Текст книги "Тихий уголок"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Часть пятая
Механизм управления

1

Доктор Эмили Джо Россмен, бывший судебный патологоанатом, теперь работала техником-ветеринаром в клинике для животных, принадлежавшей ее сестре.

В субботу, когда сотрудники начали приходить на работу к семи часам, Джейн уже была на месте. Она узнала доктора Россмен по фотографии в «Фейсбуке»: веснушчатое лицо, коротко подстриженные каштановые волосы, челка чуть ли не до глаз. Женщина совсем не выглядела на свои тридцать восемь и напоминала мальчишку-сорванца. Карие глаза смотрели настолько живо, а улыбка была настолько яркой, что трудно было представить, как у нее могло возникнуть желание работать в морге.

Джейн показала ей свое удостоверение, и Эмили отреагировала так, словно еще не закончились времена Нормана Роквелла[28]28
  Норман Роквелл (1894–1978) – американский художник и иллюстратор, автор знаменитой серии картин «Американские свободы» (1943).


[Закрыть], когда люди питали вполне заслуженное доверие к государству.

– Моей сестры сегодня не будет, мы можем поговорить в ее кабинете.

В кабинете на стенах Джейн увидела не портреты животных, как можно было ожидать, а репродукции модных – не сказать что изысканных – произведений Кандинского: тщательно выписанные амебообразные формы. Джейн подозревала, что она не нашла бы общего языка с сестрой.

Эмили не стала садиться за стол, а вместо этого взяла один из двух стульев для посетителей и поставила его под углом к тому, на который села Джейн.

– Думаю, я знаю, о чем пойдет речь. Да, почти наверняка знаю.

– И о чем?

– О Бенедетте Ашкрофт.

– Покончила с собой в номере отеля, в прошлом июле.

Стукнув два раза кулаком о подлокотник, Эмили сказала:

– Да. Наконец кто-то всерьез занялся этим. Это совсем не то, чем кажется.

– Но разве ваш отчет об аутопсии не подтвердил факта самоубийства?

– Сильная передозировка трициклического антидепрессанта – дезипрамина. С водкой. Убийственная комбинация. Она проглотила больше сорока капсул по сто миллиграммов. Для этого требуется немалая решимость. Еще тридцать шесть капсул остались на прикроватной тумбочке.

– Это больше, чем выдают по одному рецепту. Она их накопила?

– Нет. Ни в коем случае. – Эмили сдвинула со лба густую челку, но волосы тут же вернулись на место. – Никаких рецептов. Таблетки были не в аптечном пузырьке, а в пакетике с застежкой, который лежал на тумбочке.

– Купила на улице, – предположила Джейн.

Эмили упрямо покачала головой:

– Бенедетта не умела делать таких покупок на улице. Она была мормонкой. Не выпивала. Не употребляла наркотиков. Двадцать семь лет. Любящий муж. Двое ребят. Она была воспитателем, работала с детьми, которые страдают серьезными заболеваниями. И любила свою работу.

Джейн подумала об Эйлин из Чикаго, которая посвятила свою жизнь людям с ограниченными возможностями. В новом мире Шеннека, определяемом компьютерными моделями, явно не будет места для параплегиков, квадроплегиков[29]29
  Параплегик – больной, страдающий параличом ног; квадроплегик – больной, страдающий параличом всех конечностей.


[Закрыть], слепых, глухих, слабосильных.

– Доктор Россмен, справедливо ли говорить, что в отсутствие сильных повреждений черепа, если есть другая очевидная причина смерти, коронерская контора не исследует мозг?

Эмили подалась вперед и заговорила быстрее, словно защищала свой метод проведения аутопсии:

– У меня был случай, когда молодой человек свалился с приставной лестницы, с высоты в двадцать два фута. Погиб на месте. Ни трещин на черепе, ни контузии, ни ран на голове. Но обследование мозга выявило диффузную аксональную травму. Небольшое околососудистое кровотечение в стволе мозга. Смерть была вызвана резким ускорением и торможением, а не трещиной в результате удара.

