Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 года.

Тяжелые, окованные медью двери поддались с протяжным, болезненным скрипом. Оставив перепуганную моим неожиданным поведением охрану за порогом, я шагнул в полумрак детских покоев. Здесь пахло жженым воском, сухими травами и тем особым, спертым теплом, какое бывает только в спальнях, где спят дети с расшатанной психикой.

Моя правая рука инстинктивно сжала набалдашник массивной трости. Я старался ступать мягко, перенося вес на здоровую ногу, левая что-то побаливала, чтобы стук дерева о паркет не разорвал тягучую тишину.

Первой я навестил Наталью Алексеевну. Десятилетняя великая княжна лежала на широкой кровати под тяжелым бархатным одеялом. Заметив мое приближение, девочка дернулась и неестественно резко сомкнула веки, старательно отыгрывая спящую красавицу. Я криво усмехнулся в усы. Умная девка. Инстинкт самосохранения в этом змеином гнезде у нее уже выработан на уровне рефлексов: притворись ветошью, когда хищник рядом.

Опираясь на трость, я нависал над ней пару секунд. Дыхание девочки было неровным, подрагивали длинные темные ресницы. «Не бойся, мышка, – мысленно произнес я. – Дед сегодня не в настроении кого-то казнить и завтракать десятилетней внучкой».

Я осторожно протянул руку и едва невесомо погладил ее по гладко зачесанным волосам. Она вздрогнула, но глаз не открыла. Умница.

Это же она уговорила-таки Петрушу, чтобы он меньше высказывал нелицеприятного, а вел себя сдержаннее. Ну и чтобы он принял мою опеку. Возможно, как просто меньшее зло, но принял.

– Простите, ваше величество, – прозвучало вчера из уст Петра Алексеевича, когда я вернулся к внукам.

– И ты прости, Петруша. Нынче все иначе будет, – отвечал я.

Не стал больше беспокоить Наталью, вышел из ее комнаты. А вот в соседней комнате, за плотной портьерой, царил хаос.

Девятилетний Петр Алексеевич, мой полный тезка и последняя, на данный момент, надежда династии, метался по смятым простыням. Светло-русые кудри прилипли к потному лбу. Мальчишка всхлипывал во сне, вздрагивал всем своим хрупким телом и бормотал что-то бессвязное, захлебывающееся.

Тень убитого отца и страх перед безумным дедом крепко держали его за горло даже в царстве Морфея. Сколько же психологических травм скопилось в этом маленьком волчонке? И что с ним будет, если я сдохну завтра, оставив его на растерзание Меншикову и Толстому?

Хотя нет… Толстой убит. И мне еще нужно разобраться в том деле. Слишком много подозрительного.

Я глухо выдохнул, развернулся и захромал прочь. Спать им еще долго. Вчерашние страсти, крики и истерики вымотали детскую нервную систему до дна.

Для меня же сон закончился. Долгие девять часов забытья – непозволительная роскошь для человека, в чьих руках зажато горло целой империи. Но мое разрушенное тело требовало передышки.

И, хвала небесам, сегодня я проснулся без изматывающей, выкручивающей внутренности боли. Почки не горели огнем, причинное место не жгло и это было сродни чуду. Неудобно и неприятно, конечно, что моча выходил через трубку. Но уже как-то и смирился. Не настолько, чтобы считать подобное физическое состояние нормой. Но достаточно, чтобы отринуть временно вопрос здоровья и заниматься делами.

Я смогу выстоять сегодняшний день на ногах. Днем, конечно, придется выкроить час-полтора на дрему, чтобы мотор не заглох, но сейчас мой мозг был пугающе ясен.

Впереди маячило важнейшее мероприятие. Собрание акционеров корпорации «Российская империя». Я, как единственный легитимный учредитель и генеральный директор, обязан был не просто задать новый вектор развития этой прогнившей конторы, но и показать совету директоров, что я жив. Смотреть им в глаза, пока они будут гадать: надолго ли государь оклемался, или это предсмертная вспышка?

