Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Петербург. Зимний дворец

29 января 1725 года

– Замените эту воду, – громко приказал я, не оборачиваясь. – И принесите другую, с лимоном. А ещё… – я повернулся к дверям, – проверьте, откуда именно её набирают. Всю еду, что готовили для меня, и ту, что будут готовить – под строгий надзор. Каждое блюдо пробовать в присутствии караульного.

Василий Суворов, стоявший в дверях, недоуменно вскинул брови.

– Ваше величество, так ведь вкушают еду вашу… – начал было он.

– А ты, Суворов, лично удостоверься! – перебил я его, и мой голос зазвенел сталью. – И передай всем: я не просто занемог. Меня травили. И я намерен выяснить, чья это была рука.

Пусть думают, что я параноик. В моей прошлой жизни говорили, что если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят. Хемингуэй тоже не на пустом месте беспокоился о слежке. Все считали, что писатель выжил из ума, а после выяснилось, что ФБР действительно вело слежку. В политике паранойя – это форма гигиены.

Меншиков уже сидел на кровати, и его взгляд был прикован ко мне. В нем не было вызова – там была мольба, смешанная с глубочайшим потрясением, обидой. Он явно не понимал, откуда у меня такие познания о его тайных счетах. Для него я сейчас становился кем-то вроде пророка или демона, видящего сквозь стены и время. И это было мне на руку.

– И что будет тогда со мной? – хрипло спросил ворюга.

Я выдержал паузу. Мне хотелось, чтобы он прочувствовал каждую секунду своего падения. Моя совесть, терзаемая слабостью этого тела, требовала хоть какой-то компенсации.

– Если вернёшь всё до копейки… разрешу оставить дом под Москвой. Один. И генеральское жалованье. На хлеб с маслом хватит, на икру – уже нет. «Светлейшего» я у тебя забираю. Какой ты светлейший, Данилыч? Ты на тёмной стороне заигрался. Ты ведь понимаешь, что за это я тоже спрошу с тебя?

– Икру? – почему-то именно это вычленил Меншиков.

Мда… Икра нынче ну никак не показатель достатка.

– Вкушал ты когда икру заморскую, баклажанную? – спросил я и окончательно уничтожил понимание Алексашки что вообще про исходит.

Я подошел к нему вплотную. Меншиков попытался встать, но я оказался быстрее. Моя рука, еще дрожащая от недавней слабости, но подстегиваемая адреналином, вцепилась в его расшитый воротник. Я рывком подтянул его к себе, заставляя этого некогда всесильного временщика встать на носочки.

– Ты думал, я – тот, кого можно водить за нос? – прошипел я ему в самое лицо, чувствуя запах страха и пота. – Ты ошибся, Данилыч. Очень сильно ошибся. И теперь ты будешь выгрызать свое право на жизнь, выполняя каждое мое слово. Ты станешь моей ищейкой, которая будет искать чужие деньги с тем же рвением, с каким прятала свои. Сперва ты сдашь всех, кто был с тобой, кто дела вел дурно, воровал. Понял ли ты меня?

Я посмотрел на свои костяшки. Кожа на них лопнула, выступили капельки крови. Тело было слабым, и даже один точный удар отозвался тупой болью в суставах. Но эта боль была отрезвляющей. Она напоминала, что я еще жив, что я здесь и я действую.

– Яви милость, государь, ударь, убей своей рукой, но только не проси о чем не смогу тебе поведать.

Слова Меншикова о «милости» через побои вызвали у меня приступ глухой тошноты. Это рабство, впитанное с молоком матери, эта готовность целовать сапог, который только что выбил тебе зубы – вот что было истинной болезнью этой дворни, куда более страшной, чем любая лихорадка. Но сейчас мне было не до смены менталитета двора. Мне нужно было спасать границы.

– Умрёшь – значит, так тому и быть. Мёртвым ты мне тоже будешь полезен как назидание остальным, – отрезал я, отходя к столу. – Но лучше живи. Живи и грызи эту мерзлую землю, Данилыч.

Я взял перо, обмакнул его в чернильницу и, стараясь, чтобы рука не дрожала, быстро набросал несколько строк на листе плотной бумаги. Мой мозг лихорадочно выуживал из памяти всё, что я знал об истории освоения Сибири и Дальнего Востока. Нерчинский договор был позорным отступлением, мы потеряли Амур, так и не приобрели выход к океану. В моем времени это назовут «геополитической катастрофой». Сейчас это было просто кровоточащей раной на теле империи.

