Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Глава 4

Петербург. Зимний дворец.

28 января 1725 года 6 часов 10 минут.

– Ты меня не перебивай, костыль с рясе, – вдруг, да и не своими словами, сказал я.

– Вот… Нынче я уверился, что ты – суть есть ты, – сказал Феофан.

Я подался вперед, впиваясь взглядом в глаза священника. В этот момент невыносимо, до искр из глаз, защипало в паху – последствия недавнего опорожнения истерзанного болезнью мочевого пузыря. Боль была такой… не сильной, терпимой, но подлой, тянущей, что она буквально связывала язык, не позволяя говорить складно, но я заставил себя продолжить:

– Если я поднимусь на ноги прямо на глазах у вельмож от того, что над моим хладным телом будет звучать твоя чудотворная, архиерейская молитва – у кого посмеют возникнуть вопросы⁈ У кого хватит духу усомниться в Божьем промысле⁈

Феофан Прокопович отшатнулся, словно я ударил его по лицу. Он перекрестился дрожащей рукой.

– Кощунство сие пред Господом великое… – задумчиво, почти шепотом произнес он, глядя куда-то сквозь меня.

Но я не стал больше давить. Я промолчал. Я прекрасно слышал, что слова умнейшего иерарха церкви прозвучали отнюдь не осуждающе. Феофан не гневался. Он – думал. Взвешивал риски для себя, для престола, для Империи. И это страшное решение он должен был принять сам.

Тишина в спальне стала такой густой, что казалось, ее можно резать ножом. Слышно было только мое прерывистое дыхание и треск свечей.

Внезапно Прокопович резко вскинул голову. Лицо его преобразилось, став жестким, как гранитный лик на надгробии.

– Говори, что удумал, государь! – голос архиепископа зазвучал твердо, и это были явно не слова кроткого пастыря. – Грешен, зело возжелал я посмотреть на звериные морды тех стервятников, кто уже успел тебя похоронить!

И я, превозмогая слабость, быстро, рублеными фразами рассказал ему свой план. То, что должно было произойти в ближайшие часы. Тот спектакль, который перевернет историю России.

Как только план был утвержден, в покоях закипела лихорадочная работа. Я велел вернуть портомою – для этой бессловесной тени тоже нашлось важное задание.

А напоследок, пока Феофан прятал под рясу приготовленные вещи, я на всякий случай вытащил из сундука Завещание. Я не приказал, но твердо попросил Прокоповича: если мой безумный план сорвется и меня все-таки добьют, передать эту бумагу лично Павлу Ивановичу Ягужинскому – генерал-прокурору Сената. Оку государеву.

Почему-то именно сейчас, на краю гибели, мне кристально ясно казалось, что только этот прямой и жесткий человек – один из немногих в Зимнем дворце, кто в эту минуту не делит в кулуарах шкуру еще не умершего русского царя.

* * *

Двор Зимнего дворца.

28 января, 6 часов 25 минут.

Насколько же разительно и кощунственно было все то, что творилось во дворе Зимнего дворца Петербурга. Голый парк, еще не успевший превратиться в то, что хотел бы тут видеть император, не Версаль. Молодые деревья и кусты, обнаженные, без листвы, выглядели блекло, уныло. Но вот радость была вокруг таковой, что того и гляди, набухнут почки еще до того, как сойдет снег и начнется весна.

Тишину скорбного дворца разрывал гул сотен глоток, звон шпор и пьяный смех. Государь умер, а радуются так, как и при его жизни не радовались.

– Это всё от матушки нашей! За верность вашу! – надрываясь, орал голос Александра Даниловича Меншикова. – Веселись, братки, радуйтесь императрице-матушке, верные сыны Отечества Петрова.

В залитом дрожащим светом факелов и костров разворачивалась фантасмагорическая картина. Четверо дюжих гвардейцев-преображенцев, кряхтя и краснея от натуги, подняли на плечи тяжелогрудую, располневшую женщину в траурном, но невероятно богатом платье.

Их лица лоснились от пота, несмотря на то, что устойчивый морозец щипал щеки, но светились животным, наглым довольством. Еще бы – они, простые рубаки, своими грубыми руками держали за бедра ту самую плоть, к которой имел право прикасаться лишь сам Великий Император! Счастье то какое – мыть бабу государя. Словно бы прикасаешься к таинству великому. Великому и в том смысле, что чресла Екатерины были зело велики.