Я сидел за массивным дубовым столом в своем кабинете. Январский Петербург за окнами тонул в непроглядной, черной стуже. Завывал ветер, лядяшки, в которые превращался дождь по мере приближения к грешной земле, ударяли в остекленные окна. Внутри же немного пахло костром, а от печной трубы, от изразцов в бело-синих под гжель узорах тянуло теплом и уютом. До рассвета было еще далеко, но в огромном камине уже гудело пламя, отбрасывая на стены рваные тени.

Свет нескольких канделябров выхватывал из полумрака мое лицо и руки. Я механически зачерпывал серебряной ложкой жидкую овсяную кашу с разбухшим изюмом из серебряного же блюдца и отправлял в рот. Строгая диета. Вчера я позволил себе поесть лишь к полуночи, но сегодня кухня сработала на опережение.

И там сменили ровным счетом всех. Привезли смену из Петергофа, кого-то приняли на работу из тех, кто искал место и был готов кормить императора. Плохо, что среди всех кухонных служащих треть иностранцев. Пора бы уже во всем своих, русских, специалистов иметь.

В моей прошлой жизни я терпеть не мог употреблять пищу за рабочим столом. Это признак плохого тайм-менеджмента. Но здесь… у царей, как говорится в одном старом фильме, рабочий график ненормированный. Кабинет стал моей операционной, моей столовой и моей крепостью. Я и спящим работаю, и когда ковырялся бы в неположенных местах, тоже своего рода уже работа.

Очередная ложка устремилась в рот и пока я жевал, стал сверять два документа, которые просто обязаны были «бить цифрой», но они били, лишь не так, как нужно, все по голове.

– Да ну нахрен! – мой хриплый голос возмущения разорвал тишину комнаты.

Я в сердцах швырнул гусиное перо на стол. Оно лязгнуло о край бронзовой чернильницы, разбрызгав черные капли по полированному дереву. Я усилием воли заставил себя не смести к чертовой матери эти стопки бумаг на пол.

Передо мной лежали отчеты. Точнее, то убожество, которое местные управленцы называли отчетами. Бумаги из Берг-коллегии, выписки из Коммерц-коллегии, гроссбухи из Адмиралтейства. Тонны хрустящей бумаги, пахнущей пылью, сургучом и дешевым песком, которым присыпали чернила.

Я, как опытный кризис-менеджер, привык искать в документах систему. Отклонение в двести-триста рублей (хотя для XVIII века это стоимость небольшой деревни с крепостными) я бы понял. Усушка, утруска, банальное воровство на местах или отсутстивие системного образования.

Но когда в двух смежных документах, изъятых у Адмиралтейской и Коммерц-коллегии за один и тот же период, цифры на содержание флота расходятся на тридцать… на сорок тысяч рублей⁈ Это не утруска. Это катастрофа. Сорок тысяч – это несколько линейных кораблей, испарившихся в воздухе!

Обычно моя интуиция позволяла быстро нащупать «дно» – базовый квартальный отчет, от которого можно оттолкнуться и распутать клубок. Но здесь не было дна. Здесь была черная дыра. И если бы я в нее прокричал, то это от пустоты и глубины разносилось еще очень долго.

То, что лежало передо мной, в мое время назвали бы эталонным очковтирательством. В какой-то момент я даже восхитился: неужели против меня играет гений? Теневой бухгалтер-виртуоз, чья цель – парализовать разум любого ревизора? Если так, я бы душу дьяволу продал, чтобы завербовать этого мерзавца к себе в финансовый блок!

Но, вглядываясь в кривые строчки и пляшущие столбцы цифр, я начал понимать страшную, обезоруживающую правду.

Там, где современный аудитор ищет хитроумный заговор, часто кроется обыкновенная, дремучая человеческая глупость. Глупость, помноженная на тотальную бесконтрольность и жадность. Они даже не пытались сводить баланс. Они просто писали цифры от балды, зная, что старый Петр ненавидит копаться в бухгалтерии, предпочитая махать дубинкой.

Я закрыл глаза. Вдохнул запах горящего дерева. Медленно, со свистом выдохнул сквозь зубы. Истерикой делу не поможешь.

Моя рука снова потянулась к столу. Я отодвинул в сторону две предыдущие бумажные простыни, изгаженные моими попытками свести дебет с кредитом. Взял чистый, плотный лист голландской бумаги. Схватил новое перо.