– Понятно. Но в данном случае не было анатомических повреждений, позволяющих говорить о случайной травме вследствие удара тупым предметом. Вам пришлось исследовать мозг. Но в случае Бенедетты Ашкрофт причина смерти была очевидна. Записи с камер наблюдения в коридорах отеля показали, что никто не входил в ее номер, пока на следующий день горничная не нашла тело.

Эмили плотно сжала губы, так что вид ее сделался мрачным, потом сказала:

– Родственники не могли поверить, что она покончила с собой. Не могли, и все. Они подумали, что самоубийство могло быть вызвано опухолью мозга.

– Разве коронерская контора по настоянию родственников проводит более обширную аутопсию?

– Когда-то так делали. Теперь – нет. – Эмили помедлила, держа руки над коленями, и посмотрела на них, нахмурившись, словно они принадлежали не ей. – Официально я уволилась, потому что устала работать судебным патологоанатомом. Но на самом деле, если бы я не ушла, меня бы уволили.

– На каком основании?

– Я прихожусь теткой Бенедетте Ашкрофт и должна была бы отказаться от проведения вскрытия. Но я настойчиво добивалась, чтобы это дело поручили мне, и не стала говорить о нашем родстве.

– Правонарушение. Или по меньшей мере законное основание для увольнения.

Эмили смотрела на Джейн в упор немигающим взглядом, напоминавшим луч лазера.

– Родственники были потрясены. Им надо было узнать, в чем дело. Такая милая женщина, всегда счастливая, преданная мать. И вот она снимает номер в отеле, чтобы покончить с собой… Опухоль мозга объяснила бы все.

– Семья могла бы заплатить за аутопсию, проведенную частным порядком, по завершении коронерского обследования.

Эмили кивнула, но отворачиваться не стала.

– На это ушло бы время – несколько дней, неделя. Или больше. Муж, сестра, мать и отец были так потрясены, так страдали. Я сделала то, что сделала, и сделала бы это еще раз… но, боже мой, лучше бы я этого не делала.

Вот оно. Если и оставались какие-то сомнения относительно того, что в мир вошло нечто новое и жуткое, то зрелище, представшее перед доктором Россмен после вскрытия черепа ее племянницы, должно было уничтожить всякие остатки скептицизма.

– Я не до конца поняла эту часть вашего отчета, – сказала Джейн. – Впрочем, многие фразы и даже предложения подверглись редактированию.

Патологоанатом глубоко вздохнула:

– Когда я посмотрела на передний мозг, на два полушария большого мозга, на мгновение показалось, что передо мной глиоматоз, крайне злокачественная опухоль. Она не вырастает в одном месте, а оплетает все четыре доли мозга, как паутина.

– Но оказалось, что это не глиоматоз.

Джейн не сводила глаз с Эмили, давая понять, что та сообщит уже известные ей сведения.

– Бог мой, вы уже знаете. Вы знаете… о том, что я нашла.

– Может быть. Скажите мне.

– Неорганическое включение. Никакого беспорядка, как в случае рака. Я видела геометрическую раскладку, затейливую схему… систему, аппарат. Не знаю, как это назвать. Оно опутывало все четыре доли, исчезало среди серого вещества, в бороздах, в расщелинах, между складками, между извилинами. Легкая, почти невесомая структура, при значительной концентрации мозолистого тела. Я смотрела на это и чувствовала… Я знала, что никогда не видела ничего более зловещего. Что это такое? Что за образование?

– Это можно назвать механизмом управления, – сказала Джейн.

Эмили отвела взгляд от Джейн и посмотрела на свои руки, сжавшиеся в кулаки. Ее пробрала дрожь.

– Кто? Зачем? Бога ради, как?

Вместо ответа Джейн сказала:

– Во время аутопсии все время работает камера.

– Да. Но я не смогла изучить эту чертову штуку во всех подробностях, как мне бы хотелось. Вскоре после того вскрытия черепа… Может, реакция на контакт с воздухом, не знаю… В общем, эта штука, механизм управления, как вы говорите, начала распадаться.

– Как?

Эмили оторвала взгляд от своих рук, побледнев так, что веснушки на лице теперь казались еще ярче.

– Она словно испарилась, растворилась. Хотя нет. Скорее это напоминало… то, как некоторые соли впитывают влагу из воздуха и просто улетучиваются.

