Текст книги "Нищая невеста (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

18.

Джозеф немало удивил своего кучера, когда рано утром приказал везти себя не в Сити, как обычно, а на Гарден-сквер. В глазах бесновался зеленый огонь, тон был груб, а руки теребили трость, что красноречивее всего говорило о том, что хозяин в бешенстве.

И в хорошем-то настроении тот был не склонен к разговорам. Теперь же старый Чак решил за лучшее молчать и не высовываться. Не хотелось бы ему на склоне лет, чтоб тот прошелся по его спине этой тяжеленной штуковиной. Хозяин так, конечно, никогда не делал. Кричать – кричал, увольнять – увольнял, и требовал сверх меры, был груб, вспыльчив и зол, но чтоб бить – никогда. Но все бывает впервые. Вон, например, мистер Арнольт забил до полусмерти садовника, а ведь таким приличным человеком казался. Вот и Чаку не улыбалось стать тем «счастивчиком», кто впервые узнает, насколько тяжела рука хозяина.

Замотавшись в длиннющий шарф, связанный заботливой рукой Мэлли, он скомандовал лошадкам:

– Трогай, Ари! Давай, Пру!

Это были его любимицы. Две прекрасные чистокровки гнедой масти, похожие друг на друга как две капли воды. Обе умнее иных людей. Обеих он любил почти также нежно, как и Мэлли. Лошади лучше людей, никогда зла не причинят. А что взбрыкнут или укусят, так думать нужно – к каждой божьей твари свой подход надобен.

Мысли опять вернулись к дочери. Он посылал ей почти все жалованье, да только не просто ей, бедняжке, свести концы с концами. С тех пор, как выгнал ее прежний хозяин мистер Кру, вдову с двумя малыми и третьим на подходе, прижитым от него же, так и совсем дела плохи стали. Уж она его умаляла, в ногах, говорит, ползала, а только все одно – оттолкнул ногой на стылую землю и мимо прошел.

«Чтоб к вечеру духу твоего тут не было» – сказал он ей и словом грубым обозвал.

По морщинистой щеке побежала слеза. Опомнившись, он быстро вытер ее пушистой необъятной перчаткой, тоже связанной дочерью. Уж какая она у него мастерица – и вяжет, и кружево плетет, и даже шить умеет. Ну, за что ей такая нелегкая судьба?

Ронни, зять его, любил бывало поколачивать ее, особливо, когда выпьет. Сам Чак ни разу на жену-покойницу руки не поднял, но все мужья это делают, чтоб жена справной была, послушной. Но думалось ему, что Мэлли достается чуточку больше, чем это надобно. Один раз он ей синяк под глазом оставил, в другой – выбил зуб. Неужто они с Энн так плохо ее воспитали, что она совсем уж никудышной женой стала.

Когда он помер, упокой Господь его душу, у него словно гора с плеч свалилась. Не пришелся ему Ронни по сердцу. Пропащий парень был, даром, что смазливый. Такие бабам нравятся, вот и его Мэлли на удочку попалась. Делать ничего не делал, ни на одной работе долго не задерживался, а все дружки да попойки.

Вдовство, да просит его Господь, пошло Мэлли на пользу. Удалось-таки устроиться ей в богатый дом камеристкой, несмотря на малышей двух и пяти лет отроду. Приняли ее ласково, платили справно. Дочь расцвела. Перестала быть затравленным кроликом, похорошела. Она могла еще раз выйти замуж. Чак уж не мог нарадоваться – думал, наконец-то удача ей улыбнулась. А только длилось это не долго.

Девчонка у них выросла красавицей. Стройна, статна, со всеми округлостями там, где им полагается быть. Веселого, неунывающего нрава. А что серьезна чуток – так оно и к лучшему. Рано за ум взялась. Огромные в пол-лица глазюки, веснушки. Пышные каштановые с рыжиной волосы вились, как у барашка, и были главным украшением. Вот они-то ее и погубили.