– Хоть бы карандаши с ластиками были… Так и бумаги не напасешься, – бурчал я.

А есть стерки? А карандаши? Они быть должны, по идее. Нужно поинтересоваться и быстрее.

Никаких старых схем выдумывать не нужно. Я создам свою матрицу. Прямо сейчас, при свете свечей, я расчерчу им первую в истории этой страны нормальную сводную таблицу. И каждый из присутствующих сегодня на «совете директоров» умоется кровью, или сделает, когда я попрошу его заполнить пустые графы.

– Посмотрим, как вы запоете, господа президенты коллегий. Посмотрим, – злорадно сказал я.

Вот и пусть поставят свои цифры, рядом другие, каждый распишется внизу и потом будет куда, как тех щенков обгадившихся, тыкать мордой.

Стал дальше рассматривать документы, чтобы не ошибиться, не ввести ненужные колонки в таблице, ну и чего-то важного не упустить.

– Ага… Попался, шотландский хрен…

Я хищно оскалился, ткнув острием гусиного пера в плотный лист. Спустя полчаса мозгового штурма я всё-таки вычленил хотя бы одну причину этой тотальной финансовой шизофрении.

– Вице-адмирал Томас Гордон, – пробормотал я вслух, сводя данные из двух разных амбарных книг. – Подписал бумагу, что принял из казны деньги. А дальше… дальше обрыв. Никаких расписок о передаче средств подрядчикам. Зато в другом отчете, вскользь, указано, что на эти деньги на фрегаты закуплена отличная голландская парусина и обновлен такелаж.

– Голландская, мля… Своей разве нет? И канаты… пеньку же продаем и голландцам и англичанам, а у них покупаем канаты, к тому, что и свои делаем, – бормотал я себе под нос.

Тут же, относительно быстро, накидал суммы, которые государство потеряло только на оснащении трех фрегатов иностранными морскими материалами.

– Семьсот семь рублей, – сказал я после нехитрых подсчетов.

Для императора, казалась такая сумма и вовсе не должна быть видна. Но это же один из сотен эпизодов. А если тысяча таких вот несоответствий? Семьсот тысяч выходит? Вот это уже очень… слишком важно.

Я откинулся на спинку кресла, массируя виски. Фантастические дебилы. И никакого злого гения здесь не было. Просто эти люди органически не умеют работать с документами! Они до сих пор живут понятиями боярской думы. Решили, что если есть личная, устная договоренность между президентом Адмиралтейств-коллегии Апраксиным и этим Гордоном, то бумаги – это так, формальность. Ударили по рукам, купили канаты, а в казне образовалась документальная дыра размером с линкор.

– Надо всё начинать с нуля, – глухо констатировал я, глядя, как моя очередная, третья по счету аналитическая сводная таблица рассыпается в прах.

Я, человек, который мог свести дебет с кредитом в запутанных офшорных схемах, пасовал перед убойной простотой петровского делопроизводства. В этой системе не было логики. Значит, систему нужно снести до фундамента.

Как же правильно я сделал, что еще позавчера разослал жесткие циркуляры всем губернаторам. Пятьдесят пунктов. Полная инвентаризация губерний. И заполнить обязаны всё, до последней запятой. Думаю, через недельку-другую спущу с цепи Ревизионную службу. Пусть эти аудиторы в камзолах, под страхом не просто увольнения, а каторги с вырыванием ноздрей, проверят каждую цифру, что пришлют с мест.

Но Адмиралтейство… Флот. Это дело принципа. Здесь я сам доведу дело до развязки.

Я обвел тяжелым взглядом разложенные на столе кипы бумаг. Я вызову сюда каждого. Каждого интенданта, капитана и крючкотвора, чья подпись стоит под этими филькиными грамотами. Буду допрашивать лично, ломая их привычку решать государственные дела по-братски. Наш флот станет первым ведомством империи, где будет внедрена идеальная, опережающая это дикое время нормативно-правовая и финансовая база.