Джейн ожидала совсем другого – и вновь осознала, что она имеет дело с невероятно коварными и мощными силами – вполне возможно, сверхъестественными.

– А осадок остался?

– Да. Тонкий слой почти прозрачного вещества. Я отправила образец в лабораторию. О том, был ли сделан анализ, мне не сообщили.

– Вы составили свой отчет в тот же день.

– Да.

– При аутопсии присутствовал кто-нибудь еще?

– Мой помощник. Чарли Уимс. Он пришел в ужас. Чарли очень любит научную фантастику и решил, что это инопланетное вторжение. Черт побери, я тоже так подумала.

– Он согласился с вашим отчетом?

– Поначалу – да. Но я ему сказала, что Бенедетта – моя племянница. И очень скоро… через пару часов… он отказался.

– А потом вас вынудили уйти. Когда?

– На следующий день. Предложили уйти с выходным пособием или быть уволенной. Выбор небогатый.

– А где теперь Чарли Уимс?

– Его повысили. Он занял мое место. Причем с удовольствием. – Она с трудом разжала руки, словно крепко стиснутые пальцы онемели. – Значит, этим занимается ФБР? Правда?

– Да, только негласно. Расследуем без лишнего шума. Прошу сохранить наш разговор в тайне. Надеюсь, вы понимаете почему.

– Люди начнут паниковать, все будут думать, что ими управляют, и не важно, так это или нет.

– Именно. Вы сказали что-нибудь мужу Бенедетты? Ее отцу? Матери?

Эмили отрицательно покачала головой:

– Нет. Это выглядело слишком ненормальным, слишком… ужасным. Сначала я говорила, что проводятся анализы. Потом сказала, что обнаружили опухоль мозга.

– Они не спрашивали, почему вы ушли с работы?

– Я объяснила, что слишком много времени проводила с покойниками. Такая уж работа: никто не понимает, почему ты за нее взялась, но всем ясно, почему ты ее бросила.

– А что с вами? Вы жили с этим восемь месяцев…

– Раньше у меня не было поводов нервничать. Теперь я нервничаю постоянно. Но сны об этом снятся все реже. – Она посмотрела на репродукции работ Кандинского: яркие, полные энергии, ничего не значащие формы. – Столько всего случается, мир так быстро движется вперед, ты смиряешься с тем, что раньше разбило бы сердце или свело с ума. Словно жизнь была каруселью, а теперь превратилась в «русские горки». – Она снова посмотрела на Джейн. – Я живу с этим знанием. Что еще я могу сделать? Но в глубине души я ужасаюсь.

– Я тоже. Мы все ужасаемся, – сказала Джейн, давая понять, что десятки агентов стремятся докопаться до истины. Она не могла дать этой женщине другого утешения, кроме лжи.

2

Несмотря на смену часового пояса, в момент приземления Натана Силвермана в Остинском аэропорту было еще утро. Он взял напрокат машину и выехал из города по автомагистрали номер 290. Поднявшись на плато Эдвардс, он стал видеть больше неба, чем земли, и хотя техасские долины по обе стороны от дороги терялись за горизонтом, с такой высоты они казались не слишком обширными.

За время службы в Бюро ему не раз приходилось работать по выходным. Но никогда прежде он не посвящал субботний день расследованию, в связи с которым еще не открыли дело.

И еще – он впервые заплатил за билет и машину из своего кармана, почти не надеясь на возмещение. Он даже не дал себе труда узнать, не отправляется ли в Техас один из принадлежавших Бюро самолетов «Гольфстрим V». «Гольфстримы» использовались для борьбы с террористами и во время операций, связанных с оружием массового поражения. Эти самолеты могли понадобиться для расследования событий в Филадельфии. И тем не менее три последних генеральных прокурора – в чьем подчинении находилось Бюро – нередко использовали «гольфстримы» для своих личных нужд, независимо от того, было это этично или нет.

Положившись на навигатор с его мягким голосом, Силверман сворачивал то в одну, то в другую сторону и наконец добрался до нужной ему подъездной дороги. На низких каменных столбах покоилась металлическая конструкция – нечто вроде арки – с надписью «ХОК». После этого навигатор замолчал.