Но кто понимает это? Очень далеко ведь. А кругозор не такой уж и велик даже у самого опытного русского политика.

– Ваше величество… – Меншиков потряс головой, будто бы хотел все комплектующие под своей черепной коробкой сложить в нужную конструкцию. – Запутался я. Ты говоришь о том, чтобы сдал я все свое богатсво, опосля, кабы назвал всех, с кем воровал… А нынче? Амур? Река?

– Послушай меня внимательно, – я обернулся к нему. – Амур – это не просто река. Это хлеб для всей Сибири. Это путь к великому океану. Ты пойдешь туда не как ссыльный в кандалах, а как мой карающий меч. Соберешь все силы, чтобы встать там. Нужно? Заключишь договор с джунгарами. Нужно? С цинцами. Мне нужен результат.

Я подошел к нему снова, но на этот раз без агрессии. Взгляд мой стал холодным и расчетливым.

– Ты возьмешь с собой лучших инженеров, которых сможешь найти. Ты построишь там не просто остроги, а современные крепости. Артиллерию я тебе дам – ту, что ты сам закупал, самую лучшую. Джунгары? С ними веди тонкую игру. Обещай им союз против цинцев, но не давай им сесть себе на шею. Цинскому императору передай: Россия возвращается к своим берегам. И если они захотят войны – они её получат, но на моих условиях.

Я сделал паузу, вглядываясь в его лицо. Растерянность в глазах Меншикова постепенно сменялась чем-то другим. В нем просыпался старый авантюрист, тот самый «Алексашка», который начинал с продажи пирожков и закончил возведением городов. Масштаб задачи его пугал, но и пьянил. Дать ему Нерчинск – это всё равно что дать голодному волку целое стадо, но привязать волка на очень длинную и прочную цепь.

– Инструкции по сельскому хозяйству и постройке укреплений я дам позже, – продолжил я. – Ты получишь их перед отъездом. А теперь – вон. С глаз моих. Пока я не передумал и не решил, что кол – это всё же более надежный инструмент управления. Ты решаешь, Алексашка. Жизнь? Но отдать наворованное. Смерть?

Меншиков низко поклонился, показав удивительную гибкость и растяжку. На этот раз в его движении было меньше театральности и больше тяжелого осознания реальности. Он пятился к двери, не смея повернуться ко мне спиной.

– Умру за тебя, мин херц. Но исполню волю твою, – обречённо сказал Меньшиков.

Когда дверь за ним захлопнулась, я буквально рухнул в кресло. Сердце колотилось где-то в горле.

– Суворов! – крикнул я, не узнавая собственного голоса.

Василий вошел мгновенно. Его лицо было бледным, он явно слышал часть разговора.

– Готов служить, ваше императорское величество.

– Меншикова под домашний арест. Никаких встреч. Никаких записок. Как начнет говорить, доложить мне. Не бить более. Так и передай в Тайную канцелярию. Ты лично проследишь.

Я посмотрел на воду с лимоном, которую мне уже успели принести. Прозрачная жидкость казалась мне сейчас жидким пламенем.

«Значит, Амур, – подумал я, закрывая глаза. – Если Меншиков сделает невозможное, у России появится шанс на столетие раньше стать великой тихоокеанской державой. А если нет… что ж, по крайней мере, он умрет далеко отсюда, не мутя воду в столице».

Но сейчас меня волновало другое. Кто-то в этом дворце решил, что Петр Алексеевич зажился на этом свете. И этот «кто-то» всё еще был здесь, прятался за портьерами, улыбался в поклонах и, возможно, уже готовил новую порцию яда.

Паранойя? Нет. Это была обычная операционная среда для аудитора, попавшего в самый коррумпированный и опасный «холдинг» в истории. И я собирался провести в нем полную зачистку. Сначала – физическую, а потом – кадровую.

* * *

Финский залив

30 января 1725 года

Два искренне ненавидящих друг друга человека стояли посреди бескрайнего ледяного поля, которым сейчас являлся замерзший Финский залив. Вокруг них колыхалось море повозок, саней и людей. Лошади тревожно всхрапывали, пуская из ноздрей густой пар. Дворовая челядь, охрана, откровенно крепостные мужики в тулупах – все эти люди переминались с ноги на ногу на колючем морозе. Казалось, по льду переселялся целый народ.

