сливками. Отличный горячий кофе в термосе.

Он встал сегодня в четыре утра, день оказался долгим и тяжелым. Но несмотря на усталость, он сомневался, что хорошо выспится. Слишком много волнений. Слишком много вопросов, оставшихся без ответа.

Он налил вторую чашку кофе из термоса, но прежде чем сделать глоток, очнулся и понял, что уснул на стуле.

Усталость была безмерной, пронимала до костей. Чтобы встать на ноги, ему потребовалось сделать усилие. Пол наклонился, словно отель плыл по морю. Спальня была непонятно где. Но наконец он нашел ее. И кровать. Выяснилось, что он был не прав насчет бессонницы.

Ему снилась бескрайняя техасская равнина, плоская до самого горизонта, с травой по колено и кладбищенски спокойная, кроме тех мест, где бежал он. Обжигающее солнце неподвижно висело прямо над головой, он проделывал милю за милей, но не отбрасывал ни малейшей тени. Хотя в поле зрения не было никаких преследователей, он знал, что его преследуют. Он боялся бесконечного безоблачного неба и понимал: нечто неведомое людям спустится на землю, чтобы схватить, кастрировать и расчленить его. Закрылась дверь – этот звук ни с чем нельзя было спутать. Силверман сделал полный оборот на месте, но на этой вековечной равнине не возвышалось ни одной постройки, ни одного сооружения с дверями. Мужской голос позвал его: «Натан? Ты слышишь меня, Натан?» Но он оставался один, совершенно один. Солнце. Небо. Трава. Он бежал.

21

Струи дождя стучали по пуленепробиваемому лобовому стеклу, словно залпы дроби.

– Ее звали Джастин Картер, – сказал Дугал Трэхерн, – потому что ее отец был первым мужем моей матери. Моя единоутробная сестра. На четыре года старше меня. Она всегда была рядом со мной, до тех пор пока…

Он на минуту погрузился в молчание, словно решил вообще не делиться тем, что его мучило.

Джейн подозревала, что он не говорил об этом много лет. Может быть, даже ни разу после случившегося. Об убитой сестре невозможно было узнать в Интернете: фамилия сестры не позволяла сразу же связать ее с Трэхерном, а кроме того, ему было тогда всего десять. В те годы закон надежно защищал детей от любопытства журналистов.

– Джастин была очень умной, – продолжил Трэхерн, – и доброй, и веселой. Несмотря на разницу в четыре года, мы были близки, всегда близки с тех пор, как я себя помню. Даже между близнецами такого не бывает.

В его голосе послышалась какая-то новая нотка. Резкость уступила место нежности, но такой нежности, которую окрашивала скорбь. Джейн скосила глаза на Трэхерна и увидела, что его лицо побледнело, приобрело цвет белой пряди в бороде. На лбу собрались маленькие капельки пота. Он не сводил глаз с дороги, которая в этот миг вела его не в будущее, а далеко в прошлое.

– Мне было десять, ей – четырнадцать. Суббота. Наш отец… мой отец, ее отчим… уехал по делам. Мать отправилась к больной подружке. Дома были только я и Джастин. Раздался звонок в дверь. Обычный с виду парень. Я увидел его через боковое окно. Доставщик цветов. Роз. Обычный с виду парень с розами. Мы знали, что открывать дверь незнакомым людям нельзя. Мы знали. Я знал. Я открыл дверь. Он сказал: «Привет, малыш, это для девочки, которую зовут Джастин». Он протягивает мне розы. Я беру их, а он ударяет меня другой рукой в лицо. И вот он внутри. Захлопывает дверь. Я лежу на полу. Вокруг разбросаны розы. Он наклоняется и снова ударяет меня в лицо. Я не могу предупредить Джастин. Я отключаюсь. На… на какое-то время меня нет.

После заезда к актеру в Малибу Джейн сказала Трэхерну, что должна его понять. Он ответил, что ни один человек не может понять другого. Наверное, порой лучше не понимать.

– Когда я прихожу в себя, – продолжил Трэхерн, чей голос стал звучать тише, – рот у меня залеплен лентой. Я совсем не могу двигаться. Мне больно. Лицо распухло. Несколько зубов выбито. Во рту кровь. Я слышу голоса. Поначалу ничего нельзя разобрать. Перед глазами туман. Я моргаю, чтобы видеть четко.