Дорога шла между двух оград, над которыми время от времени нависали кроны дубов. Асфальтовое покрытие было положено на голую землю, на нем виднелись заплаты, – стихия делала выбоины и проводила новые границы дороги, разрушая ее по краям. За оградами простирались зеленые луга. Слева паслись коричнево-белые коровы, справа – овцы.

Двухэтажное, обитое белой вагонкой здание стояло в тени древних дубов, поодаль от других построек – севернее огромного сарая, южнее конюшен, над которыми нависали ветви деревьев. На усыпанной гравием парковке стоял пикап «Форд-500» и фургончик. Силверман поставил свою машину рядом с ними, поднялся на крыльцо и нажал на кнопку звонка.

День стоял теплый, но не жаркий, спокойный – однако это спокойствие казалось хрупким.

Он познакомился с Клер и Анселом Хок, родителями Ника, почти семью годами ранее, когда Ник и Джейн праздновали свадьбу в Виргинии, и сомневался, что они помнят его.

Дверь открыла Клер – женщина лет пятидесяти, высокая, стройная и миловидная, с коротко стриженными седеющими волосами, в ботинках, джинсах и белой блузе.

– Мистер Силверман! Вы проделали неблизкий путь, из самого Куантико.

– Миссис Хок, я удивлен, что вы меня узнали.

– Мы думали, что вы позвоните или здесь появится кто-нибудь. Но чтобы вы собственной персоной… Я удивлена больше вас.

– Это ужасно – то, что случилось с Ником. Примите мои…

Она подняла руку, останавливая его:

– Я не люблю говорить об этом. Может быть, не буду говорить никогда. А вы, конечно, проделали такой путь не для того, чтобы выразить соболезнования. Входите.

Она провела его на кухню по комнатам тихого дома, расположившегося в тени деревьев. Большую часть обеденного стола здесь занимали гроссбухи и чеки.

– На мне бухгалтерская работа – я ее просто ненавижу. Если сегодня не закончу, буду плакать. Вам нужно поговорить с Анселом, но он в конюшне с ветеринаром. Захромала любимая лошадь.

– Вообще-то, миссис Хок, я бы хотел поговорить с вами обоими.

Она улыбнулась:

– В голове вертятся все эти громадные цифры. Сейчас из меня плохой собеседник. Не могли бы вы подождать Ансела на заднем крылечке? Он скоро придет. Хотите лимонада, воды, чаю?

Несмотря на любезное обращение, в ее манерах чувствовалась настороженность.

– Я бы выпил чаю, если это не слишком вас затруднит, – сказал Силверман.

Она достала бутылку из холодильника, проводила гостя на крыльцо и оставила в кресле-качалке вместе с чаем и подозрениями. Десять минут спустя из кухни на крыльцо вышел Ансел Хок. Силверман встал, недоуменно спрашивая себя, почему он удивляется при виде владельца ранчо в ковбойской шляпе.

Они пожали друг другу руки. Силверман спросил:

– Как лошадь?

Когда оба сели, Ансел ответил:

– Воспаление венечного сустава передней левой ноги. Успели вовремя, ничего необратимого. Доннер – хороший старый конь. Мы с ним много чего пережили вместе.

Ансел был крупным мужчиной с сильными натруженными руками и лицом, которое изваяли солнце и ветер.

– Хорошее здесь место, – сказал Силверман.

– Это правда, – согласился Ансел, – и все наше. Но вы ведь приехали не для разговоров о собственности.

– Да, но это неофициальный визит. Хотя дело может дойти и до официального. Я волнуюсь из-за Джейн. Не знаю, что она задумала.

Ансел сидел в профиль к Силверману, разглядывая двор и поля за ним. Не поворачивая головы, он сказал:

– Что бы она ни задумала, она все делает правильно. И сделает. Я же знаю, какая она.

Помолчав немного, Силверман спросил:

– А мальчика она у вас оставила?

– Нет, сэр, не оставила. Вам придется поверить мне на слово, но это правда.

– Мне сказали, что она боится за него.

– Если боится, значит не зря.

– Что может угрожать мальчику? Кто?

– Нам всем угрожает опасность в этом мире, мистер Силверман. Место, в общем-то, неспокойное.

– Я не смогу заступиться за нее, если она нарушает закон, мистер Хок.

