Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Петербург. Зимний дворец.

28 января 1725 года, 7 часов, 10 минут.

У нас всё было готово.

Я лежал неподвижно, сложив руки на впалой груди, смежив тяжелые веки. Кажется, я почти идеально исполнял роль покойника. Ну, или человека, которому до встречи с Петром в райских кущах (или где там его ждут?) оставались считанные минуты.

Сумбурная, скомканная репетиция нашего инфернального спектакля уже состоялась. Теперь оставалось только уповать на то, что никто из моей импровизированной актерской труппы не поплывет от животного страха и не выдаст себя паршивой игрой. И еще – молиться всем богам, чтобы Евдокия не перепутала момент и не дернула черную, практически невидимую суровую нитку слишком рано. А еще и слишком слабо, или сильно.

Евдокия. Так звали ту самую портомою, забитую дворцовую служанку, которая, явно почуяв, что это, возможно, ее единственный и главный шанс в жизни, вдруг преобразилась. Из бессловесного предмета интерьера, вечно трущего полы, она в одночасье превратилась в собранного, юркого бесенка, проявив поразительную сноровку и природную крестьянскую смекалку.

Еще одна деятельная портомоя. Что Катька, что эта. Может мне учредить реформу по созданию министерств и набрать министров из поломоек?

Я ненавидел ждать. Это сводило с ума больше, чем ноющая боль в пояснице и в паху. Чтобы отвлечься от липкого страха разоблачения, я занял свой мозг совершенно дурацкими, неважными мыслями.

Вот, к примеру, почему эту девку зовут Евдокия? Случайность? Или Пётр специально держал подле себя прислугу с именем своей первой – и, пожалуй, единственной венчанной по всем законам – жены, Евдокии Лопухиной, которую сам же упек в монастырь? Какая-то извращенная форма мазохизма или память о юности?

И что делать дальше? Когда все произойдет и я явлю русскому обществу себя? Мысли об этом есть уже. Конечно, стоит заниматься тем, что умею, что знаю. Империи нужен аудит! Но для начала выжить бы. Точно есть немало людей, которые не хотели бы видеть меня живым и сравнительно здоровым.

Снизу, со двора, еще не доносился топот сотен сапог по ступеням малого Зимнего дворца, но я, словно зверь, кожей почувствовал, как огромная, пьяная стихия сдвинулась с места. Сквозь толстые стены и завывания ветра я отчетливо разобрал истошный, торжествующий рык Алексашки Меншикова:

– К государю! Поскорбеть у одра!

Поскорбеть… Вот же сучок! Лживая тварь! Я мысленно скривился. Да там, за окном, в стылом петербургском воздухе творился такой праздник, словно Светлые силы только что окончательно низвергли Сатану в бездну, и теперь делили его котлы! Какой цинизм!

И я буду стесняться после такого кощунства на колья сажать? Понимаю Петра. Тут кроме как деспотом, нельзя. К моему великому сожалению. И демократию разводить не придется. Не созрело общество хоть к какому ограничению власти монарха, хотя зная историю, все монархии Европы там будут. Но не сейчас.

– Всем приготовиться! – бросил я негромко.

С удивлением отметил, что голос звучит уже не так сипло, как полчаса назад. Грудь расправилась, болезненных спазмов стало меньше. Словно болезнь отступила чудесным образом.

Впрочем, не стоит искать мистики там, где работает физиология: скопившийся гной и застоявшаяся моча наконец-то вышли из этого измученного тела, сняв острую интоксикацию. Конечно, уремия никуда не делась. Мне еще предстояло собрать всех этих высоколобых местных коновалов, потрясти их за парики и решить, что делать с организмом дальше. Оставаться гниющим инвалидом в мои планы не входило.

Мелькнула мысль, что неплохо бы и наследника заделать.

В комнате мгновенно повисла напряженная тишина.

Евдокия юркой тенью шмыгнула под мою высоченную кровать, намотав конец черной нити на палец.

– Не подведи! – сказал я ей вслед.