Вызов брошен. И кто мой главный противник? Не шведы, не англичане. Мой враг – великая русская система: смесь головотяпства, кумовства и вороватости. Ну ничего. Я патриот, я готов и в такой грязи ковыряться, только бы показать, что и мы, русские, не лыком шиты и не лаптями щи хлебаем. Что можем быть передовой державой и в делопроизводстве. Я выжгу эту гниль так, что в Россию европейские бюрократы будут ездить на стажировку.

– Бам!!!

Массивные напольные часы в углу кабинета ударили так, что у меня в черепе лопнула невидимая струна. Медный, вибрирующий звон прокатился по комнате, отдаваясь тупой пульсирующей болью в затылке.

Я поморщился, едва не выронив перо. Когда я потребовал поставить в кабинет часы, чтобы контролировать тайминг, кто-то из придворных услужливо притащил именно эти. И я готов был поспорить на что угодно: этот сукин сын сейчас ехидно улыбается в коридоре. Часы у государя есть? Есть. А то, что они отбивают каждый час с громкостью царь-пушки, сводя с ума и без того больного человека с расшатанными нервами – так извините, механизма!

Едва медный гул начал затихать, в массивные двери робко, но настойчиво поскреблись. Видимо, ждали именно этого боя часов, как сигнала.

– Войди! – рявкнул я, раздраженно сдвигая бумаги.

Двери распахнулись. В кабинет, тяжело ступая и распространяя вокруг себя густой, сивушный дух перегара, ввалился человек.

Я замер. Память реципиента – оригинального Петра – мгновенно подкинула досье. Павел Иванович Ягужинский. Генерал-прокурор Сената. «Око государево». Человек, который должен был быть моим главным карающим мечом в наведении порядка. Должен…

Но то, в каком виде это «око» предстало передо мной сейчас, вызвало у меня лишь приступ слепой, удушливой ярости.

– Это что за свиноподобное чучело? – прорычал я, медленно поднимаясь и опираясь обеими руками на столешницу.

Ягужинский выглядел так, словно только что вернулся с выездного семинара китайских пчеловодов, где выступал в роли главного экспоната. Лицо опухло до неузнаваемости, приобретя синюшно-багровый оттенок. Глаза превратились в две узкие, заплывшие щелочки, в которых плескался животный страх вперемешку с тяжелым похмельем. Камзол был помят, шейный платок сбился набок. Отдельной жизнью жил парик, державшийся не понять на чем, на самой макушке, сползая с головы.

Ягужинский попытался вытянуться во фрунт, но его качнуло.

– Сколько дней пил? – процедил я, чеканя каждое слово так, что они падали на паркет тяжелее, чем удары этих проклятых часов.

Спрашивать, почему генерал-прокурор Сената не явился по моему первому требованию, было бессмысленно. Причина, как говорится, была налицо. Точнее, на опухшей, синюшной физиономии.

Из своей прошлой жизни, из обрывков исторических книг я прекрасно помнил – да и как забыть такие пикантные детали? – что Павел Ягужинский был тем еще алкашом. Нет, тягаться в объемах выпитого со старым Петром он, конечно, не мог. Но, по всей видимости, искренне брал пример со своего монарха и стремился соответствовать.

Вот только интересно: готов ли этот пропитой «орел» брать пример с нынешнего монарха? С того, кто жестко отказывается от алкоголя, презирает попойки и планирует прикрыть к чертовой матери все эти «ассамблеи», разлагающие дисциплину и превращающие элиту в стадо блеющих свиней? Не приемы, конечно, но вакханалию с релизиозным подтекстом и откровенным блудом, точно.

– Да как услышал я… – заскрипел Ягужинский. Голос его надтреснуто сипел, словно генерал-прокурора только что достали из сырого гроба. Он прижал пухлую руку к груди, преданно пуча слезящиеся глазки: – Как услышал я, Ваше Императорское Величество, как кричите вы в ночи, как больно вам… так и не смог выдержать муки этой внутри себя! Прошу простить меня, государь! Но уж так люблю тебя, так страшусь потерять, что не совладал с собой… горем залил…

– Пьянице только повод дай, – холодно, без единой эмоции отрезал я.