– Она бы не стала просить вас об этом.

Силверман поставил недопитую бутылку с чаем на пол, рядом с креслом.

– Я ее друг, а не враг.

– Очень может быть. Ничего не знаю об этом.

– Я не смогу ей помочь, если не пойму, в какой помощи она нуждается.

– Уверен, если бы она считала, что вы в силах ей помочь, то связалась бы с вами.

– В Калифорнии она попала в нехорошую историю. Она во что-то влипла.

– Не знаю, что там в Калифорнии. Вам лучше судить, мистер Силверман. Это мне стоит выслушать ваши соображения, а не наоборот.

– Техасцы, – раздраженно бросил Силверман.

– Уже имели дело с нами, да?

– Несколько раз.

– Значит, вы были готовы к тому, что вас ждет разочарование.

Силверман поднялся, подошел к ограде крыльца и посмотрел поверх двора и бескрайних полей в сторону горизонта, такого далекого, что ему показалось, будто он стоит на берегу моря. Он родился и вырос в городе, и громадные бескрайние пространства вызывали у него беспокойство. Казалось, сила гравитации тут меньше и все, что не укоренилось в земле, может взлететь в громадное всеохватывающее небо. Не поворачиваясь к Анселу Хоку, он сказал:

– Ее мать умерла. С отцом она не в ладах. Кроме вас, у нее никого нет.

– Поверьте, мы с Клер волнуемся за нее. Мы любим эту девочку, как собственную дочь, – сказал Ансел.

– И что?

– Ко мне и Клер она не обратится, потому что опасается повредить нам. Может быть, по этой причине она не обратилась и к вам.

Силверман повернулся спиной к устрашающей бескрайности, лицом к хозяину:

– Вы хотите сказать, что она не доверяет Бюро?

Ансел Хок посмотрел на него ясными серыми глазами, напоминавшими капли дождя на кряжистом кедре.

– Присядьте, пожалуйста.

Силверман вновь уселся в кресло-качалку. Ни он, ни хозяин не раскачивались. В тишине стрекотали кузнечики, но других звуков почти не было слышно. Спустя несколько секунд Силверман сказал:

– Вы думаете о том, можно мне доверять или нет?

– Я думаю, мистер Силверман, так что дайте мне подумать. Джейн вас уважает. Только из-за этого вы все еще здесь.

Стайка поползней с взволнованными криками выпорхнула из ниоткуда, будто ворвалась в этот мир из какого-то другого, пролетела мимо крыльца и исчезла в гнездах и полостях огромного дуба у северо-западного угла дома, словно искала убежища, предчувствуя перемену погоды.

Наконец Ансел проговорил:

– Самоубийство Ника не было самоубийством.

– Но Джейн сама нашла его, и судмедэксперт…

– Число самоубийств начало расти в прошлом году. Уровень уже повысился на двадцать с лишним процентов, – прервал его Ансел.

– Оно колеблется, как и число убийств.

– Никаких колебаний. Падения не происходит. Ежемесячный рост. Уходят такие люди, как наш Ник, у которых нет причин делать это.

– Самоубийство есть самоубийство, – сказал Силверман, нахмурившись.

– Но не тогда, когда людей подталкивают к нему. Джейн начала расследовать это, методично, как всегда. И вот они пришли к ней в дом и пообещали похитить и убить Трэвиса, если она не бросит это занятие.

Его слова ошеломили Силвермана – он совсем не ожидал услышать такой параноидальный бред от рассудительного техасца.

– Они? Кто такие «они»? – спросил он.

– По-моему, именно это и хочет выяснить Джейн.

– Простите меня, но если я не склонен к самоубийству, никто не заставит меня…

– Джейн не лжет, разве что отвечает ложью на ложь. Но это не наш с ней случай.

– Я не сомневаюсь в вашей правдивости.

– Без обид, мистер Силверман, но мне все равно, что вы обо мне думаете. – Он поднялся. – Я сказал вам все, что мог. Либо вы займетесь этим, либо нет.

Силверман, поднявшись, сказал:

– Если вы знаете, как связаться с Джейн…

– Мы не знаем. Суть в том, что она никому не доверяет в вашем Бюро. Может, и вам не стоит никому доверять. Если хотите, приходите к нам со всеми своими агентами, юристами и ангелами ада, но больше вы здесь ничего не узнаете. А теперь я буду вам признателен, если вы уйдете, но только не через дом – обойдите его, пожалуйста.

