Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

У них тут всё в кучу: государственные акты, челобитные, счета за пеньку и списки казненных. Я должен иметь порядок в бумагах. Только так можно эффективно работать. По крайней мере, человеку моего склада ума. Ну что ж, будем учить хотя бы ближний круг. Глядишь, как круги по воде, этот опыт переймут и другие ведомства.

– Ваше императорское величество… дозволено ли мне будет обратиться к вам? – вдруг разрушил тишину кабинета Бестужев.

Я удивленно вскинул бровь. Этот человек до сей минуты был здесь лишь бледной тенью, предметом мебели, бездушной пишущей машинкой, фиксирующей мои мысли. И вдруг – подал голос.

– Ну, дозволяю. Говори, – медленно произнес я, опираясь на трость.

«Рискует здоровьем. И моим терпением», – тут же рефлекторно подумала моя параноидальная чуйка.

– Ваше величество… Те листы бумаг с указами, что вы изволили продиктовать и подписать за последние дни… Ни один из них не исполняется, – тихо, но твердо произнес Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Выпалив это, он даже зажмурился на какую-то долю секунды, видимо, всерьез рассчитывая, что прямо сейчас тяжелая императорская трость с размаху опустится ему на темя.

– Причина? – я мгновенно подобрался, чувствуя, как внутри стягивается тугая пружина холодной злости.

– Так… никого ж нету в коллегиях. Тех, кто к вам лично вхож в опочивальню да в кабинет – те службу несут. А более – никто, – развел руками Бестужев, видя, что бить его пока не собираются. – Чиновники и дьяки по домам сидят. Выжидают.

Меня словно обухом по голове ударили. Я всё ломал голову: кто мой самый главный враг здесь? Кто вообще может составить реальную конкуренцию самому императору? А враг оказался куда банальнее – саботаж и паралич системы.

С чего я вообще взял, находясь в своем наивном заблуждении человека из будущего, что раз царь подписал указ-то, он уже должен автоматически исполняться? Я привык думать, что государственная машина работает как часы. Где бы я не работал, получалось достаточно быстро понять проблемы в исполнении. Тут что-то нет…

Но до того, как мое сознание влезло в это грузное, больное императорское тело, Петр лежал при смерти. Вся элита уже начала делить власть. И теперь на службе тупо никого нет. Приказы уходят в пустоту.

Как их заставить? Очень просто. Так, как это делали в России испокон веков.

– Салтыкова ко мне! Живо! С чего он долго так… – рявкнул я так, что пламя свечей метнулось в сторону.

Майор Петр Салтыков, как оказалось, обретался неподалеку. Уже привезли из Петропавловской крепости смертников для пробы отрав. Разогнать нужно всех докторов и аптекарей, что не могут узнать об отраве и без напрашивающегося жестокого метода.

– Ты должен быть при мне! Что не велю, находи тех, кто исполнит, – отчитывал я Петра Салтыкова.

По сути, сейчас, вместо нормальной воинской службы его уделом сейчас было работать моей личной цепной собакой и тенью – по крайней мере, пока я принудительно отправил генерала Матюшкина отдохнуть от дворцовых интриг.

Салтыков поедал меня преданными глазами, всем своим видом демонстрируя, что всю жизнь мечтал только о том, чтобы выполнить любое мое, даже самое кровавое задание.

– Значит так… Бери гвардейцев. Много, – жестко, чеканя каждое слово, приказал я. – Шли конные разъезды ко всем президентам коллегий. Ко всем присутствующим в Петербурге членам Святейшего Синода. Ко всем сенаторам. Поднимай их с перин, вытаскивай из любовниц, мне плевать. Все они должны явиться пред очи мои завтра поутру! В полном составе. А кто не явится – того буду считать государственным предателем. Окромя тех, кто доподлинно докажет свою предсмертную немощность или находится за сотни верст от столицы. Исполнять!

Ни говоря ни слова, лишь коротко, по-военному рублено кивнув, Салтыков круто развернулся на каблуках и полетел исполнять приказ. Или нет… что-то застыл, думает. Нет, пошел…

Я смотрел ему вслед. Хотелось верить, что этот хотя бы исполнителен. Что он не зайдет сейчас в соседнюю караулку, не выдохнет тяжело и не шепнет кому-нибудь из офицеров, дескать: «Император в горячке совсем умом тронулся, пойду-ка я спать, ибо приказы его выполнять себе дороже». Вряд ли, конечно, Салтыков на такое решится, но… в этом гадюшнике всякое быть может.