Екатерина, урожденная портомоя Марта Скавронская, а ныне без пяти минут самодержица Всероссийская, возвышалась над толпой и… была абсолютно счастлива. Ей было до жути, до сладкой дрожи в животе приятно ощущать себя на вершине этой потной, вооруженной мужской пирамиды.

Она сама, лично, еще пятнадцать минут назад выбирала этих четырех могучих красавцев-гренадеров для своей «охраны». И сейчас, когда они несли ее на плечах, их широкие ладони то и дело, якобы случайно, скользили по бархату, сминали его и залезали ей под юбки, обжигая горячими пальцами полные икры и ляжки. Иная государыня приказала бы выпороть нахалов кнутом за такую вопиющую пошлость. Но только не Марта. Она млела.

После того как венценосный супруг приказал отрубить голову ее молодому красавцу-фавориту Виллиму Монсу, а заспиртованную голову поставить прямо в ее спальне, Екатерина не на шутку перепугалась. В ее постели давно не было настоящей мужской силы.

Да, оставался Светлейший князь Меншиков – старый подельник по интимным утехам, к которому она ныряла под одеяло по давнишней, въевшейся привычке. Но Алексашка был уже дряхлеющим, хоть и отчаянно бойким старичком, больше думающим о золоте, чем о страсти. Ну или предпочитавший резвиться с молодыми девками в бане. А тут – горячая, молодая солдатская кровь!

– Пейте, сынки! Гуляйте! – продолжал реветь Меншиков, возвышаясь на ступеньках мраморной лестницы. – Славьте государыню нашу, что в походах была, делила тягости с нами, кому Великий Петр доверялся. Виват Екатерина!

Он бешено размахивал серебряным кубком, щедро расплескивая густое красное вино. Липкие рубиновые капли летели прямо на его расшитый алмазами камзол – одеяние, стоимость которого равнялась новенькому, только что спущенному со стапелей Адмиралтейства тридцатипушечному фрегату.

Но сейчас Светлейшему было плевать на сукно. Да и на флот тоже, по большому счету. Он никогда не разделял тягу императора к морю, хотя и отыгрывал роль заядлого моремана.

Гвардейцы должны были видеть своего предводителя! Своего полудержавного властелина, героя Полтавского сражения, щедрого отца-командира! Лучшего друга Петра, того, с кем он создавал еще некогда свои потешные полки, Меншикова.

Александр Данилович же должен выражать такие же эмоции, как и солдаты с офицерами, которые все еще пребывали к Зимнему дворцу, заполняя пространство парка.

Петр умирал в уже третьем по счету Зимнем дворце, каменном здании, построенном архитектором Маттарнови. Тесное пространство на берегу Невы, по меркам королевских дворцов, конечно.

Но Меншиков ждал. Ему нужна была критическая масса гвардейцев, ответы от всех частей гарнизона, ну и приход других лиц. Сюда, на пьянку должны были заявиться разные люди, вельможи империи. К ним уже направили людей. Ведь никто и не думал, что царь наконец умрет.

Ранее Петр требовал, чтобы рядом с ним не было много людей. Он не хотел, в те даже не минуты, а секунды, когда царь приходил в себя, чтобы видели царя таким… слабым, кричащим, плачущим. Но сейчас все приедут, обязательно. И встретят тут…

– Виват гвардия Петра! – закричал Меншиков.

– Виват императрица Екатерина Алексеевна! – подхватили верные Меньшикову люди.

– Виват! Виват! Виват! – орали луженные глотки гвардейцев.

Пьяные от вина и собственной значимости солдаты ревели так, что часть из них тут же срывали на морозе голоса. Но не замечали этого, хрипели, все так же выражая всеобщий психоз.

Они славили Светлейшего князя, не ведая одной крошечной детали: прямо сейчас Александр Данилович висел на волоске от лютой, позорной смерти. Он кричал и смеялся, а ранее по его спине тек холодный пот ужаса.

Еще вчера ныне покойный император грозился повесить Данилыча за чудовищное казнокрадство. Повесить так же страшно, как некогда вздернули князя Гагарина. Переворот и возведение на трон послушной, глуповатой Екатерины были для Меншикова единственным шансом не отправиться на эшафот. И гвардии незачем было знать о липком страхе их кумира. Таком страхе, что заставлял думать о том, чтобы ускорить уход своего «друга».