И вот посреди этой толпы, в центре кольца из саней и лошадиных крупов, стояли двое. Они не обращали внимания на гвалт. Они смотрели прямо в глаза друг другу.

– Бумаги! – не отворачивая взгляда и даже не моргая, хрипло потребовал Ушаков.

Ветер трепал полы его плотного плаща, но Андрей Иванович не показывал того, что продрог.

Петр Андреевич Толстой сухо усмехнулся. Он медленно, с демонстративной ленцой завел руку за спину. Стоящий позади слуга тут же вложил в его ладонь тугую кожаную папку, набитую плотными листами документов.

– Ну, держи, – с той же кривой усмешкой произнес старик, протягивая бумаги относительно молодому собеседнику.

В этом жесте скользила древняя, первобытная символика. Словно старый, одряхлевший вождь, которому перестали благоволить боги удачи, передавал свое копье молодому, матерому и голодному охотнику.

– Служи, Андрей Иванович. Но служи России. Отечеству нашему. И помни, что на одном-единственном человеке матушка Русь стоять не может. У нее опор поболе должно оставаться, – ровным, наставительным тоном произнес старый охотник, глядя на молодого.

Ушаков не слушал крамольные речи. Начиналась метель. Поземка уже мела по льду, а порывы ветра бросали в лица людей мелкие ледяные осколки, секущие кожу до красноты. Решать нужно быстрее. И Андрей Иванович, игнорируя стужу, жадно перехватил папку и принялся торопливо листать документы, защищая их от ветра полой плаща.

– Здесь всё? – резко спросил Ушаков, вскинув глаза.

Толстой медленно покачал головой. Так старик осуждающе смотрит на суетливого внука: мол, я тебе здесь душу открываю, науку ценную преподаю, а ты не ценишь, всё торопишься.

– Всё, – коротко и глухо ответил Толстой. – Токмо и послушай меня…

– Да знаю я, Петр Андреевич, что ты хотел бы установить такую власть, чтобы советники управляли. Знаю…

– И что?

– А, ничего… Для тебя уже точно ничего, – хищно усмехнулся Ушаков.

Он, все еще уделяя больше внимания тому, чтобы ветер не вырвал из рук драгоценные листы, едва заметно кивнул. Так нынешний глава Тайной канцелярии подал знак своим людям. Одно короткое движение. Он сделал это небрежно – будто раньше никогда не клялся в верности и не был цепным псом того самого старика, что сейчас стоял напротив. Одним жестом он решил судьбу своего учителя.

– Ты обещал! – нечеловеческим, сорванным звериным криком взвыл Толстой.

С его лица мигом слетела маска философского спокойствия. Он слишком хорошо знал эту кухню и прекрасно понял всё, что сейчас произошло. Андрей Иванович Ушаков, нынешний глава Тайной канцелярии, только что подписал ему смертный приговор. Ему и всей его семье. Хотя семью, скорее всего, просто сошлют в кандалах туда, куда Макар телят не гонял. Сибирь большая.

Верные слуги Толстого, не дожидаясь приказа, насмерть сцепились с людьми Ушакова, когда те начали обнажать клинки и достали пистолеты. Лед под ногами захрустел от тяжелых сапог. В первые секунды было даже непонятно, чья берет – звенели клинки, люди с хрипом валились на промерзший наст. Но тут подоспел засадный полк.

Из-за заснеженных ледяных торосов, расположенных слева от толстовского каравана, лавиной выскочили конные гайдуки. Нереестровые казаки, которых в последнее время всё больше появлялось в Малороссии. Снег веером летел из-под копыт их лошадей. Они врезались в толпу безжалостным клином. Сабли сверкали в сером зимнем воздухе, разрубая людей от плеча до груди. Они рубили всех мужчин подряд, а женщин сбивали с ног таранными ударами лошадиных грудей, проходя сквозь караван без сожалений и сомнений.

Два бойца «молодого волка» быстро обезвредили ближайшего к Петру Андреевичу слугу.

А в это время Андрей Иванович Ушаков уже шагнул вплотную к Толстому. Жестким рывком он сорвал со старика соболиную шапку вместе с париком, обнажив седую голову под бьющим снегом. Схватил за воротник кафтана, рванул на себя и с силой приставил узкое лезвие ножа к пульсирующей шейной жиле.