Смотрит, приходит она как-то черней ночи. Глаза запали, огонь в них потух. Тогда почувствовал, что беда приключилась, да Мэлли ничего не говорила. Привела внучат в свой выходной сердце стариковское порадовать, а на самой лица нет.

Долго отпиралась, а только, когда живот начал расти, призналась в беде своей. Хозяин дитя с ней прижил. Сначала посулами да обещаниями пытался добиться взаимности, после – угрозами, а когда и это не помогло, силой взял. Вскоре не сможет позор свой скрывать.

Кровью обливалось сердце старика от горя, да только делать нечего. Не она первая в такой беде, не она последняя. А он, маленький человек, куда он супротив такого богача, как мистер Кру?

Вышвырнули ее без рекомендаций и денег через полтора месяца. Чак и раньше помогал дочери. Нет-нет, да купит мальцам что-нибудь. Хозяин хоть и нравом крут, да только не жаден. А ему одному куда такие деньжищи-то? Да и что особливого нужно на старости лет? Одет, обут, сыт, в тепле – и ладно. Теперь и вовсе все до пенни Мэлли отдает, да только все одно – не хватает. Дочка без устали шьет, все руки себе иглой исколола, но куда там...

Квартирный хозяин не иначе, прознав про беду, задрал стоимость на комнатенку. Дочка думала уже в работный дом податься. Говорит, хоть крыша над головой будет да миска с похлебкой, хоть и с плохонькой, да горячей. Все равно не на улице с голоду помирать. Да только отнимут там малышей. Не положено, чтоб мальчики вместе с женщинами жили. Ежели третьим пацаненок родится, его тоже, как подрастет чуток, заберут. Да и как потом выбраться из работного дома-то?

По стариковской щеке побежала еще одна слеза. Стыдливым движением он смахнул ее. Совсем разревелся как баба на старости лет. Не гоже, коли об этом прознает мистер Эттвуд. Сраму не оберешься. А уж если и его уволят, точно они по миру вместе с Мэлли и мальцами пойдут.

Он и дочери запретил появляться в доме. Теперь сам к ним ходит.

Что же делать?

Хозяин несколько раз постучал по стене экипажа, подгоняя. Совсем не в настроении он сегодня. Зелеными глазами сверкает, рыжие волосы как пламя развиваются – дьявол, а не человек. И нрав таков же. Прости Господи.

За невеселыми раздумьями, Чак подъехал на Гарден-сквер. Едва приехали, как хозяин, не дожидаясь, когда карета окончательно остановится, выскочил из нее и метнулся к дому, опасно размахивая своей палкой. Ох, не хотелось бы ему встать у него на пути. В таком бешенстве он и не видел его никогда.

19.

– Куда вы? Вам туда нельзя! – верещал дворецкий, делая жалкие попытки не пустить Джозефа внутрь дома.

Напускная спесь мигом слетела с него. Он и так-то раздражал, а сейчас он был готов его стукнуть.

– Отвали! – бросил мужчина, неожиданно для самого себя переходя на кокни.

Но тому хватило ума так некстати проявить усердие и стеной встать на проходе.

– Убирайся, – рявкнул Джозеф ему, демонстративно поигрывая тростью.

Оказывается, если повертеть ею в руках, до некоторых тугодумов быстрее доходит, что от них требуется. Нет, нет, пускать в ход ее вовсе не обязательно, достаточно просто повертеть в руках. Хотя, если честно, продлись эта неприятная сцена еще несколько минут, и кто знает…

– Я вызову констебля, – взвизгнул побледневший дворецкий и поспешил скрыться, – Вам просто так это с рук не сойдет!

Смешно переставляя коротенькие, жирные ножки он кинулся на улицу, чтоб привести помощь. Оказывается, если он не строит из себя не бог весть что, и с него спадает спесь, он так забавен.