Тяжело выдохнув, я снова склонился над столом и стал лично помогать Бестужеву раскладывать бумаги по той новой нумерации, которую сам же только что и изобрел. Хотелось поскорее закончить с этим дерьмом и пойти в покои к внукам – по-любому Наталья с Петрушей уже должны были как-то договориться между собой.

Я только потянулся к очередной стопке прошений, как в коридоре раздались гулкие, торопливые шаги. На пороге кабинета, тяжело дыша, возник Матюшкин.

– Почему ты еще здесь⁈ Какого черта не исполнил порученное⁈ – грозно сдвинув брови, прорычал я. Рука сама легла на набалдашник трости.

Я уже был готов не просто отчитывать этого фаната, а отправить его прямиком в казематы Петропавловки.

– Прошу простить меня, ваше императорское величество! – генерал Матюшкин шагнул вперед, протягивая руку. – Отдохнул я. Прошло уже много время, поспал, повидал жену… Премного благодарен. Готов служить.

– Ну коли так… Служи, – удивился я такому рвению.

– Ваше императорское величество, я вернулся, ибо из пыточной Тайной канцелярии дознаватели срочно передали признание. От той самой… от служанки вашей, отравительницы.

Я замер. Трость осталась стоять у стола. Я молча шагнул к генералу и вырвал из его пальцев серый, изрядно помятый лист бумаги, от которого едва уловимо пахло сыростью подвалов, потом и чужим животным страхом.

На листе неровным, торопливым почерком писаря (видимо, записывали со слов прямо у дыбы) было выведено буквально с десяток строк. Я впился в них глазами.

Прочитав признание до конца, я, признаться, сильно удивился. Или… нет? Пожалуй, в глубине души я именно чего-то подобного и ожидал. Странно, конечно, в этом времени слышать такие расклады. Мне очень не хотелось произносить эту избитую фразу из будущего, не хотелось огульно обвинять без стопроцентных доказательств, но факты, выбитые из служанки Авдотьи, кричали сами за себя.

Я медленно опустил лист бумаги на стол. Взгляд устремился куда-то сквозь Бестужева и Матюшкина, в темноту петербургской ночи за окном.

– Англичанка гадит, – тихо, но с отчетливой, ледяной ненавистью произнес я.

Глава 16

Петербург. Зимний дворец.

29 января 1725 года. Вечер.

Я стоял и смотрел с лист признания Авдотьи. Бестужев, так и не решившийся подойти ближе, вытянул шею, пытаясь рассмотреть текст признания. Салтыков же стоял как вкопанный, ожидая приказа – хоть вешать, хоть рубить головы.

Я еще раз перечитал эти кривые, пахнущие кровью и сыростью строки.

Авдотья не была политическим гением. Обычная дворцовая прислуга, глупая и жадная. В признании значилось, что яд ей передал некий аптекарь из Немецкой слободы, Иоганн. А вот самому Иоганну щедро заплатили люди, говорившие с сильным акцентом и носившие камзолы из сукна, какое шьют только в Лондоне. Заплатили новенькими, тяжелыми английскими гинеями с профилем короля Георга.

Британия. «Владычица морей» внимательно следила за тем, как Россия, сокрушив шведов, прорубает окно в Европу и строит мощный флот на Балтике. И перспектива того, что безумный русский царь, оправившись от болезни, двинет свои армии дальше – в Персию или Индию, – пугала джентльменов в Лондоне до икоты. Смерть Петра решала для них все проблемы разом: империя неизбежно погрузилась бы в кровавую грызню за трон, а флот сгнил бы у причалов Кронштадта.

– Ваше императорское величество… дозволено ли будет узнать? – осторожно, словно ступая по тонкому льду, подал голос Бестужев.

Я медленно перевел взгляд на будущего канцлера. Он умен. Чертовски умен. В моем времени он станет мастером дипломатических интриг. Пора начинать его ковать.

– Читай, Алексей Петрович, – я бросил измятый лист на стол.