– Поверь, Петр Андреевич, тебе даже будет так лучше. Умереть от моей руки, быстро и безболезненно, чем сгнить от пыток в царских казематах на дыбе, – зашептал Ушаков, словно бы торопливо оправдываясь перед своим учителем.

– Нет, не так… На дыбе я бы многое сказать и про тебя.

В этот самый последний момент где-то на дне его души действительно шевельнулись подголоски признательности за всю ту жестокую науку, которую преподал ему Толстой. У главы Тайной канцелярии появилось тягучее, не совсем понятное ему чувство неправильности происходящего.

Но Ушаков был профессионалом. Он умело, одним волевым усилием потушил эти жалкие угольки совести, что не позволяли сделать последнее движение кистью. А еще… Страх. Животный страх, что Толстой, если начнет говорить, то может сказать такое, что и Ушаков рядом на дыбу взойдет. Зачем такие риски?

– Ты хоть скажи мне, Петр Андреевич… – Ушаков чуть ослабил нажим стали.

Вокруг них хрустели кости, звенели сабли, гремели редкие, но оглушительные выстрелы из пистолетов. Люди хрипели, умирая на залитом кровью льду, но эти двое стояли в центре кровавого хаоса, словно бойня их абсолютно не касалась. Глядя в глаза человеку, которого собирался убить, Ушаков задал свой вопрос.

– Так вот скажи мне, а куда ты собирался уходить? Неужели по Финскому заливу хотел к шведу переметнуться? – жестко спросил Андрей Иванович.

Он задал этот вопрос не праздного любопытства ради. Ушаков уже просчитывал в уме, как будет писать отчет и о чем докладывать государю. Вокруг хрустели кости и звенела сталь, но глава Тайной канцелярии понимал: перебить абсолютно всех, кто находился в этом обозе, нельзя. За такую бессмысленную кровавую баню Петр Алексеевич обязательно спросит, а оправдываться Ушакову будет просто нечем. Ему нужны были четкие показания, конкретные обвинения, а не гора трупов.

– И не надейся, пёс, что я скажу, будто собирался уходить к шведу, – процедил сквозь зубы Толстой. – И ты ли заговорил про шведа? Словно бы я не знаю… А государь вообще знает, кто на самом деле готовил приговор его сыну? Все еще думает, что я? Зря… Я ведь только и грешен в том, что ленив оказался, что подписал все то, что ты принес. И нынче же ты меня убить возжелал. Какая ты дрянь, Андрейка…

Старик стоял на коленях. Острое лезвие ножа уже пропороло кожу на его шее, выпустив первую рубиновую каплю крови. Одно резкое движение кисти – и сонная артерия будет перерезана.

Но Толстой словно бы вообще не терял силы духа. Он держал спину ровно, всем своим видом показывая, что прожил яркую жизнь и оставил глубокий след в истории. Не успел он сделать лишь одного – не смог ввести в России правление «мудрецов». Совет, который, как он искренне считал, был способен стать самым честным и справедливым правительством. И в котором он, разумеется, видел себя на первых ролях. Петр Андреевич не собирался доставлять удовольствие своему бывшему ученику и умирать, моля о пощаде.

– Так куда ты шёл? – сухо переспросил Ушаков, чуть надавив лезвием.

Да, внутри все кипело у Андрея Ивановича. Мало кто знал, да никто по сути, кроме как Толстой, кто именно сделал все, чтобы был подписан приговор сыну Петра. Кто очернял Алексея, подсовывал ему нужных «болтунов». Зачем? Так вот за этим, чтобы в России не было четкого престолонаследия. И Толстой об этом знает, так как считал, что цели у них с Ушаковым одни – создать систему правления «мудрецов».

– Я собирался лишь отойти от Петербурга подальше, – дыхание старика клубилось паром. – А потом вывернуть на тракт и отправиться через Польшу в Священную Римскую Империю. Так что я, может, и предал государя… Но уж точно не вознамерился переметнуться к врагам России.

– А почему… – начал было задавать следующий вопрос Ушаков.

И тут же осекся. Внезапно он словил себя на мысли, что неосознанно тянет время. Что почему-то не решается сделать то самое, давно заученное и выверенное движение, чтобы закончить с этим делом и спешно отправиться во дворец на доклад к Петру Алексеевичу.

Хватит оттягивать неминуемое.

Словно скальпель в руках хладнокровного опытного хирурга, нож Ушакова без надрыва и особого усилия, одним коротким скользящим рывком сделал глубокий порез точно в нужном месте.