Удивительное, пугающее спокойствие она проявила.

Лейб-медик Блюментрост замер у столика с микстурами, побелев как мел. Поначалу я думал вышвырнуть его за дверь от греха подальше, но вовремя сообразил: этот вороватый, трусливый немец под моим личным присмотром не осмелится сделать глупость. А вот если отпустить его в коридор, он с перепугу может начать свою игру, шепнув Меншикову, что труп-то – теплый.

Вроде бы предан медик Петру, вроде бы лечил. Но вот это «вроде бы» и смущает.

Ожидание било по нервам. Это как на стрельбище: ты знаешь, что сейчас бахнет. Проходит секунда, вторая, третья, десятая… Ты зажмуриваешься, сжимаешь зубы, понимаешь, что вот-вот рванет, и всё равно, когда гремит выстрел, вздрагиваешь всем телом от неожиданности.

Примерно так случилось и сейчас.

Тяжелые створки массивных дубовых дверей не просто открылись – они грохнули о стены с такой силой, словно их вырвало с петель ураганом. А ведь дверь массивная, дубовая. В спальню ворвался спертый дух немытых тел, морозного сукна и перегара.

– Господи Вседержителю, Врачу душ и телес! – мгновенно, громоподобным басом ударил в своды Феофан Прокопович. Архиепископ вскинул руки с зажженным кадилом. – Смиренно молим Тя, призри милостивным оком на раба Твоего Петра! Утоли болезнь, исцели страсти, воздвигни от одра немощи и от ложа болезни цела и всесовершенна!

– Что он говорит? – зашепталась толпа стервятников, продолжавших вваливаться в небольшое помещение.

Я грузно, протяжно выдохнул, но снаружи этого никто не заметил. Я заранее сложил и подбил толстое пуховое одеяло на груди таким хитрым валиком, что оно не поднималось и не опускалось в такт моему дыханию.

Открывать глаза, даже щелочкой сквозь ресницы, было нельзя – малейший отблеск свечи на зрачке выдал бы меня с головой. Но моя фантазия (и обостренный слух) рисовали картину ярче любой гравюры.

Я почти физически видел, как Меншиков, ввалившись в опочивальню первым, широко распластал руки в стороны, уперевшись ладонями в косяки. Он, словно массивная дамба, сдерживал тот бурный, хрипящий человеческий поток, который рвался в небольшую комнату. Если бы не эта живая плотина, обезумевшая гвардейская и боярская толпа просто рухнула бы прямо на меня, смяла бы постель и сорвала бы балдахин вместе с париками.

– Будет вам! И без того тесно! – кричал Светлейший.

Светлейший, который очень быстро переметнулся на сторону Темнейших. Или всегда там был и оставался уникумом, который смог одурить государя?

– … Ибо Ты еси Жизнь и Воскресение, и Тебе славу возсылаем… – продолжал реветь Феофан, лязгая цепями кадила.

– Тише, поп! Не поможешь уже! – в каком-то угаре кричал мой бывший, как я… Петр… считал, что единственный друг. – Матушку вносите!

– Бум! – услышал я в какофонии звуков глухой удар.

– Да что ж вы, черти-то делаете? Матушке голову о дверь отобьете так! – вскрикнул вновь главный лицедей театра абсурда.

Нет, главный – я. Только пока не пришло время. А что до того, что Катька ударилась головой о дверной косяк? Так не страшно. Там же только кость без наполнения.

– Изличися верую в Господа нашего… – продолжал феопан.

– Феофан… Ты чего еще читаешь-то⁈ – сквозь гул толпы пробился сдавленный, почти панический шепот Меншикова. – Какое изличися? Богом возомнил себя.

Я слышал по тону, что Алексашка был в растерянности. Голос его стал звучать затравленно. Я мысленно усмехнулся: бьюсь об заклад, он сейчас лихорадочно озирается по сторонам. Ему же до смерти нельзя показывать перед этой сворой свое истинное лицо – лицо стервятника, который искренне, до дрожи в коленях радуется, что старого льва больше нет. Но ведь в угаре показал уже свою сущность.