Тем более что истинную суть происходящего надежно скрывал блеск металла. В неверном свете ночных фонарей и дворцовых люстр ослепительно вспыхивали монеты. Серебряные рубли и тяжелые золотые дукаты щедрой рекой текли из кошелей меншиковских денщиков прямо в подставленные треуголки и бездонные карманы преображенцев. Звон золота надежно глушил голос совести и присяги.

Гвардия осиротела. Буквально за пару часов она лишилась своего грозного, жестокого, но великого Отца. И теперь, словно потерянный, испуганный ребенок, эта вооруженная до зубов толпа мужиков была готова прильнуть к теплой, мягкой груди Матери.

Тем более, к такой груди, о размерах которой по казармам ходили сальные легенды. Петр Алексеевич всегда выбирал себе в фаворитки баб дородных, пышногрудых, таких, чтобы было за что ухватиться сильной царской руке. Словно объемы телес были единственным критерием для подбора спутниц всей его тяжелой жизни.

– Виват Императрице Екатерине Алексеевне! – снова неистово завопил Меншиков, отшвырнув опустевший кубок и выхватывая шпагу из ножен.

Сталь хищно сверкнула. Штыки фузей взвились вверх. Кто-то и выстрелил.

– Виват матушке нашей! – жадно подхватила гвардия.

Офицеры начали обнажать клинки, готовясь принести присягу прямо здесь, в залитом вином и усыпанном золотом коридоре. Всё было кончено. Власть переменилась. Предательство свершилось, облекшись в форму торжества.

Екатерина счастливо засмеялась, поправляя съехавшую на грудь кружевную мантилью. Меншиков победно оскалился, понимая, что его голова останется на плечах.

Уже было много людей и не только в военных мундирах. Карет на подъезде к Зимнему скопилось на протяжении всей набережной Невы и Зимней канавы. Сотни людей прибыли ко дворцу, несмотря на раннее утро. Новости распространялись быстро, словно бы порыв ветра с Финского залива.

И Меншиков ждал именно этого. А теперь… Начинался спектакль. Гвардия уже прокричала нужное, кто умен, тот услышал и понял, куда дует ветер, и что это не порыв, это решение.

Но спектакль нужен… Вот только кто в нем будет главным актером, а кто статистом… Впрочем, пусть желающие зрелищ занимают места согласно положению в новой России. Все сами увидят.

* * *

Андрей Иванович Ушаков, глава Тайной канцелярии, стоял в глубокой тени массивной колонны и чувствовал, как под сукном дорогого камзола по спине ползет липкий холодок. Что-то было не так. Слишком уж всё гладко. Идеально выверенный спектакль, в котором ему, главному режиссеру сыска, вдруг отвели роль зрителя в галерке.

Со двора, сквозь морозный январский воздух, долетал нестройный, пьяный рев гвардейских луженых глоток:

– Виват императрице-матушке Екатерине! Виват!

Ушаков брезгливо скривил тонкие губы. Ещё вчера казалось немыслимым, что высший свет, старая аристократия, да и сама гвардия позволят взойти на престол Российской империи не просто худородной девке, а настоящей вавилонской блуднице! Марта Скавронская… Прачка. Подстилка, которую некогда пускали по рукам все, кто заходил в дом пастора Глюка. А теперь – государыня.

Впрочем, кого винить? Ушаков мысленно сплюнул. Всё происходящее сегодня было торжеством и бунтом худородных. Взять хотя бы Алексашку Меншикова. Светлейший князь! А на деле – пирожник, безродный выскочка, прикрывающийся байками о предках из смоленской шляхты. Ушаков слишком хорошо знал цену этой «шляхте» – в Речи Посполитой стоило смерду взять в руки саблю и стянуть с убитого сапоги, как он тут же объявлял себя благородным паном.

– Ваше превосходительство… – хриплый шепот вырвал Андрея Ивановича из мрачных мыслей.

Ушаков даже не повернул головы, продолжая наблюдать за тем, как во дворе, в свете чадящих факелов, преображенцы качают на руках чьих-то офицеров. Праздник победившей преисподней.

– Чего тебе, Гаврила? – бросил он сквозь зубы, всем своим видом показывая, что помощник отвлекает его от мыслей государственной важности.

– Так пасынок ваш, Степан… Он нынче в карауле стоит, у самых дверей государевой опочивальни, – с запинкой доложил Гаврила, переминаясь с ноги на ногу.

Ушаков чуть прищурился. Шестеренки в голове гениального сыщика, еще более гениального приспособленца, который, если история пойдет тем же путем, переживет почти все дворцовые перевороты. И вот мысли зароились в голове, цепляясь за эту деталь. Обида, весь вечер глодавшая его изнутри, вспыхнула с новой силой.