Темно-бордовая, густая кровь толчками стала выплескиваться из разорванной вены, заливая воротник кафтана. Толстой судорожно дернулся, инстинктивно прижал правую руку к горлу, пытаясь перекрыть выход уходящим жизненным силам. Но это было абсолютно бесполезно. Кровь хлестала сквозь его дрожащие старческие пальцы, падая на истоптанный снег.

Ушаков во весь рост возвышался над умирающим учителем. Над человеком, из-за политической игры которого нынешний глава Тайной канцелярии едва не лишился своего только-только появившегося шанса на власть при дворе. Да, это именно он, Ушаков, приказал втихую перебить людей Остермана. Это он намеренно дал Толстому возможность сбежать, позволив старику собрать слуг, родных, вывезти имущество и даже прихватить аглицкое золото. Всё ради того, чтобы захлопнуть этот капкан здесь, на льду.

– Умирай спокойно, Петр Андреевич, – тихо произнес Ушаков, не отрывая взгляда от глаз Толстого, которые стремительно мутнели, покрываясь предсмертной пеленой. – Я подумаю… И, возможно, продолжу твое дело. Что-то и мне перестало нравиться такое единоличное правление государя. Боярская Дума должна возродиться.

Ушаков отвернулся. И ровно в этот самый момент сидевший на коленях Толстой тяжело завалился набок. Глаза бывшего главы Тайной канцелярии потухли окончательно, уставившись в серое небо.

Ушаков с хрустом поднял руки вверх, потянулся. Он просто разминал затекшую от напряжения спину. Но если со стороны казалось, что он решил стать чуточку поближе к небесным райским кущам, то это было зря. Тут как ни подтягивайся, всё бесполезно. Ему впору было приседать, чтобы оказаться поближе к геенне огненной – туда, где самое место этому интригану, начавшему свою собственную жестокую игру.

Опустив руки, Ушаков холодным взглядом окинул происходящее вокруг. Кровавая сеча уже стихала. Он небрежным жестом поманил к себе оказавшегося неподалеку командира конных гайдуков. Тяжело дышащий казак с окровавленной саблей тут же подскочил к начальству.

– Заканчивайте здесь сами. Смертей больше не надо, – ровным голосом скомандовал Ушаков, утирая лезвие ножа о чей-то брошенный плащ. – Соберите всех выживших, отведите к ближайшему заставному посту у Петербурга и оставьте под строгой охраной гвардейцев. Письмо с распоряжением я сейчас напишу.

Бросив последний взгляд на тело учителя, Ушаков зашагал к коням. Сперва он отправился верхом, пробиваясь сквозь сугробы к берегу, а когда добрался до своих крытых саней, надежно спрятанных за деревьями на кромке залива, поспешил во дворец.

Ему определенно было о чем рассказать Петру Алексеевичу. Красивая, стройная и в меру кровавая ложь уже выстраивалась в его голове. Но прежде чем предстать пред светлые монаршие очи и докладывать о пресеченном побеге, следовало куда-то очень надежно припрятать ту самую кожаную папку, что Толстой так символично передал ему на льду.

А ведь там крылось всё. Вся изнанка их общих с Петром Андреевичем дел. Подробные росписи теневых схем, увод казенных денег, аккуратно задокументированные ложные обвинения, по которым нужные люди отправлялись на плаху или в Сибирь.

И самое страшное – там лежали свидетельства того, как сам Андрей Иванович Ушаков крайне нелестно, откровенно дерзко высказывался о первом лице империи. Пускай слова эти были сказаны в узком кругу и крепком хмелю, но бумага пьяного угара не передает. Для государя это стало бы чистым, бесспорным поводом для скорой расправы.

Полозья крытых саней с сухим визгом резали укатанный наст тракта. Возок подкидывало на ухабах. Андрей Иванович сидел в полумраке, плотно укутавшись в тяжелую медвежью шкуру. Он засунул тугую папку с листами прямо за пазуху кафтана.

Ушаков согревал собственным теплом те самые документы, которые по одному щелчку пальцев императора могли навек сделать его живое, пульсирующее кровью тело абсолютно холодным. Да еще и помещенным в наглухо заколоченный дощатый ящик, опущенный на пару метров в промерзшую петербургскую землю.

Он зачищал концы, искренне рассчитывая на то, что займет место рядом с государем, которое некогда принадлежало Меншикову.