Пафосная, слезливая тирада разбилась о мой тон, как стеклянный кубок о каменный пол.

На Ягужинского у меня были огромные планы. В моей шахматной партии он должен был стать той самой «третьей силой», цепным псом, который будет смотреть за происходящим в Сенате и вокруг трона. Оставить контроль над ситуацией исключительно на откуп Остерману с его интригами или Тайной канцелярии – я просто не мог. Тем более, у меня крепло четкое убеждение: эти двое в любой момент могут начать мутить воду уже против меня лично. Мне нужен был противовес. И этот противовес сейчас едва держался на ногах. Свой вес на чуть удерживает.

Я перевел тяжелый взгляд за спину Ягужинского.

– Генерал, – негромко обратился я к Михаилу Матюшкину. Командир гвардейцев стоял в дверном проеме, напряженный как струна, и поедал меня глазами, ожидая приказа. – Вот это чудо – отправить в одну из дальних комнат. Приставить к дверям караул. Чтобы ни шагу за порог и чтобы ни капли вина, даже если будет умолять.

Матюшкин коротко кивнул.

– Как проспится – давать обильно воду. Накормить горячим куриным взваром. Привести в человеческий вид, а к полудню – доставить ко мне в кабинет. Головой за него отвечаешь.

– Ваше Императорское… ик! – попробовал было возмутиться или поблагодарить Ягужинский, пошатнувшись вперед.

Но я лишь брезгливо мотнул рукой в сторону двери. Генерал Матюшкин, не церемонясь, подхватил грузное тело обер-прокурора под мышку и поволок в коридор. Двери закрылись. Воздух в кабинете, казалось, стал чище.

Может, к полудню этот свинтус хоть немного оклемается. Именно тогда ко мне должны будут явиться сенаторы и все ключевые люди империи. Собрание акционеров, черт бы их побрал.

Я с тяжелым вздохом вновь опустил взгляд на разложенные бумаги. Взгляд зацепился за знакомую фамилию в финансовых сводках. Граф Иван Алексеевич Мусин-Пушкин. Президент Штатс-контор-коллегии. Государственный казначей. Человек, который выдавал деньги на все эти сомнительные проекты.

Ирония ситуации заключалась в том, что Мусин-Пушкин был в числе тех, кто в 1718 году поставил свою подпись под смертным приговором царевичу Алексею. И именно за это (а заодно и за казнокрадство) я, едва очнувшись в этом теле, приказал его арестовать. Мне об этом доложили еще вчера: казначей сидит в камере.

Я горько усмехнулся, потирая пульсирующие виски. Отличный ход, ничего не скажешь. Главный бухгалтер империи в темнице ждет палача. Значит, вызывать его сюда и спрашивать, откуда взялись эти цифры, кому и почему он выдавал средства – бесполезно. В его бумагах сейчас сам черт ногу сломит, а под пытками он признается хоть в финансировании марсианской экспедиции, но баланс мне не сведет.

Придется разгребать эти Авгиевы конюшни самому. Каждую гребаную цифру.

Матюшкин сдал обер-прокурора на руки гвардейцам, приказав отволочь его в одну из дальних, глухих комнат Зимнего дворца, а сам бесшумно вернулся в мой кабинет.

– Говори! – жестко потребовал я, глядя на вытянувшегося во фрунт генерала.

– Ваше Императорское Величество, – отчеканил Матюшкин. – У въезда в Зимний стоят первые сани с добром от светлейшего князя Меншикова. Свозят и золото и бумаги. Там же челяди много топчется, из тех, что близки к Петру Андреевичу Толстому. У них свои обозы, что пригнали сюда еще вчера. Все на морозе мерзнут, ждут вашей воли. Тама и детишки есть.

– За Ушаковым послали? – перебил я, пропуская информацию о взятках Алексашки мимо ушей. Сейчас меня интересовала Тайная канцелярия.

– Так точно. Но прибыл нарочный от него. Сообщил, что Андрей Иванович Ушаков скоро явится сам. Он… – генерал запнулся, отведя взгляд. – Он застрял, государь. Брал при попытке бегства в Швецию Петра Толстого. А после и прислал сюда все те обозы, что были с загубленным Толстым.