Тридцать тысяч рублей! Тридцать тысяч полновесных серебряных и золотых монет он, Ушаков, влил в эту гвардию, покупая их лояльность для грядущего переворота. Из своего, между прочим, кармана, а не из казны Светлейшего! А в итоге этот краснобай Меншиков вышел на крыльцо, рыкнул, сверкнул очами, бросил пару горстей меди – и гвардия уже готова рвать зубами любого, на кого укажет перст Алексашки. Ушаков чувствовал себя фигурой, которую просто смахнули с шахматной доски в самый разгар партии.

– И что Степан? – процедил Ушаков, чувствуя, как внутри нарастает тревога. – Меншиков час назад вышел к Совету, пустил слезу и объявил, что государь помер. Но отчего лейб-медик Блюментрост до сих пор не вынес свидетельство? Отчего Феофан Прокопович торчит там, хотя Светлейший клялся, что архиепископ ушел в свою обитель молиться об упокоении? Что там происходит, Гаврила⁈ Иди и выведай!

– Так не выйдет, ваше превосходительство, – виновато развел руками помощник. – Молчит Степан, как сыч на морозе. Я ж уже подходил, вызнавал. Зенки вытаращил, трясется весь, а слова не проронит. Там страху на них нагнали – жуть.

Ушаков резко обернулся. Глаза его сузились. Если уж его собственный пасынок боится сказать слово главе Тайной канцелярии – значит, за дверями спальни Петра творится нечто выходящее за рамки простого Дворцового переворота.

– Виват матушке! – снова раскатисто ударило со двора.

– Кто ужаса нагнал на Степку? Ты же знаешь его, что скрыть ничего не сподобится он, – резко говорил Ушаков.

«Пора брать игру в свои руки, пока Алексашка не отрубил мне голову чужими», – решил Ушаков.

Он запахнул камзол и двинулся к боковому входу в малый Зимний дворец. Андрей Иванович шел как тень, бочком, скользя вдоль ледяной каменной кладки стены. Ни единого лишнего движения, взгляд опущен – всё для того, чтобы слиться с архитектурой, не привлечь внимания подвыпивших офицеров и не поймать ничей ответный взгляд.

У самых резных дверей государева крыла путь ему преградила сталь.

Два дюжих преображенца, дыша перегаром и морозом, слаженно скрестили тяжелые фузеи с примкнутыми штыками прямо перед грудью Ушакова.

– Не велено, – рявкнул один из них, даже не пытаясь отдать честь. – Светлейший князь приказал ни единой души не пущать!

– Забыли, черти, с чьей руки кормитесь⁈ – взбеленился Ушаков. – Али не я раздвал серебро и злато?

Внешне он пылал гневом, но внутри оставался холоден как лед. Это была идеальная актерская игра. Его цепкая, фотографическая память тут же выдала нужную картинку: этот самый сержант, что сейчас держит штык у его груди, час назад подобострастно гнулся перед Меншиковым, пряча в обшлаг рукава блеснувший золотой рубль.

Именно на этого сержанта Ушаков и уставил свой тяжелый, давящий взгляд следователя. Гвардеец под этим взглядом неуютно поежился и отвел глаза.

– Ваше превосходительство… Андрей Иванович, не губите, – умоляющим, надтреснутым шепотом подал голос второй караульный. – Нам же Светлейший строго-настрого упредил: в эти двери первым войдет только он сам, а следом – матушка-императрица. А иначе – на дыбу обоих.

Ушаков мгновенно сменил гнев на милость. Морщины на его лбу разгладились, губы тронула хитрая, почти отеческая усмешка.

– А мы Светлейшему не скажем, – мягко, с заговорщицким прищуром произнес он.

Его правая рука, скрытая полами камзола, уже скользнула в тяжелый кожаный кошель на поясе. Там тускло звякнул металл.

Когда рука Ушакова появилась на свет, между его пальцами были зажаты две золотые монеты. Тяжелые, новенькие кругляши с профилем покойного (или еще живого?) императора. Для сержанта гвардии это было целое состояние, за которое можно было купить дом в слободе или пить целый год.

Гвардейцы, как по команде, тяжело сглотнули в унисон. Звон золота оказался громче приказа Меншикова.