Бестужев подошел, склонился над бумагой. Его глаза быстро забегали по строчкам. Тонкие губы плотно сжались.

– Островитяне… – тихо резюмировал он, выпрямляясь. – Хотят смуты, ваше величество. Хотят чужими руками пожар в нашем доме устроить. Если это всплывет, будет международный скандал. Война.

– Скандала не будет, – ледяным тоном оборвал я его. – Потому что всплывать пока нечему. Салтыков!

Майор вытянулся в струну.

– Бери самых надежных людей. Прямо сейчас, в ночь, скачите в Немецкую слободу. Аптекаря Иоганна взять тихо. Без шума, без стрельбы, чтобы ни одна собака не гавкнула. Мешок на голову – и в Тайную канцелярию. В глубокий подвал. Если он умрет до того, как я сам его допрошу – я сниму с тебя шкуру, майор. Выполнять.

Салтыков исчез за дверью, а потом и послышался топот копыт уходящего отряда гвардии, быстрее, чем догорела свеча.

Я тяжело опустился в кресло. Тело, еще не до конца оправившееся от болезни, ломило. Сердце билось тяжело, с перебоями. Но спать было нельзя. Завтрашнее утро должно стать переломным.

– Алексей Петрович, – я посмотрел на Бестужева. – Помоги мне переодеться. И вели подать крепкого кофе.

– Ваше величество, но ночь на дворе… Вам бы в опочивальню… – рискнул возразить секретарь.

– Ты много говорить стал, Бестужев… Я сказал – кофе! Если слышишь дурно, то говорят в далекой Сибири такие шаманы живут, что уши прочищают быстро, – рыкнул я. – И достань из сундука мой старый мундир полковника Преображенского полка. Никаких парчовых камзолов и французских кружев. Завтра я буду говорить с ними на языке, который они понимают лучше всего. На языке силы.

Ну а пока переодеваться буду, приложу вареную луковицу. Слышал, что она может гнойники подчищать еще. Буду ли когда полноценным человеком?

Был вечер, а дел столько, что на несколько рабочих дней хватило бы.

– Пойду я к внукам нынче схожу, – сказал я, потом усмехнулся. – Хоть и ночь тут сиди, а дела в порядок по чину приведи. И чтобы по утру у меня на столе были все бумаги от всех коллегий.

* * *

Петербург. Дом Юсуфовых.

29 января 1725 года. Ночь.

В этой потаенной комнате необъятного дворца князя Григория Дмитриевича Юсупова всё утопало в густом, малахитовом цвете. Пусть древний род давно принял православие и верой и правдой служил империи, но в крови старого князя всё еще жила непреодолимая, подсознательная тяга именно к этому оттенку – священному цвету его далеких мусульманских предков.

Однако длинный дубовый стол, установленный в центре малой залы, резко ломал эту изумрудную гармонию. Он был накрыт тяжелой скатертью из алого шелка. При свете дрожащего пламени десятков свечей этот пунцовый шелк казался свежей, еще не свернувшейся лужей крови. Словно зловещий символ тех кровавых и страшных мыслей, что сейчас роились в головах людей, собравшихся за этим столом.

Князь Алексей Григорьевич Долгоруков, его юный сын Иван Алексеевич, граф Иван Толстой и сам хозяин дома, князь Юсупов… Они ждали. Ждали только одного человека, без которого этот смертельно опасный разговор не мог быть начат. Ждали Остермана.

Стол буквально ломился от изысканных яств. Центральным блюдом, возвышавшимся на огромном серебряном блюде, был традиционный для этого дома восточный плов с бараниной, источающий густой аромат шафрана и зиры. Рядом высились горы золотистого чак-чака, с которого густыми, тяжелыми каплями сочился янтарный мед. Но к еде никто даже не притронулся. От собравшихся за столом вельмож – пусть и фигурально, но почти физически осязаемо – сочились желчная злоба, липкий страх и абсолютное взаимное недоверие.

– Мы так и будем в рот воды набравши сидеть? – глухо, сдерживая клокочущее раздражение, спросил хозяин дома, Григорий Дмитриевич.