По счастью на пути ему больше никто не попадался. Было бы обидно нарваться на еще одного болвана. Болваны вообще сильно усложняют жизнь. К примеру, впусти его дворецкий по-хорошему, не было бы этой безобразной сцены и не пришлось бы сейчас этому дураку нестись по холодной промозглой улице в поисках констебля. Но тот решил по-своему.

Один болван испортил утро, другой – вечер.

Он добрался до комнаты Чарли за считанные минуты. В этом доме ему случалось бывать настолько часто, что он превосходно ориентировался в обстановке. Нужная спальня располагалась на втором этаже в правом крыле. Войдя внутрь, он притворил за собой дверь, в несколько прыжков преодолел расстояние до окна и резкими, размашистыми движениями убрал тяжелые портьеры, впуская свет. Но и это не помогло. Его приятель, если ему еще можно так называться, гулял где-то всю ночь и вернулся едва ли пару часов назад. В комнате было не продохнуть от густого запаха виски. На столике у кровати стоял полупустой графин и стакан.

Подойдя к спящему, Джозеф резким движением сдернул одеяло и ощутимо стукнул тростью по плечу.

– А, что… – сонно застонал молодой человек, – Портер уже пора?

– Просыпайся, болван, – для верности он потряс его за плечо.

Голова приятеля моталась из стороны в сторону.

– Джо? Это ты? – опять застонал он, – Что ты здесь делаешь?

– Поднимайся! – рявкнул он ему.

– А? Что? Ничего не понимаю. Черт! Как же болит голова, – он застонал и прислонил руку ко лбу, – Будь другом – налей мне выпить.

– Ну, разумеется, время почти девять утра, а ты до сих пор трезв, – ядовито ответил ему приятель, но все-таки подал требуемое.

– Пф, если бы ты начинал свой день с выпивки, глядишь, перестал бы быть таким злым, – молодой человек жадно опустошил стакан и жестом попросил снова его наполнить, – Я спросонья подумал, что это сам дьявол явился. Не хватает только огня и дыма, – он жадно сделал еще один глоток.

– Хватит кривляться! Что за представление ты вчера устроил? – несмотря на злой тон, раздражение стало утихать.

Чарли обладал потрясающим свойством – на него невозможно кричать или долго злиться. Все равно, что ругаться с маленьким ребенком. Тот лишь непонимающе смотрит, гадая, почем же так шумят.

– О чем ты? Из театра мы уехали к мадам Жюли, но там я был паинькой, – он облизнул губы, вспоминая, не разнес ли бордель в пьяном разгуле, как за месяц до этого сделал Потс.

В памяти неохотно отпечатались следы его ночных увеселений, но вроде бы ни погрома, ни скандала не было. А раз так – значит не о чем беспокоиться.

– Я не о том, болван!

– Воу-воу, полегче на поворотах, – удивительно миролюбиво ответил виконт, – Мне, конечно, все равно, но иной излишне чувствительный хлыщ уже швырнул бы тебе в лицо перчатку.

– Ты слишком труслив для этого.

– Это правда, – ответил молодой человек, нисколько не обидевшись, и сделал еще один глоток, – К тому же, эти дуэли – сомнительное удовольствие. Вставать в такую рань, куда-то долго ехать. Нет-нет. Это не по мне. Так и что заставило тебя притащиться сюда в такую рань?

– Я требую, чтоб ты оставил в покое мисс Уоррен! – молодой человек хищно сверкнул зелеными глазами.

– Ах вот оно что! – Чарли патетично закрыл лицо свободной рукой, – Между нашей суровой мужской дружбой встала женщина!

– Хватит! – оборвал его Джозеф.

– Боже! Какой же ты зануда. Да не нужна мне твоя мисс Уоррен.

– Тогда что ты вчера устроил? – со злобой спросил Джозеф, прокручивая в голове еще раз события вчерашнего вечера.

– А? Что? О чем ты?

– Не ты ли предлагал мисс Уоррен бежать с тобой, бросив дурака Эрнесто?!