И тут, перекрывая гул голосов и бас архиепископа, ударил бабий вой.

– Да на кого ж ты нас покину-у-ул, сокол мой ясный! – заголосила, фальшиво причитая, Екатерина.

Самое поразительное, что ее голос прозвучал откуда-то сверху. Словно императрицу подвесили под потолок, как театральную куклу. А через пару мгновений звук глухо ухнул вниз.

«Господи, неужто эти пьяные скоты вносили ее на руках прямо в опочивальню к мертвому мужу? Потому и ударилась? Не рассчитали высоту двери?» – с брезгливым изумлением подумал я. – «Как есть, черти. Ну ничего. Сейчас мы вам покажем дорогу в ад. Я вам покажу».

Феофан Прокопович набирал силу, словно орган в пустом соборе.

Голос архиепископа гремел под сводами спальни, отражаясь от расписного потолка. Сквозь зажмуренные веки я не видел лиц, но слух улавливал нарастающий ропот. За спиной Меншикова, в спрессованной гвардейской толпе, поползли тревожные, сдавленные шепотки. Кто-то из вельмож, знающих толк в литургиях, наконец сообразил: поп читает-то не заупокойную! Это был канон, скорее все же приближенный к нему, об исцелении болящего, и с каждой строкой он звучал всё больше как дерзкий, еретический вызов самой смерти.

Я ждал. Господи, как же я ждал. Сейчас на волоске висела не просто моя жизнь в этом чужом теле – на волоске висела судьба империи. Всё зависело от того, не дрогнет ли рука Евдокии.

– … И ДА ВОССТАНЕТ ОН! – взревел Прокопович на самой высокой, надрывной ноте, от которой заложило уши.

И в этот миг я почти физически почувствовал, как под тяжелым дубовым ложем напряглась, словно пружина, Евдокия. Едва слышно скрипнуло дерево. Тонкая, невидимая суровая нитка натянулась, сдвигая тяжелое венецианское зеркало на тумбе ровно на полдюйма. Так, чтобы получилось захватить блеск от правильно поставленных свечей.

– Ах-х… – прокатился по рядам вошедших единый, сдавленный стон первобытного ужаса.

Сработало! У меня было время, пока я валялся здесь в ожидании конца, и я, превозмогая боль, тщательно высчитал этот чертов угол преломления. Зеркало, сдвинувшись, мгновенно поймало свет всех семи восковых свечей тяжелого напольного канделябра и ударило плотным, сфокусированным золотистым лучом прямиком в красный угол – туда, где темнели старинные иконы в серебряных окладах.

И тут же – о, хвала элементарной химии и моему воспаленному мозгу! – сработала вторая часть плана. Огонь свечей наконец добрался до крошечных бумажных патронов, которые я велел прикрутить к фитилям с невидимой от дверей стороны. Внутри была обычная солдатская селитра пополам с толченой магнезией.

– Вшшш!

Пламя всех семи свечей в канделябре одновременно взметнулось вверх и окрасилось в мертвенный, фосфоресцирующе-зеленый цвет. Я позволил себе чуть приоткрыть глаза, видел это, пусть и смутно.

Комната погрузилась в инфернальный изумрудный полумрак, в котором ярко, неестественно сияли только лики святых в красном углу, подсвеченные направленным лучом зеркала. Атмосфера стала не просто таинственной – она стала осязаемо пугающей, сочащейся потусторонним ужасом, о котором в трактирах и дворцах будут шептаться десятилетиями.

– ВСТАНЬ! ВСТАНЬ, ЕСЛИ ГОСПОДУ УГОДНО! – орал Прокопович, раскачивая дымящееся кадило.

Еще и дымовуха прибавляла антуража. А еще запах «церковный» от кадила был такой едкий, что перекрывал тот, что был от сожженной смеси на основе пороха.

