Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Петербург.

31 января 1725 года.

Тяжелые створки дверей распахнулись, и я, чеканя шаг, стуча тяжелой тростью о паркет, как отсчитывает удары сердца метроном, вошел в малую трапезную.

Есть не хотелось абсолютно. Я плотно позавтракал утром, потом перехватил в обед. А после тяжелой болезни мой желудок настолько сжался, что теперь не требовал обжорства. Достаточно было клюнуть пищи, словно воробушку, чтобы почувствовать сытость. Грузное тело прежнего императора, привыкшее к ведрам вина и жареным лебедям, теперь подчинялось моей прагматичной, современной диете.

Но я собрал здесь свою так называемую семью вовсе не для того, чтобы набивать утробу. Настал момент истины. Нужно было раздать всем сестрам по серьгам. Жестко и окончательно определить будущее каждого, в ком течет моя кровь. Ну, и решить судьбу Катьки.

Этот раздел работы над ошибками, как бы не самый тяжелый и эмоциональный. Но если Петр не построил правильные, пусть и нейтральные, отношения в своей собственной семье, то что замахиваться на порядок в великой державе?

При моем появлении в зале тревожно зашелестели тяжелые шелка платьев. Три молодые девушки, один щуплый мальчишка и одна грузная, некогда роскошная, а теперь просто огромная баба поспешно поднялись из-за своих резных стульев и низко поклонились. Каждый излучал тревогу и атмосфера была наэлектризована.

Мой цепкий взгляд управленца сразу выхватил главное: как поведет себя юный Петр Алексеевич, мой внук при появлении императора. Мальчишка склонил голову последним из всех присутствующих. В этом читалась упрямая, дурная гордыня ущемленного наследника. Но главное – он сделал это. Значит, парнишка не настолько скуден умом, как о нем шепчутся. Инстинкт самосохранения работает, он прекрасно понимает, как теперь нужно вести себя со мной, чтобы не потерять голову.

В гробовой тишине я прошел во главу стола и тяжело опустился в кресло.

Слуга, одетый в строгий, зауженный европейский камзол, из-за которого его впору было назвать ливрейным лакеем, с трясущимися руками шагнул ко мне и принялся наливать в кубок густое, темно-рубиновое вино. Я коротким, властным жестом остановил его, когда дно едва скрылось. Пара глотков хорошего красного для сосудов мне не повредит, но всё, что больше – это уже пьянка, затуманивающая разум.

Тот же слуга, привыкший к старым порядкам, суетливо потянулся к графину с мутной, резко пахнущей сивушными маслами жидкостью, намереваясь плеснуть мне грамм сто хлебной водки. Мой взгляд, брошенный на его руку, заставил лакея оледенеть от ужаса и отшатнуться к стене.

– Более хлебного вина на столе быть не должно, – грозно сказал я.

А после в трапезной вновь повисла тяжелая, душная, почти осязаемая тишина.

Я сидел молча. Грозными, потемневшими очами, неспешно, словно прицеливаясь, рассматривал каждого из присутствующих. Я демонстративно делал вид, что в упор не замечаю сидящую на противоположном конце длинного стола Екатерину Алексеевну. Пусть попотеет под слоем своих французских белил. С ней разговор будет еще и отдельный.

– Не для того я повелел вам всем явиться этим вечером ко мне, – мой голос прозвучал тихо, но в этой звенящей тишине он ударил по ушам, словно корабельный колокол, – чтобы любезностями вас осыпать и грехи прощать.

Я выдержал театральную, леденящую кровь паузу и, наконец, перевел тяжелый взгляд прямо на жену.

– Катерина. После всего, что произошло… ты более не можешь быть моей женой.

Она дернулась, словно от удара плетью.

– Или, быть может, мне следует прямо здесь, при детях, напомнить во всех подробностях о твоих преступлениях? – брезгливо бросил я. – И что ты извести хотела меня и не только…

Я посмотрел на Петра. Да… теперь я знаю, что в деле с Алексеем Петровичем, сыном моим, не обошлось без Катьки. Она… гнида. Но я категорически не хочу больше шатать семью, или то, что ею кажется. Императорская семья – это такой институт, что расшатывая его, шатается и Россия. Так что Катьку… глаза мои чтобы ее не видели. Но и убивать не стану.