– Батюшка, кормилец… – руки одного из караульных уже сами собой потянулись к желтому металлу, штык опустился к земле. – Так ежели Светлейший проведает? Встанешь ли на защиту нашу, Андрей Иванович? Не отдашь палачам?

– Ну а то как же! Обижаете, братцы, – чеканя каждое слово, заверил их Ушаков.

Он лгал. Лгал так искренне и вдохновенно, как умел только он. Андрей Иванович был еще далеко не стар, в самом расцвете мужских и политических сил, и совершенно не собирался класть свою голову на плаху ради двух идиотов с фузеями. Если Меншиков узнает – он сам лично отправит их на дыбу. Но это будет потом.

А сейчас золотые монеты исчезли в грязных ладонях гвардейцев, и тяжелые дубовые двери, тихо скрипнув несмазанными петлями, приоткрылись, впуская главу Тайной канцелярии в полумрак императорских покоев.

Тяжелая дубовая створка бесшумно подалась внутрь. Ушаков сделал уверенный шаг в полумрак предбанника, ожидая увидеть обычных гвардейских увальней, но внезапно замер, словно напоровшись грудью на невидимую стену.

Прямо на него, тускло поблескивая в свете единственного настенного шандала, смотрело черное жерло мушкета. А за мушкетом, нервно сглотнув, стоял сержант Степан Апраксин. Его пасынок. Мальчишка, в котором суровый глава Тайной канцелярии души не чаял, которого воспитывал и любил как родную кровь.

Ушаков не поверил своим глазам. На секунду в воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием молодого офицера. Степан скосил затравленный взгляд на своего напарника – матерого, усатого преображенца, который держал фузею твердо и решительно. Поймав этот взгляд, Апраксин-младший стиснул зубы, побледнел и вновь навел оружие прямо в грудь тому, кого привык называть отцом. Большой палец сержанта с сухим щелчком взвел курок.

– Стёпка… Иди сюда! – голос Ушакова хлестнул как кнут.

Он не стушевался. В этом тоне не было ни страха, ни просьбы. Это был властный, по-свойски жесткий рык главы семьи и всесильного министра, привыкшего, что по его щелчку люди падают в обморок.

Мушкет в руках Степана дрогнул. Лицо юноши исказилось от чудовищного внутреннего конфликта.

– Не велено, Андрей Иванович… – выдохнул он. В этом хриплом шепоте было столько отчаяния, детской обиды на весь свет и невыносимой жалости, что Ушакова прошиб холодный пот.

– А кем не велено, Степка?

Апраксин замялся…

– Не велено…

– Государем?

Апраксин дернулся и посмотрел себе за плечо, в сторону закрытой наглухо опочивальни императора.

Лучший следователь империи не нуждался в долгих допросах. Своего пасынка он знал так глубоко, каждую черточку его лица, каждое подергивание брови, как не всякий родной отец знает своего наследника. Степан не мог так бояться смерти или гнева Меншикова. Степан до одури боялся того, кто лежал за этими дверями.

Ушаков подался вперед и, глядя мальчишке прямо в расширенные зрачки, бросил коротко, как выстрелил:

– Пётр жив?

Апраксин вздрогнул всем телом. Он не произнес ни слова, лишь судорожно сглотнул, а в глазах его мелькнул первобытный, суеверный ужас.

Этого было достаточно.

«Господи Иисусе…» – мысль обожгла мозг Ушакова. Спектакль окончен. Игрок, которого все считали мертвым, только что перевернул стол.

Андрей Иванович круто развернулся на каблуках. Полы его тяжелого камзола взметнулись, словно крылья черной птицы. Он почти бегом, не оглядываясь, бросился прочь по гулким коридорам Зимнего дворца. В его гениальной, дьявольски изворотливой голове уже искрили, сталкиваясь друг с другом, десятки вариантов того, как выйти из этой катастрофы победителем. Или хотя бы сохранить голову. Главное – молчать. Ни одна живая душа не должна узнать, о чем он догадался, пока он сам не обернет это в свою пользу.

Выскочив на морозный двор, Ушаков хищной тенью метнулся к колоннаде, где переминался его помощник.

– Гаврила! – Ушаков вцепился в плечо адъютанта с такой силой, что тот охнул. – Всех наших людей сюда. Немедля! Пусть растворятся в толпе. Молчать о смерти! Кричать только одно имя – Петра! Чтоб ни одна собака из наших не смела рявкнуть за Екатерину! Понял? «Славься в веках великий Пётр!» – вот наш клич. Исполнять!