Архиепископ вошел в раж. Он играл свою лучшую роль так истово, что даже у меня, автора всего этого дешевого балагана, ледяные мурашки поползли по хребту. Что уж говорить о суеверных, забитых страхом божьим людях XVII века, на чьих глазах сейчас разворачивалась натуральная библейская мистерия! Они видели безумные, горящие глаза священника, зеленое адское пламя и святой свет из ниоткуда.

И тут я сделал то, чего они ждали и боялись больше всего на свете.

Я резко вздрогнул всем своим огромным телом и широко, до рези, распахнул глаза. Сделал это резко, словно бы пробуждаясь от кошмара.

Следом за этим раздался глухой удар – кто-то из вельмож заднего ряда, словно куль с мукой, просто рухнул на паркет в глубоком обмороке.

Я медленно, со скрипом в позвонках, приподнял голову от подушки и уставился немигающим, тяжелым взглядом прямо на сияющую икону Спасителя. Никому в этой толпе невежественных вояк и придворных интриганов не пришло бы в голову, что это не чудо Господне, а школьный курс оптики за восьмой класс.

– Хвала Всевышнему… – прохрипел я. Мой голос звучал как скрип немазаного тележного колеса – глухо, страшно, из самой глубины пересохшей гортани. – И сказано мне было… что дела мои благие… на ниве процветания России, хранимой Богородицей… еще не закончены. И видел я Богородицу – защитницу Руси Православной.

Иначе было нельзя. Заговори я нормальным тоном – и магия момента рассыплется. А так – я словно всё еще стоял обеими ногами за той чертой, откуда не возвращаются, лишь на мгновение заглянув обратно в мир живых.

Я оперся локтями о матрас, пытаясь сесть. Двое гвардейцев-преображенцев, стоявшие в почетном (и уже, казалось, посмертном) карауле у самого изголовья, инстинктивно подались вперед и подхватили меня под тяжелые, влажные от пота подмышки.

– Держите, братцы, не выдайте. Ни меня, ни себя, – едва слышно, сквозь стиснутые зубы, процедил я им в самые уши, чтобы никто не увидел, как шевелятся мои губы.

Я физически чувствовал, как колотит этих двух здоровенных детин. Их колени дрожали мелкой дрожью, а руки скользили по моей рубахе. Еще секунда, и они сами грохнутся в обморок прямо на меня, сломав мне пару ребер. Немного личной царской мотивации им сейчас было жизненно необходимо. Гвардейцы сглотнули и вцепились в меня намертво.

– Пьетр! Пьятруша! Живая! Душ моя, любовь моя! Как же я молиться за ды!

Задом? Вот этим местом, прости Господи, она молиться и могла.

Этот вопль, полный невыносимо фальшивой патоки и бабьей истерики, ударил по барабанным перепонкам. Екатерина. Визгливый голос бывшей портомои сейчас показался мне самым отвратительным звуком на земле.

«Вот же хитрая лиса, – мелькнула холодная мысль. – Как мгновенно переобулась в воздухе! Быстрее остальных распознала, откуда дует ветер. Уверен, на первых же допросах она будет топить Меншикова, как слепого котенка, заливаясь слезами и прикрываясь нашими общими дочерьми, выставляя себя наивной жертвой заговора».

Опираясь на плечи замерших солдат, я тяжело опустился на край измятой постели, свесив босые, отекшие ноги на ледяной паркет.

Ни у кого в этой душной, пропахшей болезнью и страхом спальне не должно было остаться ни единого сомнения: перед ними больной, умирающий, но чудом вырвавшийся из лап смерти Император. Мне, откровенно говоря, даже не приходилось ничего отыгрывать. Боль была реальной, прошивающей поясницу раскаленной спицей.

Скользнув взглядом по мутному венецианскому зеркалу в углу, я сам внутренне содрогнулся. Оттуда на меня смотрел ходячий мертвец: землисто-серое лицо, обтянутые тонким, почти прозрачным пергаментом скулы, провалившиеся глаза на дне темных, болезненных впадин, запекшиеся губы. Настоящий лик восставшего из склепа. Именно таким, жутким и непредсказуемым, меня сейчас видели Меншиков, Екатерина и вся эта затаившая дыхание свора.