И Ансел Хок закрыл дверь на кухню у себя за спиной.

Силверман спустился с крыльца и пошел вокруг дома, пытаясь понять, в какой момент он ошибся и потерял расположение Ансела с его техасской любезностью и естественными манерами, из-за чего он казался предельно, чуть ли не преувеличенно вежливым. Он решил, что Ансела Хока оскорбило не недоверие к сказанному им, а то, что Силверман усомнился в подлинности слов его невестки. «Вы можете сомневаться в моих словах, – словно говорил техасец, – но если вы усомнились в словах Джейн, нам больше не о чем разговаривать».

Когда он вышел к фасаду дома, под пронзительно-голубым небом неожиданно задул ветер. Резкий порыв, казалось, пронес мимо Силвермана солнечный свет и промчался яркой рябью по полям. Это произошло потому, что задрожали тени от затрепетавших дубов и – намного выше – от скопления перистых облаков, подхваченного воздушным потоком и вызвавшего стробоскопический эффект.

Глядя в сторону горизонта, Силверман пожалел о том, что находится в этом безлюдном, враждебном месте, а не в Александрии, вместе с Ришоной, в окружении тесно поставленных домов.

3

Джейн спешила на юг по федеральной трассе номер 405, признательная за то, что машин так немного. У нее не было ничего, кроме неотчетливой идеи, которая пришла в голову предыдущим вечером, – сумасшедшей и бесшабашной, основанной на смутной догадке. Она пыталась выставить несозревший план в наилучшем свете, убеждая себя, что вовсе не действует на основании смутной догадки, а руководствуется собственной острой интуицией и цепкой памятью, которая не упускает даже самых нелепых фактов, схватившись за них однажды. Но она не имела склонности к самообману и не могла отрицать, что мчится в Сан-Диего, потому что пребывает в отчаянии.

Из того, что она узнала от доктора Эмили Джо Россмен, ее больше всего встревожило не образование паутины – системы управления – в мозгу Бенедетты Ашкрофт, а то, что эта паутина исчезла за считаные секунды, не оставив почти никаких следов, кроме того, что зафиксировала камера морга.

Но в нынешние времена, когда цифровые фотографии легко подделать, лишь немногие полагались на старую максиму: «Слова могут обманывать, но фотографии – никогда». Любая улика – кроме, возможно, ДНК – могла стать добычей фальсификаторов. Чтобы дело привлекло к себе всеобщее внимание, целая толпа сомневающихся должна была находиться в морге на протяжении той минуты, когда теменную часть черепа уже сняли, а имплантат Шеннека еще был виден.

И все это происходило в удивительный век, в странную эпоху, когда многие люди верили любой манипулятивной псевдонаучной белиберде, опасались всевозможных концов света, но в то же время отрицали простые, доходчивые истины. Даже если показать миллионам людей механизм управления, который привел Бенедетту Ашкрофт к самоубийству, большинство их, возможно, отвернутся от истины и предпочтут опасаться чего-нибудь не настолько страшного – например, неминуемого нашествия инопланетян, которые уничтожат нашу цивилизацию.

Джейн всю жизнь была оптимисткой. Но после пережитого за последние сутки она подумала, что, возможно, мчится к небытию, что в Сан-Диего ее ждет только разочарование, глухая стена, в которую она врежется на полной скорости.

В Сан-Хуан-Капистрано, перед тем как свернуть на федеральную трассу номер 5, она зашла в магазин «Мейлбокс плюс» и купила два больших мягких конверта, клейкую ленту и черный маркер. Оказавшись на парковке, она проехала в дальний угол, где засунула тридцать тысяч овертоновских долларов в первый конверт и столько же – во второй. Конверты были самозаклеивающимися, но она закрепила их еще и лентой, после чего написала на первом «ДОРИС МАККЛЕЙН» и адрес. Дорис, замужняя сестра Клер и тетушка Ника, жила в шестнадцати милях от ранчо Хоков. Второй конверт Джейн адресовала Гэвину и Джессике Вашингтон: она доверила им своего ребенка и уж тем более могла доверить деньги.