– Ах, вот ты о чем? – Чарли сделал еще глоток и откинулся на белоснежные подушки, – Сразу видно, что ты редко бываешь в свете. И потом, ты был бы оскорблен – не приударь я слегка за ней. Ну же, признай, что ценность мисс Уоррен стала выше с тех пор, – беззаботно отмахнулся виконт от своего приятеля.

Глаза того горели злым зеленым огнем. Он в самом деле напоминал дьявола, а огненные волосы лишь дополняли сходства. Джозеф схватил Чарли за ворот ночной сорочки и притянул к себе.

– Ты на волосок от смерти, – угрожающе прошипел он и для верности легонько встряхнул.

– Отпусти меня! Сумасшедший, – крикнул виконт, расплескивая содержимое стакана, и ударил приятеля по рукам, – задушишь!

Джозеф нехотя разжал руки.

– Я слишком дорожу дружбой с тобой и больше даже близко не подойду к мисс Уоррен. И даже не вызову тебя на дуэль. Но что ты сделаешь с остальными?

– С остальными? – от удивления мистер Эттвуд перестал теребить трость, – Что ты имеешь в виду?

– Между прочим, если бы ты не бросил друзей, то был бы в курсе, что весь Лондон судачит о вашей связи. Мои друзья спорят, чем она тебя прельстила, и гадают о скрытых достоинствах, – Чарли двусмысленно ухмыльнулся.

– Так передай своим друзьям, чтоб они даже смотреть не смели в сторону мисс Уоррен, иначе будут иметь дело со мной, – зловеще ответил Джозеф, опять мигом выходя из себя, – И с ними я не буду таким покладистым, как с тобой.

– Так ты влюблен в нее? – молодой человек в изумлении посмотрел на приятеля.

– Это тебя не касается, – огрызнулся тот.

– И когда же свадьба?

– Ты не будешь приглашен!

– Ты только что обидел меня до глубины души, – патетично воскликнул молодой человек и замахал руками, – Все, все, я не буду больше подходить близко к мисс Уоррен! Даже смотреть не буду на нее! Даже, если попросишь, даже если от этого будет зависеть моя жизнь!

– Чарли, ты любой разговор превращаешь в балаган. Я тебя предупредил, – яростно сверкнул глазами Джозеф.

На лестнице послышался шум.

– Сюда, сюда, – надрывался дворецкий, ведя с собой, по-видимому, помощь.

Через секунду его лысеющая голова возникла в проеме, а мгновением позже в комнату ввалились двое констеблей.

– Вот он, вот! – верещал дворецкий, – Ворвался в особняк силой, чуть не убил хозяина!

– Поттер, что за шум ты поднял? – проговорил Чарли, недовольно морщась.

По-видимому, головная боль вернулась, усиливая похмелье. Глядя на мучения своего приятеля, Джозеф удовлетворенно улыбнулся, но тем не менее налил в стакан виски и протянул его Чарли.

– Милорд, вот этот человек сказал, что вас убивают. Это так? – сказал один из молодых людей.

Виконт сделал большой глоток виски и удивленно воззрился на вошедших, в эту минуту напоминая ребенка, который искренне не понимает, чего от него хотят взрослые.

– Что за чушь? Он мой друг. Это вы меня убиваете, – виконт картинно схватился за голову и застонал.

Констебли задавали еще какие-то вопросы. Дворецкий визгливо оправдывался, но Джозефу было все равно. Посчитав, что его присутствие больше не обязательно, он вышел на улицу и уехал в Сити.

20.

Эмили теребила носовой платок, сидя перед камином и уставившись на пламя. Она ожидала скорого приезда мистера Эттвуда, хотя так и не придумала, что же ей делать.

Всю жизнь ей внушали, что невинность и благочестие – лучшие женские добродетели. И, наверное, сложись все иначе, до конца жизни она пребывала бы в уверенности, что так оно и есть.