В полутьме коридора, за тяжелыми бархатными портьерами, застыла его юная дочь, Евдокия Григорьевна. Осторожно выглядывая из-за угла, она вглядывалась в лица гостей пронзительными карими глазами. Девочка тихо вздохнула. Она слишком хорошо знала своего отца, знала малейшие интонации его голоса и язык тела. От того звериного напряжения, что сейчас сквозило в подрагивающих плечах ее отца, почитаемого в доме как божество, Евдокии стало физически больно и страшно. Интуиция кричала ей уйти. Развернувшись, она подобрала юбки и быстро, бесшумно посеменила прочь по коридору. Сейчас в этом крыле дворца вершились дела, за которые рубили головы на плахе, и это было точно не время для детских забав и подглядываний за гостями.

Тяжелые двери наконец отворились. В залу, кутаясь в теплый плащ поверх дорогого камзола, медленно, шаркая ногами, вошел вице-канцлер Российской империи – Генрих Иоганн Фридрих, он же Андрей Иванович Остерман.

Едва он опустился на стул, тяжело дыша, тишину разрезал звонкий, нетерпеливый юношеский голос:

– Скажи свое слово, Андрей Иванович! Что нам делать? – горячо потребовал княжич Иван Алексеевич Долгоруков.

Его молодость, граничащая с импульсивным отрочеством, требовала сиюминутных, быстрых и радикальных решений. Ивана изнутри распирала дикая гордость от того факта, что он допущен за этот покрытый алым шелком стол, что он сидит на равных с сими прославленными, седыми мужами, вершащими судьбу государства.

Князь Алексей Григорьевич Долгоруков медленно повернул голову и посмотрел на сына. В этом ледяном, тяжелом отцовском взгляде читалось недвусмысленное предупреждение: *«Заткнись. Ты ведешь себя неуместно»*. Юноша вспыхнул, но покорно опустил глаза.

Остерман тем временем достал батистовый платок и зашелся сухим, надсадным кашлем. Он кутался в свой плащ, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень физического истощения.

– А что мне сказать… больному да убогому? – слабым, дребезжащим голосом произнес Андрей Иванович, промокая платком губы. – Уж уши мои плохо слышат интриги ваши… Глаза мои плохо видят, кто куда метит. Тяжко мне говорить, горло воспалилось, того и гляди Богу душу отдам. Я бы и вовсе не пришел, да только обещался вам…

Он врал. Все присутствующие знали, что этот гениальный немец врет, как дышит. Болезни Остермана всегда обострялись именно в тот момент, когда нужно было принимать смертельно опасные политические решения.

Резкий, хлесткий звук разрезал тягучую атмосферу залы – это князь Голицын с сухим щелчком захлопнул свою серебряную табакерку.

– Оставь этот площадной театр для безродных денщиков вроде Меншикова, Андрей Иванович, – голос Дмитрия Михайловича прозвучал надменно и холодно, как удар стали о лед.

Голицын медленно оперся руками о край стола и чуть подался вперед. Свет свечей выхватил его высокий, изборожденный морщинами лоб и жесткую линию презрительно искривленных губ.

– Мы здесь собрались не для того, чтобы микстуры тебе выписывать. Государь очнулся. И если он в разуме, то скоро начнет сносить головы, не разбирая чинов. А посему кончай юродствовать. Раз уж пришел – говори прямо, с чем пожаловал, пока наши шеи еще не примеряют пеньковые шарфы на шею. Что замышляет император?

– Да кабы знать наверняка, так и сказал бы, – неуверенно отвечал Остерман.

– А ты, как я посмотрю, и нашим, и вашим⁈ Всем разом угодить собрался, Андрей Иванович⁈ – басовитым, полным ярости голосом прорычал Юсупов, резко привставая со своего резного стула.

– Бам! – Тяжелый, унизанный перстнями кулак князя с чудовищной силой обрушился на ни в чем не повинную столешницу.

Жалобно звякнул дорогой саксонский фарфор, испуганно зазвенел хрусталь, подпрыгнуло фамильное столовое серебро. Красное вино выплеснулось из кубков на красную скатерть, сливаясь с ней.

– А ты сел бы, князь, – процедил сквозь зубы граф Иван Петрович Толстой, не меняясь в лице. – Или мне тоже по столу кулаками колотить прикажешь? Уймись. Брата моего убили. Меня самого давеча арестовать хотели, едва с собаками не пришли, да пока я отговорился, время выторговал. Но решать надо прямо сейчас, а не посуду бить.