В свое время, изъяв солидную сумму у плохих парней в Нью-Мексико, Джейн отправила деньги Дорис и супругам Вашингтон, на тот случай, если они понадобятся ей в будущем. Тогда, как и теперь, она не вложила в конверты никакой записки. Определить отправителя было нетрудно: обратный адрес совпадал с адресом получателя, а имя отправителя, Скутер, было кличкой любимой собаки Ника, с которой тот не расставался все свое детство.

Джейн вернулась в «Мейлбокс» и заплатила за отправку обоих конвертов. Шестьдесят тысяч, доставшиеся от Овертона, она оставила на текущие расходы, рассчитывая использовать их с толком.

Сначала она решила остановиться в Сан-Хуан-Капистрано, чтобы отослать конверт Дорис Макклейн и собственноручно доставить тридцать тысяч Гэвину и Джесс, чей дом находился всего в часе езды. Но она не отважилась ехать туда в своем нынешнем состоянии. Она всегда была оптимисткой, но сейчас почти прониклась убеждением, что это последняя возможность увидеть сына и сказать ему, что она любит его. Желание видеть его было невероятно сильным. Но она знала, насколько чувствителен Трэвис, насколько он склонен к интуитивным прозрениям на свой манер, не меньше, чем она – на свой. Он почувствует ее страх, поймет, зачем она приехала, и после расставания окажется еще более расстроенным, чем до ее приезда.

Она сидела в машине, на парковке, сжимала в руке камею из мыльного камня и гладила большим пальцем резной профиль, – вероятно, то же самое делал Трэвис, думая о ней, как она теперь думала о нем. Довести Джейн до слез было нелегко, но на некоторое время мир перед ее глазами стал размытым.

Протерев глаза, она сунула камею в карман, завела двигатель и поехала в библиотеку, следуя инструкциям продавца из магазина. Зная адрес, который назвал Овертон, она осмотрела с помощью сервиса «Гугл Эйч плэнет» ранчо Шеннека в долине Напа, уделив особое внимание будке у ворот и участку вокруг основной постройки.

Из библиотеки она поехала на юг по федеральной трассе номер 5, твердо решив до полудня попасть в Сан-Диего. Возможно, там ее ничего не ждало, но больше ехать было некуда.

4

Проделав немалый путь ради такого короткого разговора, Натан Силверман вернулся в аэропорт Остина задолго до рейса в Вашингтон. Заняв место близ своей регистрационной стойки, он продолжил читать книгу Эрика Ларсона «В саду чудовищ» – основанную на реальных событиях историю американской семьи, проживавшей в Берлине во времена прихода Гитлера к власти, – и вскоре с головой ушел в нее. Поначалу он даже не понял, что с ним говорят.

– Это ты? Боже мой, это же ты! – (Он решил, что обращаются к человеку, сидящему поблизости.) – Натан? Натан Силверман?

Сперва нависшее над ним лицо показалось Силверману незнакомым, но потом он узнал Бута Хендриксона. Бут работал в должности специального агента более десяти лет и за это время получил юридическую степень, а три или четыре года назад перешел из Бюро в Министерство юстиции.

– Нет-нет, не вставай, – сказал Бут, садясь рядом с Силверманом. – Остин – далеко не край света, но если двое старых псов из Куантико встречаются в столице Штата одинокой звезды[30]30
  Штат одинокой звезды – неофициальное название Техаса.


[Закрыть], значит мир и в самом деле невелик.

Бут Хендриксон, двигавшийся с хорошо усвоенным изяществом плохого, но усердного танцора, имел аристократическую внешность обитателя Новой Англии, хотя родился и вырос во Флориде, и лицо ястреба, притом что волосы его были подстрижены на манер львиной гривы. Будучи агентом, он носил сшитые на заказ костюмы и туфли, стоимость которых равнялась ипотечному платежу. Точно так же он был одет и сейчас.

Пути их часто пересекались, но работать вместе доводилось редко. К тому же Силверман вспомнил, что не очень симпатизировал Буту.

– Неплохо выглядишь. Юстиция, вероятно, идет тебе на пользу.