Его трясло от бессилия. Ушаков был главой Тайной канцелярии. Но официально же числился Петр Толстой, который уже и не появлялся на службе никогда.

И пусть даже вся Тайная канцелярия была под пятой Андрея Ивановича Ушакова, но у этой организации не было ударных батальонов. Вся его власть в Петербурге держалась на двух десятках следователей и шпиков – людях страшных в пыточных подвалах, но совершенно бесполезных в штыковом бою.

Обычно Ушаков дергал за ниточки преображенцев или семеновцев, но сейчас гвардия была пьяна, скуплена и обезумела. Сила тайников была в информации, а не в мушкетах. И прямо сейчас грубая физическая сила ломала его изящные планы через колено.

Кого еще предупредить? Кто еще не продался? Долгоруковы? Репнин? Ушаков лихорадочно перебирал в уме имена, пытаясь собрать коалицию против надвигающегося катка.

Но он не успел.

Со стороны площади ударил многоголосый, оглушительный рев, перекрывший завывания ветра. Меншиков решил, что критическая масса набрана. Струна натянулась до предела, пора было бить в набат.

Из мрака ночи, прямо на парадное крыльцо дворца, вывалилась пылающая факелами лавина.

В авангарде, словно языческий бог войны, вышагивал Александр Данилович Меншиков. Свет факелов дробился в тысячах бриллиантов и серебряном шитье его роскошного мундира. Светлейший был красен лицом, по его щекам текли то ли слезы скорби, то ли пот возбуждения. В правой руке, высоко над головой, он сжимал обнаженную шпагу, а в левой – хрустальный кубок с вином, рубиновые капли которого щедро летели на снег и эполеты идущих следом.

За ним ломилась, давя друг друга плечами и топча упавших, обезумевшая гвардейская элита. Толстой, глава древнего клана Долгоруковых, десятки «птенцов гнезда Петрова» – все они сейчас потеряли человеческий облик. Вельможи хрипло орали на своих гайдуков и телохранителей, колотя их тростями по спинам, требуя прорубать дорогу сквозь толпу, лишь бы не быть растоптанными собственными же союзниками и прорваться к заветным дверям первыми.

У самых узких дверей крыльца началась чудовищная, безжалостная давка.

Но Авангарду было плевать. Четверо дюжих, потных гвардейцев-гренадеров на вытянутых руках несли над беснующейся толпой саму Екатерину. У солдат отнимались руки, ныли затекшие плечи, они задыхались от натуги – матушка-императрица была женщиной в теле, тяжелой и грузной. Солдаты уже давно забыли о пиетете: их грязные, огрубевшие пальцы откровенно впивались в бедра и талию государыни, просто чтобы удержать этот живой груз.

Но Екатерине Алексеевне было всё равно. Бывшая Марта Скавронская, портомоя и полковая девка, была на седьмом небе от счастья. Ее грудь тяжело вздымалась, щеки пылали пунцовым румянцем. Она смотрела поверх голов, вслушиваясь в крики «Виват!», и искренне, до слез, благодарила своего протестантского Бога за этот невероятный кульбит судьбы. Из грязи, из солдатских обозов – прямо на трон величайшей империи! Ей было абсолютно плевать на трещащие кости придворных у нее под ногами.

Когда Меншиков с размаху распахнул двери и толпа хлынула в малый Зимний дворец, внутри мгновенно стало нечем дышать. Воздух спрессовался.

Еще минуту назад промерзшие до костей люди сейчас оказались в чудовищной, душной парилке, пахнущей мокрой шерстью, дорогими французскими духами, перегаром и животным потом. Сотни тел спрессовались в узких коридорах.

Женщины из высшего света, эмансипированные Петровскими ассамблеями, затянутые в тугие европейские корсеты, начали задыхаться. То тут, то там слышались сдавленные вскрики. Одна из фрейлин, побледнев как полотно, закатила глаза и без чувств рухнула прямо в месиво сапог. Ее тут же подхватили чьи-то крепкие руки. Гвардейцы, матерясь и орудуя прикладами, словно лесорубы топорами, начали прорубать сквозь плотную стену человеческих тел живую просеку, вытаскивая бесчувственных дам наружу, на мороз.

А Меншиков, не замечая ничего вокруг, уже приближался к дверям императорской опочивальни, готовый объявить миру о восшествии новой владычицы. Он еще не знал, что за дубовой дверью его ждет не хладный труп, а открывший глаза Император.