Не промотай отец состояние, какой-нибудь не слишком разборчивый молодой человек или вдовец в конце-концов сделал бы ей предложение. Это среди столичной аристократии у нее не было шансов, а в деревне да с хорошим приданным шанс, хоть и небольшой, все же был. Выйдя замуж, она продолжила бы вести жизнь благовоспитанной, приличной леди. А может, в самом деле осталась бы старой девой, а те, как всем известно, особенно строги в вопросах морали.

С детства ее убеждали, что бедняки сами виноваты в своих бедах, и единственно лень и глупость мешают им разбогатеть. Что Ее Величеством даже для самых недостойных подданных организованы работные дома, где те могут работать на благо общества, искореняя свои пороки, а взамен получить крышу над головой да миску похлебки. Но эти бедняки слишком ленивы и глупы, чтобы оценить ее милосердие.

Они просто не умеют быть благодарными! – говорили ей леди, собирая пожертвования.

Но хуже всех женщины, родившие дитя вне брака. От них вовсе надлежало держаться подальше, дабы не уподобиться одному из этих лживых и порочных созданий. Они не достойны ни помощи, ни сострадания. Настоящие суккубы в человечьем обличии.

До недавнего времени Эмили свято верила в эти глупости и, не задумываясь, подвергла бы остракизму любого, совершившего подобный грех. Даже собственное незавидное положение не смогло пошатать ее уверенность в этих постулатах, служивших самой основой отношений в обществе, к которому она принадлежала с рождения.

Но, видимо, Джозефу удалось в ней что-то поменять. Хоть и не до конца, поскольку, едва услышав постыдный рассказ конюха, Эмили хотела было броситься к мистеру Эттвуду и потребовать увольнения старого слуги. Благовоспитанной, приличной леди ничего делать в обществе развратной женщины и ее родителя, не сумевшего научить дочь целомудрию и скромности.

Она поджала губы, совсем как делала это служившая у них одно время гувернанткой мисс Пруденс, на редкость унылая старая дева, и уже готовилась было отчитать старика, но вовремя умолкла. Тот теребил в руках и без того мятую шляпу, кутался в шарф, молча ожидая ее приговора и уж совсем не походил на глупого лентяя, по скудоумию своему запустившего дочь.

Стыдясь первого порыва и стараясь загладить вину, она попросила Чака отвезти ее к дочери. Тут же пожалела об этом, но робкая надежда, промелькнувшая на старом морщинистом лице слуги, не позволила пойти на попятный.

Всю дорогу она ругала себя за несвойственную горячность, ожидая увидеть грязное, покосившееся жилище и оборванную женщину, вроде тех, что иногда посещали их дом. Тяжело было прощаться с привычками, внушенными с детства, и потому в глубине души она даже надеялась, что все окажется именно так. Тогда можно будет выбросить из головы этот эпизод и больше не думать о нем.

Район, куда они приехали, был даже хуже, чем тот, в котором теперь жила она. Рабочие, оборванцы, уличные торговки, грязные дети смешались в один пестрый, шумный, полноводный поток, растекаясь по улице. Шум доносился с мануфактуры. В воздухе отчетливо чувствовался запах чего-то тухлого и помоев. Прошедший недавно дождь переполнил выгребные ямы и под ногами теперь противно чавкало.

Выходя из экипажа и бросая несколько монет своре знакомых мальчишек, чтоб приглядели за лошадью, Чак посетовал, что Мэлли придется искать другое место, ближе к порту, где, как не сложно догадаться, будет еще хуже. Зато аренда там дешевле да и мальчишкам будет проще найти работу, чтоб помогать матери. С изумлением воззрившись на мужчину, думая, что ослышалась, Эмили впервые осознала, как тяжела жизнь иных обитателей Лондона. Именно об этом говорил ей раньше Джозеф, да только она не верила ему.