Остерман, не обращая внимания на ярость Юсупова, требовательность Голицына, медленно оперся руками о подлокотники и начал тяжело подниматься со стула. Он брезгливо поправил кружевные манжеты.

– Пойду я, пожалуй, – тихо, но абсолютно членораздельно произнес Андрей Иванович. Воцарилась мертвая тишина.

– А ну сядь! – угрожающе прошипел Юсупов, и рука старого рубаки инстинктивно дернулась туда, где на поясе должна была висеть сабля.

Остерман выпрямился. Вся его напускная старческая немощь и болезненность мгновенно испарились. Из-под полуопущенных век сверкнул холодный, расчетливый и беспощадный взгляд человека, который переживет их всех.

– И все же пойду я, – жестко, чеканя каждый слог и глядя прямо в налитые кровью глаза горячего восточного человека, хозяина этого дома, ответил вице-президент иностранной коллегии и еще секретарь императора, Генрих Иоганн Фридрих Остерман. И в его голосе прозвучала сталь, о которую в этот вечер разбилась вся ярость заговорщиков.

Генрих Иоганн Фридрих – он же Андрей Иванович Остерман – уже тысячу раз пожалел, что вообще принял приглашение явиться на этот тайный ужин. Впрочем, просто взять и отказаться от общения с этой могущественной группировкой сановников – тех, кто всерьез вознамерился вершить судьбу Российской империи, – он физически не мог.

До сегодняшнего дня план казался логичным. Собрание затевалось не против Петра Алексеевича, а как подготовка к его неминуемой смерти. Болезнь государя казалась фатальной, и аристократия собиралась объединить силы против временщика Меншикова и жены императора, Екатерины.

И главным вопросом должен был стать о престолонаследии. Петра Второго многие собравшиеся не желали. Они же все сделали, чтобы убили сына Петра Первого. Тот же Голицын замазан в этом грязном деле. И, как видно, повестка собрания резко изменилась.

Сегодня Остерман, имевший свои уши везде, четко осознал страшную правду: Петр жить будет. Император пошел на поправку. А значит, у всех, кто сейчас собрался за этим залитым вином столом, скоро начнутся катастрофические проблемы. Особенно если тайные ночные сборища продолжатся.

– Если никто из вас не осмеливается сказать то, что каждого гложет, то это сделаю я! – глухо прорычал князь Григорий Дмитриевич Юсупов, постепенно входя в мрачный, разрушительный раж.

Впрочем, этот старый воин уже давно не испытывал страха. Сейчас князь тяжело обвел взглядом не побледневших заговорщиков, а полутемную залу, выискивая в тенях пронзительные карие глаза. Единственным слабым местом этого каменного, жестокого мужчины была его юная дочь. Но глаз в темноте коридора не было. Девочка, Евдокия, уже благополучно скрылась в своих покоях, чтобы читать при свечах очередную французскую книжку – любила она это дело до беспамятства. Юсупов облегченно выдохнул: того, что сейчас прозвучит, ей слышать нельзя.

– Ты взаправду сядь, Андрей Иванович, – чуть более миролюбивым, но зловеще-тягучим голосом произнес князь Алексей Григорьевич Долгоруков. Он не сводил с вице-канцлера тяжелого, гипнотического взгляда. – В одной телеге едем. И коли уж ты решил быть подле живого Петра Алексеевича, и при этом не рассориться с нами – тут выбирать нужно. На двух стульях не усидишь.

Остерман явно растерялся и был не в своей тарелке. Обычно подобных промахов этот гениальный кукловод не допускал: Остерман каждый свой шаг просчитывал на десять ходов вперед. Он вообще не собирался сюда приходить. Но стоило ему выйти засветло из Зимнего дворца, как его карету жестко, без лишних слов перегородили вооруженные верховые люди Долгорукова. По сути, вице-канцлера доставили на эту встречу под конвоем. И теперь ему нужно было срочно доказать свою полезность, чтобы не выйти отсюда с перерезанным горлом.

– Рассказывай, Андрей Иванович. Не томи, – Долгоруков подался вперед, сцепив на скатерти унизанные перстнями пальцы. – Каких указов нынче потребовал Петр Алексеевич на смертном одре? Чего удумал?