По смертельно бледному лицу Трэхерна стекали ручейки пота – возможно, смешанного со слезами. Пальцы рук, лежавших на коленях, сжались в кулаки, распрямились, снова сжались и распрямились, словно он хотел крепко схватиться за что-то.

– Я на полу в ее… в спальне Джастин. Он перенес меня туда. В ее спальню. И теперь он… что-то делает с нею. – Ужас, исказивший его лицо, никак не соответствовал спокойному, ровному голосу. – Она умоляет его прекратить это. Но он не прекращает. Она плачет. Умоляет его. Но он продолжает. Потом видит, что я пришел в себя. Приказывает мне смотреть. Нет. Не буду. Мои глаза плотно закрыты. Я не могу пошевелиться, чтобы помочь ей. Липкая лента. Руки онемели. Ноги онемели. Липкая лента. Я не могу пошевелиться и вынужден все слышать. Не могу оглохнуть по своей воле. Это продолжается… час. Дольше. Меня переполняют ярость, страх… и ненависть к себе. – Он перешел на шепот: – Я хочу умереть.

Джейн теперь была не в состоянии даже искоса взглянуть на него, увидеть, насколько глубоко его страдание, не смягченное ни годами, ни успехами. Она сосредоточилась на дороге, на водопадах дождя и скользком асфальте. Мокрое шоссе и дождь – с этим она могла иметь дело.

– Я хочу умереть. Но вместо меня он убивает ее. Она ему больше не нужна. И он… просто выбрасывает ее. Он делает это… делает это… ножом. – Голос этого большого человека стал маленьким, шепот превратился в бормотание, но каждое слово звучало четко. – Проходит какое-то время. Потом он говорит: «Эй, парень, посмотри сюда». Нет, я не буду смотреть. Он говорит: «Ты следующий. Смотри и запоминай».

Джейн больше не могла справляться с дождем и дорогой. Пришлось съехать на обочину и остановиться. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Немыслимый рассказ смешивался в ушах с шумом дождя. Трэхерн продолжил говорить чуть более громким голосом:

– Я не слышу, как возвращается мама. Он тоже не слышит. В кабинете отца, внизу, лежал пистолет. Моя мать поднимается в комнату. Стреляет в убийцу. Один раз. Стреляет в него один раз. Потом берет пресс-папье с письменного стола Джастин. Швыряет в окно. Кричит. Моя мать кричит. Не сводит с него пистолета и кричит. Она не зовет на помощь. Она кричит, потому что не может иначе. Кричит, пока у нее не садится голос, пока не приходит полиция, но и тогда она продолжает кричать. Она не стреляет в него второй раз. Не убивает его. Не знаю почему. Не знаю, почему она не смогла.

Трэхерн открыл пассажирскую дверь и вышел в ночь. Стоя под дождем, он смотрел на темную равнину.

Джейн ждала. Ей оставалось только ждать.

Наконец он вернулся и захлопнул дверь, весь промокший, сочащийся водой. Ей хотелось выразить свое сочувствие, но все слова, которые приходили в голову, были не просто несоразмерными – оскорбительными в своей несоразмерности. Трэхерн сказал:

– У матери был мягкий характер, ни грана жесткости. После этого она стала другой. Надломленной. Опустошенной. Пять лет спустя она умерла. В сорок один год. Оторвался какой-то тромб и попал в мозг. Наверное, она хотела смерти. Думаю, такое возможно. Убийцу звали Эмори Уэйн Юделл. Однажды он увидел Джастин, которая возвращалась домой из школы. Он выслеживал ее неделю, наблюдал за домом, выжидал. Он до сих пор жив. Получил пожизненное, но жив. Это несправедливо. И я тоже. Я тоже все еще жив.

– Я рада, что вы живы, – сказала Джейн.

Трэхерн не напрашивался на утешение – сидел молча, пока Джейн не перевела рычаг в режим движения и не вернулась на шоссе. Потом он заговорил:

– Почему есть люди… почему есть столько людей, которым нужно контролировать других, приказывать им, использовать их, если получится, уничтожать тех, кого нельзя использовать?

Джейн поняла, что вопрос не риторический, что Трэхерн хочет получить ответ.