С остальными всё было более-менее ясно, предварительные разговоры уже состоялись. Но мои две дочери, Анна и Елизавета, сидевшие сейчас бледные как полотно, должны были своими ушами услышать этот приговор. Услышать разговор родителей, чтобы в будущем не плодить никаких иллюзий и недомолвок. Они должны были безоговорочно принять мое решение.

Мне предстояло выстроить для общества иллюзию правильной семьи. Как человек из XXI века, я прекрасно понимал: пришить землю к воде, заставить этих ненавидящих друг друга людей искренне любить меня – невозможно. Но это понимал Я.

А мой народ должен видеть совершенно иную картину. Империя нуждалась в стабильности. Мои верноподданные в своем жизненном укладе должны были резко откатиться в сторону традиционных ценностей. Я собирался каленым железом выжечь всю эту придворную похабщину, бесконечные любовные интриги, неприкрытые измены и откровенное блядство, которые уже начали разъедать высший свет, как раковая опухоль наступающего галантного века.

И для этого мне нужно было примерно наказать изменницу-жену, но при этом я искренне не хотел ссориться с собственными дочерьми, Анной и Лизой. Они – мой актив, моя кровь. Наказать, но не наказывая… Задачка.

– На ближайшем заседании Святейшего Синода, – чеканя каждое слово, произнес я, глядя в полные животного ужаса глаза Екатерины, – я буду требовать низложить наше с тобой венчание. Ибо жена, которая смеет в помыслах смерть своему государю-мужу, которая смеет идти поперек его воли, а вдобавок ко всему – грязно грешить прелюбодеянием, не имеет права носить императорский венец.

Я умолк. Поднял кубок с темно-рубиновым вином и сделал один маленький, неторопливый глоток сладковатого напитка, наслаждаясь тем, как рушится ее карточный домик.

Вино обожгло язык приторной сладостью. Надо будет приказать слугам, чтобы отныне мне подавали исключительно сухие вина. Весь этот лишний сахар, резкие скачки инсулина – моему изношенному организму сейчас совершенно ни к чему. Я медленно опустил кубок на стол.

Было физически приятно наблюдать, как краска стремительно покидает лицо урожденной Марты Скавронской. Белила на ее щеках вдруг стали казаться мертвенной маской. А ведь еще несколько минут назад она пыталась кокетливо улыбаться, стреляла глазками в мою сторону из-под густых ресниц, наивно полагая, что страшная гроза миновала. Думала, раз позвали за семейный стол – значит, опала прошла, и теперь всё вернется на круги своя: балы, роскошь, фавориты… Но нет.

– Да, Катерина, – мой голос звучал ровно, почти обыденно, и оттого казался еще страшнее. – Я знаю всё. Знаю о твоем гнусном участии в деле с моим покойным сыном Алексеем. Знаю о том, как меня пыталась извести ядом твоя верная наперсница… та самая, что так услужливо покрывала твои грязные амурные утехи с Виллимом Монсом. И это я еще молчу о том, что своими собственными ушами слышал каждое твое слово, сказанное у ложа умирающего императора. Я. Слышал. ВСЕ.

Замолчал, взял кубок и сделал еще один крошечный глоток. В этот раз вино показалось мне просто тошнотворно сладким. Я специально тянул время. Пусть помучается. Пусть ее разгоряченный страхом мозг рисует ей пыточные подвалы, плаху и топор палача. Ибо то решение, которое я для нее приготовил, по меркам восемнадцатого века было почти милосердным.

Ее реакция была быстрой и сокрушительной.

– Бах!

Словно тяжеленный мешок с цементом – ну, или с каким-нибудь иным, менее приличным содержимым – Екатерина грузно отвалилась на высокую спинку резного стула. Глаза ее закатились, обнажив белки, рот приоткрылся, ловя воздух, и она рухнула в глубокий обморок.