Я медленно привстал из-за стола. Обошел его, тяжело опираясь левой рукой на полированную столешницу. Замер, чувствуя, как холодный сквозняк тянет по ногам.

– В Швецию Толстой бежал? – тихо переспросил я. – Не ты первый мне это говоришь.

Задумался. Стоит ли мне считать старого лиса Толстого таким непроходимым кретином, что он вдруг решил метнуться к откровенным врагам? К шведам, у которых после Северной войны к России и лично к Петру такая ненависть, что более злого места для эмиграции не сыскать во всем мире? Да я был на двести процентов уверен: если бы опальный глава Тайной канцелярии решил бежать, Стокгольм он выбрал бы в самую последнюю очередь. Скорее в Китай бы подался или в Османскую империю! Но вероятнее всего в Священную Римскую империю. У него там должны быть связи.

Значит, Ушаков лжет. Он усиливает эффект преступлений Толстого. Для чего?

– Как Толстой был убит, знаешь? – мой голос прозвучал как лязг затвора.

Матюшкин сглотнул.

– Нарочный сказал… оказал вооруженное сопротивление при аресте. Зарублен.

Я прикрыл глаза. Я приказывал взять Толстого живым! Именно об этом шла речь. Мне нужен был этот старый интриган в цепях, чтобы выпотрошить из него все схемы заговора. А теперь он мертв. И оказал сопротивление?

Какая дешевая, несусветная чушь! Неужели у шестидесятилетнего Петра Толстого в рукаве была спрятана целая армия, или хотя бы рота отборных головорезов, чтобы он рассчитывал на успех в бою с гвардией Ушакова? Нет. Ушаков просто ликвидировал своего начальника, чтобы спрятать концы в воду и самому занять место главного инквизитора империи.

– Генерал, – я поднял на Матюшкина тяжелый, ледяной взгляд. – Отправь полуроту солдат. Найдите Ушакова. И приволоките его ко мне за шкирку. Как нашкодившего кота. Оружие отобрать прилюдно.

В глазах фанатично преданного Матюшкина мелькнуло сомнение. На секунду, не больше, но я заметил. И это было правильно. Арестовывать и тащить силой фактически нового главу госбезопасности – шаг рискованный. Но мне именно сейчас нужно держать ухо востро и стравливать этих цепных псов между собой.

Пусть Ушаков озлобится на гвардию и лично на Матюшкина, чьи люди будут бесцеремонно заламывать ему руки. Мне не нужен самостоятельный волкодав, решающий, кому жить, а кому умирать. Империи, а точнее мне – ее генеральному директору – нужен слепой исполнитель моей воли.

– Исполнять! – рыкнул я. Генерал испарился.

Я потер лицо руками и, прихрамывая, вышел из кабинета в небольшой холл. И тут же остановился.

Прямо передо мной, в полумраке коридора, стояли вице-канцлер Остерман и мой новый фаворит Бестужев. Они толкались плечами, шипя друг на друга, словно портовые шлюхи, обозленно споря о том, чья очередь первой заходить в кабинет к императору.

– Оба ко мне! – рявкнул я так, что хрусталь в канделябрах задрожал.

Я развернулся и захромал обратно. Они ввалились следом. Замерли передо мной плечом к плечу, переминаясь с ноги на ногу, словно нашкодившие школьники в кабинете директора.

– Андрей Иванович, – я впился взглядом в бледное, невыразительное лицо Остермана. – Почему тебя не было вчера ночью? Подагра замучила? Или ты решил, что уже состарился и предпочитаешь спать, пока вокруг трона режут глотки? Как продвигается дело, которое я доверил тебе?

Мой голос давил, расплющивая его волю. Остерман нервно сглотнул, скосив глаза на Бестужева.

– Есть тайна превеликая, Ваше Величество, – вкрадчиво зашептал вице-канцлер. – Которую я жажду поведать тебе. Но… наедине.

Я перевел взгляд на Бестужева.

– Алексей Петрович. Выйди.

Бестужев побледнел, сделал несколько шагов назад, не смея повернуться ко мне спиной, и скрылся за дверью, плотно притворив створку.

– Говори!