Толстого, этого старого лиса, я среди них не видел. Зато где-то в задних рядах, используя чужую, но всплывающую в голове память Петра, смог выхватить мрачную, непроницаемую физиономию генерала Ушакова.

«Сюда бы Ягужинского, генерал-прокурора, – мелькнула мысль. – Чтобы прямо здесь, не сходя с ковра, взял этих тварей за жабры. Или это епархия Тайной канцелярии? Господи, сколько же мне еще предстоит узнать и вспомнить, чтобы просто пережить этот день…»

Я медленно, словно хищник, выбирающий жертву, обвел их тяжелым, давящим взглядом. В спальне стояла такая звенящая, могильная тишина, что было слышно, как трещат свечи и хрипло, со свистом вырывается воздух из моих собственных легких.

И вдруг…

Сквозь зеленоватые, тающие сполохи догорающей пороховой магнезии мой глаз выхватил едва заметное движение. Там, где все окаменели от животного ужаса, кто-то продолжал действовать.

В третьем ряду, прямо из-за широкого плеча оцепеневшего Светлейшего князя, вынырнуло лицо. И явно же по его наущению.

Оно разительно отличалось от остальных. На нем не было ни благоговейного трепета, ни растерянности. Только бледная, покрытая испариной маска фанатичной, отчаянной решимости. Челюсти сжаты так, что побелели желваки, а суженные зрачки потемнели от жгучей ненависти.

Это были глаза загнанной в угол бешеной собаки, которой уже нечего терять. Я не знал его имени, но чутье подсказало: это один из тех гвардейских «птенцов» Алексашки, чья жизнь и богатство всецело зависели от Меншикова. И сейчас этот человек понял, что его хозяину, а значит и ему самому, пришел конец. Если только не закончить начатое.

Время вдруг стало вязким, как патока.

Я видел, как рука офицера нервно, судорожно нырнула за отворот богато расшитого зеленого камзола. Как напряглись сухожилия на его запястье. Как ткань натянулась, высвобождая спрятанную смерть.

В неверном свете свечей зловеще блеснул короткий, хищный кусок вороненой стали.

Двуствольный кавалерийский пистолет. Массивная рукоять, инкрустированная костью. И самое страшное – сложный, громоздкий механизм колесцового замка, который, в отличие от кремневого, никогда не давал осечек.

Большой палец убийцы уже лежал на взведенном курке. Черный, зияющий провал дула медленно, но неотвратимо поднимался из-за спины Меншикова, выискивая в полумраке мою грудь.

Глава 6

Петербург.

28 января 22.40

Черное, хищное дуло пистолета недвусмысленно указывало прямо мне в лоб. Незнакомый человек в гвардейском мундире, замерший по правую руку от Александра Даниловича, держал оружие на удивление твердо.

Мой взгляд, невероятным образом обострившийся на пороге смерти, уловил малейшее движение рядом с убийцей: светлейший князь Меншиков уже извлек откуда-то из складок камзола узкий стилет. Алексашка не сводил с меня хищных глаз. Он просто ждал. Ждал, когда грохнет выстрел, чтобы в ту же секунду показательно зарезать стрелявшего.

Идеальный план: царь мертв, «убийца» уничтожен на месте верным соратником, концы в воду, трон свободен. Меншиков рыдает над телом и обещает помнить все заветы Петра.

А затем время в душной, пропахшей лекарствами спальне начало растягиваться, превращаясь в густую, вязкую смолу.

Я видел, как палец незнакомца белеет, вдавливая спусковой крючок. Как с сухим, безжалостным щелчком срывается тяжелый курок. Как кремень бьет по огниву, высекая сноп ярких оранжевых искр, падающих прямо на затворную полку. Как вспыхивает порох, выплевывая сизый дымок…

И всё это бесконечное мгновение я лихорадочно копил внутри себя силы. Выскребал их со дна измученного болезнью организма. Они там были – человеческое тело таит в себе куда больше резервов, чем мы привыкли думать, особенно когда в мозг бьет лошадиная доза адреналина.