– Матушка!! – истошно вскрикнув, рванулась к ней с места Анна Петровна, едва не опрокинув свой стул.

А вот Елизавета… Елизавета лишь слегка подалась вперед и замерла. В этой пятнадцатилетней девчонке вдруг промелькнуло нечто пугающе расчетливое. Она не бросилась к матери. Она внимательно, не моргая, смотрела на меня, затем переводила холодный взгляд на бесчувственную Екатерину.

В ее прелестной золотоволосой головке сейчас с бешеной скоростью крутились шестеренки: как поступить? Как должна вести себя дочь, желающая выжить? Потрясающая, поистине звериная приспособляемость.

Я не сдвинулся с места. Брезгливо наблюдал, как слуги суетятся вокруг обмякшей императрицы, как суют ей под нос флакон с едкой нюхательной солью.

Экая, право, чувствительная натура! Или это жесткий корсет так безжалостно пережал ей ребра, что от страха стало нечем дышать? Впрочем, Катьку как в корсет ни затягивай, а телеса всё равно будут предательски выпирать. Тут подтянул – там вылезло; там запихнул – тут выплыли телеса.

Я поймал себя на мысли, что у меня с покойным Петром Алексеевичем были кардинально разные вкусы на женщин. Вот эта необъятная, пышная плоть, выставленная напоказ необъятная грудь меня совершенно не впечатляли. Если бы это было юное, свежее создание… а так – лишь увядающая, грузная баба, провонявшая интригами. Да и в любом возрасте можно выглядеть привлекательно, как и не каждая полная женщина неприятна. Но… если уж противно, то как себя не уговаривай, лягушка принцессой не стане.т

Наконец, Екатерина судорожно вздохнула, открыла мутные глаза и с ужасом уставилась на меня.

– Я не стану поступать с тобой так же жестоко, как в свое время несправедливо поступил с Евдокией Лопухиной, моей первой женой, – чеканя слова, произнес я в наступившей тишине. – В монастырь не сошлю. Я дам тебе в полное пользование большую усадьбу в Стрельне. Но отныне я категорически запрещаю тебе появляться в Петербурге. Живи там. Тихо. Безвылазно. Можешь принимать дочерей. Всех прочих посетителей будешь согласовывать с тем офицером, которого я лично поставлю надзирать за твоим двором.

Я вперил в Екатерину тяжелый, давящий взгляд. Краем глаза уловил полный отчаяния и мольбы взор Анны Петровны, и всё тот же холодный, оценивающий взгляд Елизаветы, которую сейчас заботила исключительно собственная шкура.

И тут во мне что-то щелкнуло. То ли нервы сдали, то ли физическая память этого огромного тела взяла свое. Кулак сам собой с размаху опустился на дубовую столешницу. Посуда жалобно звякнула.

– Руку целуй, Марта!! – вдруг сорвавшись на звериный, медвежий рык, заорал я так, что пламя свечей метнулось в сторону. – Целуй землю, что не опозорил перед всей Европой и голову тебе на плахе не отрубил за все твои блядские преступления против меня!!

Зря я так рявкнул. Ох, зря.

Сидевший по правую руку от меня юный Петруша вздрогнул всем своим щуплым телом. Мальчишка вжался в кресло, и я увидел, как у него крупно затряслись руки. Я внутренне выругался. Забыл, что у парня, выросшего в постоянном страхе, психика расшатана до предела. Нельзя на него так орать.

К счастью, на помощь брату тут же пришла великая княжна Наталия Алексеевна. Она, бледная, но решительная, накрыла своими ладонями трясущиеся руки Петра, начала тихонько их поглаживать, что-то шепча ему на ухо, моментально успокаивая моего единственного наследника по мужской линии.

Я сглотнул, подавляя гнев, и уже спокойнее, ледяным тоном кризис-менеджера, подводящего итоги банкротства, закончил:

– И да. Содержать твой двор за счет казны я не намерен. Жить будешь скромно. Все те несметные богатства, украшения, бриллианты и золотую казну, что ты скопила… Всё, что ты годами принимала в качестве взяток и «подарков» от Алексашки Меншикова, от повешенного Гагарина, от Толстого… Всё это ты завтра же, по своей якобы доброй воле и прилюдно, сдашь в государеву казну. До последней брошки.