– Почему на свет появились Гитлер, Сталин, Эмори Уэйн Юделл? Не знаю. Демоническое воздействие или непорядок в мозгу? Но разве это важно? Может быть, важно то, что не все ломаются, что мы можем дать отпор Эмори Юделлам, Уильямам Овертонам, Бертольдам Шеннекам, дать отпор и остановить их, прежде чем они воплотят в жизнь свои мечты.

К северу от Стоктона дождь уменьшился, а еще через две мили совсем прекратился. Целый час никто не нарушал молчания. Потом Дугал заговорил:

– Будь у меня пистолет, я бы выстрелил в него дважды. Опустошил бы весь магазин. Я бы его убил.

– И я тоже, – сказала Джейн.

В Сакраменто они съехали с Пятого шоссе на Восьмидесятое. Час спустя, в 1:40 ночи – было уже воскресенье, – они оказались на окраине Напы. Неоновый щит над длинным зданием мотеля гласил: «ЕСТЬ СВОБОДНЫЕ НОМЕРА».

Чтобы «гуркх» не попал в камеры, Джейн припарковалась в квартале от мотеля. Вид Дугала, скорее всего, испугал бы ночного портье, поэтому внутрь вошла одна Джейн. Она заплатила наличными за два номера для себя, воображаемого мужа и воображаемых детей, предъявив фальшивые права на имя Рейчел Харрингтон, в регистрационном бланке обозначила модель машины – «форд-эксплорер» – и указала поддельный номер. У ночного портье с седыми волосами была челка, какую носят монахи.

– Животные есть?

– Нет.

– С животными можно расположиться в северном крыле.

– У нас была собака, но недавно она умерла.

– Сочувствую. Детям очень тяжело в таких случаях.

– Всем нам тяжело. И мужу, и мне.

– А что за собака?

– Золотистый ретривер. Мы звали его Скутером.

– Замечательные собаки – золотистые ретриверы.

– Это правда, – согласилась Джейн. – Лучше всех.

Оставив «гуркх» в квартале от мотеля, они взяли с собой свои вещи. Дугал поставил сумку у своей двери, а чемодан – у номера Джейн. Она несла второй чемодан и кожаную сумку, где лежали шесть тысяч долларов.

– Все, о чем я говорил там, по дороге…

– Останется там, – заверила Джейн.

– Хорошо. – Он двинулся было к своему номеру и вдруг повернулся к ней:

– Я скажу одну вещь. Только не говорите ничего.

– Ладно.

– Такая дочь, как вы, – благословение для родителей.

После этого они разошлись по номерами. Позднее, лежа в темноте в кровати с пистолетом под соседней подушкой, Джейн думала о своем отце, о том, как благодаря ему она стала такой, какая есть, хотя и не следовала его примеру.

На несколько часов она погрузилась в глубокий сон, но это не был сон ангела, безупречного в своей невинности.

22

Натан Силверман проснулся с головной болью и горьким вкусом уксуса и пепла во рту. Несколько секунд он не мог понять, где находится. Потом вспомнил: Остин, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Роберт Брэнуик, убитый выстрелом в голову, отель.

Когда он сел, скинув ноги с кровати, появилось легкое головокружение, но оно быстро прошло. На нем были футболка и трусы. На полу лежал роскошный халат. Силверман недоуменно смотрел на него, будучи не в силах вспомнить, как разделся.

«Натан? Ты слышишь меня, Натан?»

Он испуганно оглядел комнату, но голос звучал внутри его. Этот голос он слышал раньше… где-то слышал.

Ночная горничная застелила постель еще до того, как Силверман зарегистрировался в отеле, но он так и не забрался под одеяло с простыней – уснул, лежа сверху.

Прикроватные часы показывали 8:16. В окна проникал утренний свет. Он лег в половине одиннадцатого, после того как поел. Девять с половиной часов? Обычно он спал шесть часов, никогда семь.

Свет в номере был включен, значит он горел всю ночь.

Силверман чувствовал себя разбитым и каким-то нечистым, словно выпил слишком много, что случалось редко, или провел ночь с проституткой, чего не случалось никогда.

В гостиной стояла пустая бутылка из-под пива: больше никакого спиртного он не пил. Рядом – пустая тарелка и чашка, полная холодного кофе. На полу валялась салфетка.