Две секунды. Больше у меня не было.

Это было мгновение, растянувшееся в вечность. Мой мозг, привыкший просчитывать биржевые крахи и рейдерские захваты за доли секунд, сработал на чистом инстинкте выживания, впрыснув в умирающее тело конскую дозу адреналина.

Я не мог увернуться. Мои ноги были ватными, а спина горела огнем.

Я сделал единственное, что мог – резко, изо всех сил, ударил по рукам державших меня солдат-преображенцев, заваливаясь набок, прямо на ледяной паркет.

Оглушительный грохот, больше похожий на пушечный залп, разорвал гнетущую тишину спальни. В нос ударил едкий, кислый запах сгоревшего черного пороха.

Над тем местом, где только что находилась моя грудь, свистнул раскаленный свинец. Раздался оглушительный звон – пуля вдребезги разнесла то самое венецианское зеркало. Осколки хрусталя брызнули во все стороны, осыпая сжавшуюся от ужаса толпу.

– Бах! – вторая пуля полетела в мою кровать.

Комната взорвалась криками. Истошно, на одной ноте, завизжала Екатерина.

Я лежал на полу, чувствуя, как от падения перехватило дыхание, но сквозь пелену видел всё кристально ясно.

Убийца дернул пистолет, пытаясь перевести ствол ниже, другой рукой он потянулся за вторым пистолетом, который явно был у него за спиной. Но тут случилось то, на что я втайне рассчитывал. В дело вступил, опережая других, Ушаков. Пусть он, но кто-то же должен рвануть на выручку государю!

Лицо Андрею Ивановича расплывалось. У меня просто не осталось сил ни на то, чтобы ему приказывать, сказать слова благодарности, экономил последние их остатки, чтобы действовать дальше. Да и должен ли Петр говорить «спасибо»? Вот не думаю.

Громоздкая фигура Андрея Ивановича, до этого сливавшаяся с тенями у дверей, метнулась вперед с поистине кошачьей скоростью. Начальник тайной розыскной канцелярии не стал тратить время на то, чтобы обнажить шпагу. Он просто снес стрелка всем своим весом, как таран.

Они рухнули на пол. Убийца захрипел – Ушаков с размаху впечатал окованный железом каблук своего ботфорта прямо в кисть с зажатым пистолетом. Хрустнули ломающиеся кости. Оружие со стуком отлетело под кровать. В следующее мгновение двое преображенцев из моего караула уже крутили нападавшему руки, вдавливая его лицом в паркет.

– Стоя-а-ать! – рявкнул я.

Голос сорвался на хрип, но в нем прозвучал такой звериный рык настоящего Петра, чтоачалась было паника тут же захлебнулась. Сановники замерли, вжимаясь в стены.

И тут меня повело и я упал. Ничего не видел из-за края кровати, в ушах стоял пронзительный звон, но я отчетливо слышал, как наверху началась возня и сдавленные ругательства. Хотелось верить, что мой внезапный, совершенно невозможный для умирающего рык смутил Алексашку. Что он растерялся не успел пырнуть своего ручного убийцу ни ножом, ни стилетом огреть.

– Ваше Величество! Вы как⁈ – рядом со мной на колени тяжело рухнул какой-то рослый мужик в расшитом кафтане.

А! Это и был Ушаков. выслуживается. Я попытался ему кивнуть. Как мне самому показалось в тот момент – весьма убедительно и величественно.

– Вы меня слышите, Ваше Величество⁈ – в панике заорал мужик, тряся меня за плечо.