Екатерина тихо заскулила, обхватив голову руками. Удар по кошельку оказался для нее страшнее ссылки.

– При этом, – я чуть подался вперед, – чтобы в народе тебя уж совсем последней курвой не считали, я даю тебе шанс. На оставшиеся личные крохи создашь общество вспомоществования просвещению. Откроешь лечебницу для неимущих. Будешь лично за ней следить. И вот коли будешь этим делом заниматься праведно, да увижу я твое искреннее радение… Женою ты мне больше не будешь никогда. Но соратником в моих государственных делах, возможно, останешься. Всё. Вон с моих глаз. Доказывай делами, что я не ошибся, что на кол тебя не приказал усадить.

Она встала, я же сделал вид, что увлекся едой. Катя уходила и даже Анна не смела ничего говорить против, хотя у них с Катькой неплохие отношения.

За столом стояла мертвая, звенящая тишина. Все молчали, покорно глотая мои условия. Да я и говорил достаточно жестко, не оставляя ни малейшей щели для возражений. Это не совет директоров и уж тем более не демократическое собрание. Мне было абсолютно не интересно мнение перепуганных родственников, сидящих сейчас передо мной. Я не обсуждал с ними их судьбы – я лишь объявлял свою непреклонную волю.

И пусть в душе ежедневно молятся, благодаря небеса за такую милость. Ибо изначально, прочитав доклады сыска, я всерьез намеревался отправить Екатерину на эшафот.

Но холодный рассудок кризис-менеджера взял верх над эмоциями. Как казнить коронованную императрицу? Пусть я даже публично сорву с нее венец и лишу титула, но сам институт власти от этого понесет колоссальные репутационные убытки. Власть обесценится. Сегодня захотел – дал корону, завтра разозлился – отрубил голову. Это превратит империю в азиатскую деспотию худшего толка, а мне нужна европейская держава. С просвещённым абсолютизмом, возможно даже подарить стране Конституцию в самом конце своего правления.

К тому же, эта женщина, какой бы змеей она ни была, находилась рядом с прежним Петром, делила с ним постель и походный быт, натерпелась от его тяжелого нрава сполна. Рубить ей голову – решение эффектное, но стратегически провальное. Пусть у нас абсолютное самодержавие, но «общественное мнение» – настроения гвардии, элит и народа – всегда нужно учитывать. Пережмешь гайки – и получишь корпоративный бунт, который в реалиях XVIII века выливается в кровавую баню. Получил же настоящий Петр восстание Булавина! Рисковать активами державы ради личной мести я не имел права.

– Аннушка, – я не успел полностью сменить металл в голосе на отцовскую теплоту, но все же обратился к старшей дочери чуть мягче.

Она вздрогнула и подняла на меня огромные, полные слез глаза.

– Ты выйдешь замуж за герцога Голштинского. Но я уже выдвинул жесткое требование: жить вы будете здесь, при моем дворе. Ваш будущий сын – который станет наследником и шведского, и, во второй очереди, русского престола – должен воспитываться только здесь. В любви к России. И только так.

– Спаси Христос, батюшка… – одними губами, истово перекрестившись, выдохнула Анна.

По ее лицу пробежала тень колоссального облегчения. С ней вопрос был закрыт. Осталось только принца Голштинского не то чтобы уговорить, а просто поставить перед фактом: его новое место жительства – Петербург. Иначе свадьбы не будет. А деваться ему некуда – датчане и так уже отхватили его родовой Шлезвиг, он сейчас нищ и зависим.

– Лизетта… – я перевел тяжелый взгляд на пятнадцатилетнюю красавицу. – А тебя – только замуж.

– За кого, папа? – испуганно пискнула будущая императрица Елизавета Петровна, вжимаясь в спинку стула.