По крошечной закопченной лестнице они поднялись наверх. Маленькая комнатенка под самой крышей, в которой ютилась женщина с детьми, в сравнении с грязной обстановкой на улице и в доме, была хоть и бедна, но опрятна. Их встретили двое чистеньких мальчишек, выглядящих здесь настолько чужеродно, насколько это вообще было возможно. Увидев их голодный взгляд, обращенный на деда, Эмили пожалела, что явилась так внезапно и с пустыми руками.

Даже чопорные дамы из благотворительного общества навещали бедняков, принося что-то с собой. Обычно, правда, это были небольшие духовные брошюры, призванные наставить их на путь истинный. Как же глупа она была раньше, соглашаясь, что голодающим беднякам духовная пища нужнее физической.

Мэлли была измождена до крайности. Щеки ввалились, тени залегли под глазами, черты лица заострились. Она шила до их прихода, хотя света из единственного крошечного оконца было явно недостаточно.

Украдкой девушка разглядывала дочку конюха, невольно сравнивая с теми ужасными женщинами, с которыми теперь водил дружбу ее отец, но та разительно отличалась от них. Вместо размалеванной, вульгарно разодетой девицы ее встретила скромно, даже аскетично одета молодая женщина, обвинить которую в распутстве мог бы лишь отъявленный ханжа. Сдержанные манеры добавляли облику серьезности.

В изумлении она бросила быстрый взгляд на круглый живот, скрытый свободным платьем. Никогда раньше ей не приходилось видеть женщин, явно ожидавших дитя. Беременность считалась неприличной, поскольку наглядно демонстрировала греховность супругов, посмевших вступить в физическую связь. А потому, едва женщина понимала, что находится в деликатном положении, она почти не покидала пределов собственного дома, заточенная там, словно совершила что-то постыдное.

Единственной легкомысленной деталью в облике женщины были вьющиеся, сверкающие медью волосы, нет-нет, да выбивающиеся из строго пучка. Но так разве есть ее вина в том, что Господь наградил ее такими волосами? И если она виновата в своем положении, то какое же тогда наказание понесет мистер Кру, виновный не меньше ее? А что ожидает малыша, который еще не родился? Или вот этих вот двух мальчишек?

От столь крамольных мыслей на мгновение стало дурно. Уж не заразилась ли она греховностью, как предупреждали ее дамы из благотворительного общества?

«Вроде, нет», – была вынуждена признать она.

Даже при всем ханжеском воспитании девушке были не чужды сострадание, кроме того собственное незавидное положение и влияние Джозефа позволили ей иначе смотреть на этот мир, медленно избавляясь от прежних предрассудков.

Они пробыли совсем недолго. Эмили видела, что Мэлли бросает нетерпеливые взгляды на гостей и взволнованные – на куски ткани, разложенные на сундуке. Хорошее воспитание не позволило выставить не званных гостей прочь, хотя по всему выходило, что они ей помешали. Прекратив эту глупую проверку и злясь на себя, Эмили заторопилась уехать. Уже позже выяснилось, что Мэлли не успевала дошить последнюю сорочку в срок, а это сулило очередной штраф.

Визит оставил тягостное впечатление. Сидя в экипаже, девушка никак не могла выкинуть из головы эту историю, но и не представляла, что же делать. Воспитание и привычки все еще твердили о том, что нужно забыть про Мэлли, предоставив ей самой разбираться с трудностями, но все ее существо и опыт последних недель противились этому. Решение не пришло и тогда, когда, сидя в кабинете, она наблюдала за танцующими языками пламени в камине, а до прихода Джозефа оставались считанные минуты. Наконец, когда на подъездной дорожке раздался шум прибывающего экипажа, она тяжело вздохнула, приняв наконец решение, и поспешила вниз.

Она все расскажет мистеру Эттвуду, а, если тот решит, что она слишком испорчена и более недостойна его общества, так тому и быть. По крайней мере она не сможет в будущем упрекнуть себя в том, что могла помочь несчастной опозоренной вдове и двум ребятишкам, и равнодушно прошла мимо.