– А может, мы делом займемся, да примем Петра вновь? Может, хватит интриги плести? Государь-то жив! – почти умоляюще проговорил Андрей Иванович Остерман, всё еще стоя у своего стула.

– Принять вновь? Опомнись, немец, – брезгливо уронил князь Дмитрий Михайлович Голицын, холодно разглядывая вице-канцлера, словно неприятное насекомое. Его аристократическое лицо оставалось похожим на непроницаемую посмертную маску. – Государь жив, это верно. Но государь этот одержим бесом самовластия и презрением к древним родам. Если мы сейчас по-рабски склоним головы и распустим наше собрание, то завтра поутру он отдаст нас всех на расправу своему пирожнику Меншикову… Пусть не ему, он тоже на дыбе, но иным безродным псам из Тайной канцелярии. Наша цель неизменна – спасти империю от гибельного произвола. И если для спасения Отечества нужно надеть на монарха крепкую узду Верховного тайного совета, ограничив его власть законом, – мы это сделаем. И ты нам в этом поможешь, Андрей Иванович. Иначе из этого дома ты не выйдешь.

Остерман затравленно огляделся. Выхода не было. И тогда он выдернул чеку.

– Да вот… Спрашивал он меня давеча, – Остерман понизил голос до хриплого шепота, – как отнесутся видные помещики да знатные люди, у которых земли хватает, если… крепостное право в империи отменить. Совсем.

Он бросил эту гранату прямо под ноги присутствующим.

Свирепая тишина повисла над столом. Да лучше бы настоящая пороховая граната разорвалась сейчас в этом зале, разметав хрусталь и баранину, чем то ледяное негодование, что мгновенно вскипело внутри этих людей. Отменить крепостное право⁈ Оторвать крестьян от земли⁈ Император окончательно сошел с ума от горячки! Ибо как еще можно объяснить тот факт, что Петр собрался покуситься на самое священное, на основу основ государства – на право древних родов распоряжаться жизнями и судьбами своих рабов?

Каждый из присутствующих владел чуть ли не целыми губерниями. Алексей Долгоруков и его клан контролировали, почитай, едва ли не треть земель от Москвы до Твери. Юсупов владел столь чудовищными наделами и десятками тысяч душ, что считался одним из богатейших людей в России, уступая в роскоши разве что светлейшему князю Меншикову. Терять всё это, отпускать мужика на волю, разрушать вековой уклад они не собирались ни при каких обстоятельствах.

– Да кто же ему в этом безумии помощником будет, если мы все разом откажемся это исполнять⁈ – взорвался граф Толстой, побледнев от бешенства. – Как можно крестьян освободить⁈ Это же разорить всю страну в одночасье! Бунт разинский накликать! С ума ли сошел император, или вовсе это уже не Петр Алексеевич, а бес в него вселился⁈

– Постойте, господа! Государь прямо не собирался отменять крепостничество! – испуганно пошел на попятную Остерман, выставляя перед собой сухие ладони. – Он лишь спрашивал меня, как вы к этому можете отнестись… Мысли вслух…

Но его уже никто не слушал. Распаленные крепким вином и животным страхом за свои богатства, вельможи вскочили с мест. Перебивая друг друга, краснея от ярости, они оскорбляли государя самыми последними словами, кляли его на чем свет стоит, вспоминая и его происхождение, и его безумные реформы.

А Остерман, сжавшись на своем стуле, лишь молча водил глазами. Он всё запоминал. Цепкий мозг вице-канцлера мотал на ус каждое сказанное слово, каждую измену, чтобы, вернувшись домой, дословно изложить всё происходящее на бумаге в тайном доносе. Разумеется, деликатно опустив тот факт, что именно он и спровоцировал эту бурю.

Внезапно шум оборвался.

Григорий Дмитриевич Юсупов, словно черная гора, навис над столом. Его лицо потемнело, вены на шее вздулись толстыми канатами.

– Убить! – страшным, низким рыком выплюнул он и сокрушительным ударом кулака вновь впечатал свою ярость в дубовую столешницу.

Слово было сказано. Обратного пути больше не было.

От автора:

Он очнулся в теле психолога элитного лагеря для трудных мажоров. Избалованных сынков ждёт очень плохое лето.

/reader/577126