– Посмотрим. Если принца заморского, доброго да толкового не сыщем, то и среди наших, местных русских бояр жениха тебе подыщем, – спокойно бросил я. – Или… своим замужеством сослужишь ты службу России. Будет тебе добрый муж, который прославит Россию.

Надо было видеть, как скривилось ее прелестное личико! Выйти замуж за своего, за русского – для принцессы крови это считалось немыслимым понижением в статусе. А за безродного иностранца?

Я едва сдержал усмешку. На самом деле в голове управленца уже зрел дерзкий план: выдернуть из Священной Римской империи какого-нибудь гениального полководца. В моем времени я читал, что Европе сейчас хватает военных талантов. Такой топ-менеджер от войны России сейчас жизненно необходим, учитывая, что гениальный Петр Румянцев еще пешком под стол ходит, а Александр Васильевич Суворов и вовсе не родился. Кадры решают всё, а полководцы мне понадобятся очень скоро.

– И последнее, – я медленно поднялся, опираясь руками о стол, и обвел всех присутствующих свинцовым, давящим взглядом. – Пётр Алексеевич отныне – мой официальный Наследник.

Мальчишка вздрогнул, а женщины замерли.

– И от того, чтобы он жил долго, не болел «случайными» болезнями, чтобы не был отравлен, не поперхнулся косточкой и не был ложно обвинен в измене… от этого отныне зависят и ваши жизни. Всех вас. Если с его головы упадет хоть один волос – я не стану разбираться, кто виноват. На плаху пойдут все. Я должен видеть, что вы бережете его пуще собственной жизни. Смиритесь. Будьте любящими родственниками. А кто мою волю нарушит…

Я не договорил. Просто позволил тишине стать невыносимой.

Резко оттолкнувшись от стола, я шагнул к выходу. Сделал это слишком резво, на секунду позабыв о замаскированной под одеждой фляжке, куда уходил медицинский катетер. Тело тут же отозвалось острой, режущей болью в боку, но я не позволил себе даже поморщиться. Лишь крепче перехватил набалдашник трости. Спина прямая. Шаг тяжелый, неотвратимый.

Гвардейцы у дверей синхронно распахнули створки.

Сложный сегодня день вышел. Даже слишком. Но, ничего, впереди еще сложнее деньки. А потом какие… ведь придется воевать, строить, казнить и миловать, считать и анализировать…

От автора:

Не пропустили новинку? Вышел уже 3-й том серии «Казачий повар»! Повар школьной столовки попал в тело забайкальского казака в сер. XIX-го века… Том 1: /reader/540225

Глава 22

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 года.

Буквально через пять минут двери вновь открылись.

Вернулся Бестужев. А следом за ним, робко ступая по наборному паркету, в кабинет вошли сразу шесть человек. Одеты невзрачно, в париках, но в таких… выцветших, словно подобранных на пыльной дороге. Сапоги вот начищены до блеска, что в моем понимании есть свидетельство порядка. Организованные внутри люди всегда следят за обувью.

Это были те самые писари, которых Алексей Петрович отбирал лично. «Лучшие из лучших», как он уверял. Я окинул их цепким взглядом и остался доволен. Меня приятно удивило, что передо мной стояли не замшелые, пузатые дьяки с сальными бородами, привыкшие брать взятки борзыми щенками, а молодые ребята. В их глазах читался благоговейный страх перед Императором, но сквозь него просвечивал голод. Голод до работы, до чинов, до признания.

У них не было знатных фамилий. И это означало, что им придется из кожи вон лезть, грызть землю и делать всё безукоризненно качественно, чтобы удержаться в моей новой системе координат. Это была глина, из которой я собирался вылепить новую имперскую бюрократию. Не сразу и этими шестью парнями системы не создать. Но дом по кирпичику строится.

У людей, по-настоящему голодных до работы, карьеристов в лучшем смысле этого слова, есть особый, почти хищный блеск в глазах. Многие вельможи старой закалки этого не улавливают, принимая за дерзость, но я-то подобное считываю мгновенно. Между прочим, блеск этот порой бывает и нездоровым, фанатичным, но сейчас он был абсолютно уместен. Именно на таких людей – молодых, цепких, готовых выгрызать свой шанс зубами – и стоило рассчитывать в том сложнейшем деле, которое я затеял.