– Это место – какой-то водоворот амбиций, впрочем нет, не водоворот, а скорее болото. В любом случае плаваю я там неплохо.

Совершив этот акт самоуничижения, он тихо рассмеялся.

– Что привело тебя сюда? – поинтересовался Натан.

– Я только что прилетел. Увидел тебя, когда выходил из рукава. Нужно забрать мой багаж, если он не застрял где-то на восточном побережье. Я в отпуске. Сначала здесь, потом полечу в Сан-Антонио. Как поживает Ришона? Надеюсь, все в порядке.

– Отлично, спасибо. А твоя женушка? – спросил в ответ Силверман, так и не вспомнив, как ее зовут.

– Мы развелись. Только никаких соболезнований. Я сам предложил это сделать. Слава богу, детей мы не нарожали. А как твои, Натан? Как Джареб, Лисбет, Чайя?

Силверман почти не удивился, что Бут помнит их имена. Бут усердно запоминал такие вещи, чтобы позднее польстить знакомым, которые могли представлять для него ценность – вроде Силвермана. Он подчеркивал тем самым, что считает все это интересным и памятным.

– Все закончили колледж, Лисбет – в прошлом году.

– Все в безопасности, здоровы и готовы сдвинуть горы?

– Все в безопасности, здоровы и, главное, устроены.

Бут рассмеялся громче, чем того заслуживали слова Силвермана.

– Ты счастливчик, Натан.

– Я говорю это себе каждый вечер перед сном и утром, когда просыпаюсь.

Бут постучал пальцем по книге Эрика Ларсона, которую держал Силверман.

– Отличная вещь. Прочел года два назад. Есть о чем задуматься.

– Это правда.

– Есть о чем задуматься, – повторил Бут, потом посмотрел на часы и вскочил на ноги. – Пора бежать. Впереди неделя безделья.

Он протянул правую руку и, когда Силверман пожал ее, отпустил его ладонь чуть позже, чем следовало.

– Счастливчик, – повторил он и пошел прочь.

Силверман проводил взглядом Бута, который смешался с толпой пассажиров в вестибюле, а потом исчез в терминале. К книге Ларсона он вернулся не сразу.

Неужели человек вроде Бута будет отправляться в отпуск в костюме-тройке и галстуке?

Он не видел Бута года три и не был уверен, что узнал бы его на том расстоянии, с какого Бут разглядел его.

Только человек с памятью суперкомпьютера (а Бут не отличался такой памятью) мог вспомнить имена детей, и это было примечательно. Что касается Ришоны – да. С Ришоной Бут встречался пару раз. Но детей он никогда не видел. Джареб, Лисбет и Чайя. Эти имена слетели с его языка так, словно он заучил их час назад.

Теперь Силверману показалось, что, когда Бут называл их имена, его взгляд стал резче, а голос зазвучал по-иному. С ноткой торжественности.

Может быть, долгие годы службы в Бюро сделали Силвермана слишком подозрительным. Или паранойя немногословного Ансела Хока оказалась настолько заразительной?

«Все в безопасности, здоровы и готовы сдвинуть горы?»

Обычно люди спрашивают, здоровы ли дети, счастливы ли они. Странно, когда человек задает вопрос об их безопасности.

В его памяти снова зазвучал голос Бута: «Есть о чем задуматься. Есть о чем задуматься».

Силверман посмотрел на книгу, которую держал в руках.

Он спросил Бута, что привело того в Остин, но сам Бут не стал ничего спрашивать, словно знал, что́ Силверман делает здесь.

5

Бесплатная столовая, та самая, которой он собирался подарить сорок долларов, полученных от Джейн, оказалась всего в квартале от библиотеки в Сан-Диего, где она впервые увидела его пятью днями ранее. Библиотекарь объяснила, как туда пройти.

Столовая размещалась в доме, который раньше принадлежал одному из клубов братства. Буквы с названием клуба были удалены с известнякового фасада, но их призраки – светлые очертания на фоне более темного камня – остались. Новая, простая вывеска гласила: «КРАСНЫЙ, БЕЛЫЙ, СИНИЙ И ОБЕД». Чтобы никто не подумал, что получит один только обед, ниже висела пояснительная надпись, обещавшая три плотные трапезы в день.