– Объясняю вам, неразумным, как это должно работать, – заговорил я, прохаживаясь вдоль длинного стола.

Возле каждого из шестерых юношей уже лежали стопки дорогой плотной бумаги, очиненные гусиные перья и открытые чернильницы. Юные писари ловили каждое мое слово, боясь даже лишний раз моргнуть.

– Ты, – я указал на крайнего слева, русого парня с умным лицом, – слушаешь и запоминаешь первую фразу, там, где я делаю паузу, остановку. И сразу начинаешь ее записывать. Как только я произношу вторую – ее подхватывает и пишет второй человек. Третью – третий. И так по цепочке. Уставать будете сильно, запястья будет сводить. Поэтому вам на смену, как только начнет падать скорость, будут приходить другие шестеро. И пока первая смена пишет под диктовку, вторая, в соседней комнате, будет сводить ваши разрозненные листы в единый, связный и чистовой текст. Понятно?

По их вытянувшимся лицам было абсолютно понятно, что им ничего не понятно. Идея конвейерного производства, примененная к канцелярии, ломала их привычное представление о работе с документами.

Но я был настойчив.

– Начали… Повеливаю явиться ко мне не позднее десятого числа февраля месяца всем розмыслам, кто удумал будь какую механизму. Список, кто обязательно прибыть повинен прилагаю к указу. С собой имать чертежи, прожекты собственные на рассмотрение мое…

Как только мы начали пробную диктовку, поначалу возникла суета. Кто-то не успел, кто-то капнул кляксу, кто-то переспросил. Однако уже минут через пятнадцать писари втянулись в ритм. Я словно превратился в живой метроном. Скрип гусиных перьев по бумаге зазвучал синхронно, как барабанная дробь. Да, придется повозиться еще пару дней, чтобы отточить эту систему стенографии, но было очевидно – дело пойдет.

И это было жизненно необходимо. Многое из того, что я был готов внедрять в России прямо сейчас, уже было четко выстроено и каталогизировано в моей голове. Мне не нужны были черновики. Тот же самый, пусть пока и примитивный, учебник по макроэкономике и банковскому делу, критически необходимый Империи в нынешних условиях, я мог надиктовывать днями и ночами – хватило бы только здоровья и луженых связок.

Ну и чернил с бумагами. А перья… так не будет их, пусть сами гусей и ловят, я видел, тут, у дворца есть гуси. Ощиплем, если нужно. Впрочем, нужно задуматься все о стальном пере и в целом о шариковой ручке и карандашей еще…

Если бы писарь работал один, классическим способом, создание такого труда по экономике, как и многое другое, заняло бы месяцы. Но с моим конвейером… Если я знаю материал назубок, то как говорю – так они пусть и пишут. И тогда не пройдет и пары недель, как я явлю опешившему Сенату первый в России прогрессивный, монументальный труд по организации государственного банковского дела.

А следом нужно будет обязательно выпустить методические брошюры. Пошаговые руководства для будущих русских банкиров, чтобы они, дорвавшись до капиталов, не сели в лужу и не ударили в грязь лицом перед хищниками из Амстердама и Лондона.

– Хотя на первых порах всё равно придется привлекать иностранных банкиров… – задумчиво произнес я вслух, когда последний из писарей поставил аккуратную точку, завершая наш первый, тренировочный прогон.

– Ваше императорское величество, позвольте восхититься, – насилу закрыв рот от удивления, сказал Бестужев.

– Не позволяю. А вот себе таких завести, если есть что записывать – дозволяю, – усмехнулся я. – А нынче еще иной указ напишем. Вкусный указ и зело полезный для Отечества нашего.

Писари сменили перья, долили чернил, изготовились.

– Бортничество изжило себя. Суть есть пчеловодство – занятие богоугодное и важное. И вот как оно ладиться повинно…

Текст, который я только что им надиктовал для проверки скорости, вообще не касался финансов. Это был трактат о пчеловодстве.

Почему пчелы? Просто этот текст крутился у меня в голове последние несколько дней. Причиной тому был едкий, сладковатый запах настоящих восковых свечей, который пропитал весь кабинет. Этот запах не давал мне забыть суровую реальность: воск в этом времени добывается тяжело и стоит дорого. Это всё еще предмет роскоши.

В то время как простой народ, от крестьян до мещан, жжет в избах дешевую лучину – искрящую, чадящую, из-за которой целые кварталы той же Москвы выгорают дотла с пугающей регулярностью. Экономика должна решать и такие, казалось бы, бытовые вопросы.

И пчеловодство – это почти как добывать нефть в будущем. По-любому покупатель, пока не будет изобретен парафин, найдется. Так почему бы не поставить ульи добротные, не «изобрести» медогонку? Ведь тут никаких особых проблем не нет, ну или я их не вижу.

Мои мысли прервал скрип открываемой двери.

– Ваше Величество, всё готово, – сухо и по-военному четко доложил вошедший генерал-аншеф Иван Иванович Бутурлин. – Семья собрана. Ожидают-с.

Я отложил в сторону листок с текстом про ульи, тяжело вздохнул и поднялся.

Мне предстояло, пожалуй, более важное и тяжелое собрание, чем утренняя выволочка вельможам. Я шел в серпентарий. Во второй раз. Но теперь «семейные» приемы пищи в столовой становились регулярными.

Работа над историческими ошибками Петра Великого означала для меня не только реформы армии и флота. Это была еще и отчаянная попытка склеить Семью. Ту самую династию Романовых, которую, казалось, склеить было уже физически невозможно после всех казней, ссылок, незаконнорожденных детей, интриг вокруг престолонаследия и откровенной взаимной ненависти.

Там, в парадном зале, меня ждал клубок целующихся змей. Родственнички, готовые в любой момент вцепиться друг другу в глотки ради близости к трону.

Но это не значило, что я должен опустить руки. Я был обязан попытаться. Или, как минимум, жесткой рукой создать для всей страны безупречную иллюзию того, что в семье русского Императора царят мир, благодать и взаимное уважение.

В народе не зря говорят, что рыба гниет с головы. А в огромном, неповоротливом теле Российской Империи именно я и был этой головой. И то, как я поведу себя в отношении собственной семьи, то, как я выстрою культуру и традиции правящего дома – скопирует вся аристократия, а за ней и простой народ. Я хотел, чтобы русские семьи были крепкими. А значит, пора было заставить Романовых вспомнить, что они – одна кровь. Даже если для этого придется пригрозить им топором.

– Передай им, что скоро буду. Пусть не поубивают друг друга до моего появления, – сказал я.

* * *

Петербург. Дом Долгоруковых.

1 февраля 1725 года.

Воздух в обширной библиотеке особняка казался густым, выкачанным до звона в ушах. Они сидели в полумраке, не приказывая слугам зажечь новые свечи взамен оплывших. Трое могущественнейших людей Империи были не просто растеряны или дезориентированы. Ощущение было физиологическим, пугающе реальным – словно каждому из них внезапно, без наркоза, отрубили ногу.

Казалось бы, какое-то время можно стоять, опираясь на костыли или чужое плечо, убеждать себя, что без одной из нижних конечностей можно жить. Но физика неумолима: центр тяжести смещен, и итог всё равно один – неминуемое, жалкое падение в грязь. Князь Голицын, князь Долгоруков и князь Юсупов – люди, еще вчера мнившие себя вершителями судеб с безграничными возможностями, сегодня чувствовали себя беспомощными калеками.

Тяжелую тишину прорезал сухой, надтреснутый голос хозяина дома.

– Он смотрел прямо на нас, – сенатор Дмитрий Михайлович Голицын, идеолог старой аристократии, медленно стянул с носа круглые европейские очки. В его выцветших, но обычно надменных глазах сейчас плескалась неприкрытая тревога. – В самую душу смотрел. Каждому.

– Нужно убить Остермана, – прошипел из глубокого кресла Григорий Дмитриевич Юсупов. Его пальцы, унизанные перстнями, нервно теребили кружевной манжет. Опытный царедворец, переживший не одну опалу, Юсупов сейчас походил на загнанного в угол лиса. – Это же он, хитрая немецкая морда. Больше некому. Андрей Иванович предал нас, сдал со всеми потрохами!

– Да к дьяволу Остермана! Разговор сейчас вообще не об этом! – выкрикнул Долгоруков. – Нам-то что делать? В одно ярмо впряглись.

– Ты, Василий Владимирович, то думай, что говоришь. Обидеть желаешь? Я не скот, кабы в ярмо впрягаться, – выкрикнул Юсупов.

– А вот иди и скажи это Петру! – не остался в долгу Долгоруков.

Князь Василий Владимирович Долгоруков, вспыльчивый рубака и генерал, резко вскочил. Паркет жалобно скрипнул под его тяжелыми ботфортами. Лицо Долгорукова пошло красными пятнами, он был на грани взрыва. Его ладонь инстинктивно легла на эфес фамильной сабли, словно он готов был изрубить в щепки хотя бы этот проклятый дубовый стол, раз уж не мог дотянуться до врагов.

– Он всё знает! – рявкнул Долгоруков, нависая над столом. – Я не понимаю, почему Петр до сих пор не приказал Ушакову взять нас? Почему мы сидим здесь, а не в казематах Петропавловской крепости с вывернутыми на дыбе руками? А некоторых он так и вовсе… словно бы простил!

Дмитрий Михайлович Голицын болезненно поморщился, уловив брошенный в его огород увесистый камень. Назначение его младшего брата, Михаила Михайловича Голицына, сразу в чин генерал-фельдмаршала было настолько внезапным и нелогичным в свете их заговора, что не укладывалось ни в одну голову.

Просто пришло уведомление от Императора. Сухое, протокольное. И всё. Если бы не короткая приписка, сделанная на полях лично рукой выздоровевшего царя… Голицын закрыл глаза, вспоминая эти строчки, от которых веяло могильным холодом: «Думайте. Времени не так много».

– Ранее так с нами, как кошка с мышью, царь не игрался. Али мы чего-то не улавливаем? – задумчиво, не обращая внимание на почти что истерики Долгорукова, сказал Голицын. – Подумайте, бояре…

– Серед вас я и последний боярин, к тому… Но о чем тут думать? – зло усмехнулся Долгоруков, перехватывая взгляд хозяина дома. – О том, чтобы собрать целый миллион рублей⁈ Это же чистой воды разбой! Для того чтобы не быть обвиненным в государственной измене, мы должны откупиться? У меня в Петербурге и нет таких денег.

– Для каждого из нас… может быть, кроме тебя, князь, – подал голос Юсупов, кивая в сторону взбешенного Долгорукова, – миллион рублей – это такие деньги, что если и получится всё распродать по живому, то после этого вся родня по миру с сумой пойдет. Мы станем нищими.

Юсупов нервно облизал пересохшие губы и, понизив голос, озвучил то, о чем все трое думали последние часы:

– А если ничего не платить? Да, прийти в Сенат. Покаяться. Без денег, но с повинной головой признаться во всем. Так, может быть, не на плаху пошлет? Отправит куда-нибудь в Сибирь, в ссылку…

– А там, глядишь, и всё изменится, – мгновенно уловил мысль подельника Долгоруков, прекратив мерить шагами кабинет. В его глазах блеснула надежда военного стратега, привыкшего к тактическим отступлениям. – Не успеем доехать до дальнего острога, как Император… неровен час… помрет от своей хвори. Загнуться он должен был еще месяц назад! Умрет – и новая власть нас вернет из ссылки с почестями. Как мучеников.

Дмитрий Михайлович Голицын покачал седой головой. Его лицо напоминало застывшую античную маску.

– Я старше вас, господа, – глухо, но веско произнес он. – Мне шестой десяток на исходе. Такие переезды в кандалах по этапу просто убьют меня. Я сгнию в телеге на первом же тракте. Да и не в трусости дело.