«Придурок, ты что, слепой? Я же кивнул», – вяло подумал я. Хотя, возможно, со стороны мой царственный кивок походил на судорожный нервный тик паралитика. Собрав волю в кулак, я разомкнул тяжелые веки и медленно моргнул, глядя ему прямо в глаза, тем самым доказывая, что я жив и нахожусь в сознании.

– Государь живой! – громогласно, так, чтобы слышали в коридорах а у меня заложило в ушах, прокричал Ушаков.

А затем он низко склонился к самому моему лицу, обдав запахом табака, и жарко, еле слышно зашептал в самое ухо:

– Я со всем разберусь, Ваше Величество. Слово чести даю – разберусь.

«Нашелся мне тут честный человек, – горько усмехнулся я про себя. – Сам по локоть завяз в этом дворцовом заговоре вместе с Меншиковым, а теперь, когда покушение провалилось, он „разбираться“ будет. Иуда. Но… то, что он меня не добил под шумок, уже хороший знак. Значит, боятся».

Меня подхватили несколько пар рук и бережно вернули на ту же кровать. Никто даже не удосужился смахнуть с матраса густой слой белого пуха, разлетевшегося от пробитой пулей подушки. Комната напоминала птичник после набега лисы.

В носу невыносимо засвербело. Одно крохотное куриное перышко прилипло прямо к ноздре и адски щекотало кожу. Ужасно, до одури хотелось чихнуть. Но я сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Я понимал: если я сейчас чихну, мышцы живота сократятся, и это отзовется такой вспышкой агонии во всем моем истерзанном, еще недавно наполовину мертвом теле Петра, что болевой шок может убить меня вернее пули. Я не желал испытывать эти острые ощущения.

Но понимал. Нельзя… только «воскрес», а тут опять в овощ превратился. Да и силы понемногу возвращались, пока в покое находился.

С помощью солдат я вновь медленно поднялся. Каждое движение отдавалось болью, но я выпрямил спину. Теперь стоял в клубах порохового дыма, босой, в одной исподней рубахе, со впалыми щеками мертвеца, но живой. Для людей восемнадцатого века, веривших в знамения, это выглядело как абсолютное, неоспоримое чудо. Господь отвел пулю от Императора.

И нарочно не придумаешь. А ведь так и выглядит. Сплошной мистицизм. Сам бы поверил в небывалое от того, что силы нахожу в себе. Но знаю, что при должной мотивации человек на многое способен. Я мотивирован так, как никогда ранее.

Мой взгляд скрестился со взглядом Меншикова.

Алексашка был бел как мел. Крупные капли пота катились по его напудренному лицу. Он понял, что только что произошло. Его человек, у него за спиной, стрелял в царя. Для любого следователя – это прямой приказ Светлейшего. Меншиков уже видел плаху. Одно только может спасти, или ввести в заблуждение – убить исполнителя.

– Ах ты сука! Смерть тебе, курва! – кричал Алексашка, недвусмысленно приближаясь к поверженному.

Замешкался Данилыч, не успел за Ушаковым. Да и я уже ушел с линии атаки и был в сознании, чтобы запретить убивать вора. Да Меншиков убить хочет, замести следы!

– Меншиков! Не трожь его! Не смей! – закричал я. – Не дать убить вора!

Почему вора? Вырвалось не мое. А, ну да. Нынче вор – это в смысле предатель.

Светлейший остановился. Он все понял. Он всегда был сообразительным. А еще, как тот зверек чует опасность.

– Мин херц… – одними губами прошептал он, делая неверный шаг ко мне. – Петр Алексеевич… Твое величество… Клянусь, я не…

– Молчать! – негромко, но так, что услышали все, уронил я.

Я перевел взгляд на распластанного на полу убийцу. Из разбитого лица натекла лужа крови, но он смотрел на меня со смесью ужаса и неверящего отчаяния.

– Ушаков, – позвал я.

Генерал тут же вырос передо мной, стряхивая с камзола невидимую пыль. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах плясали злые, азартные искры. Он почуял большую кровь. Или понял, что жар-птицу ухватил за хвост? Спас императора! И ведь не докажешь, что я уже и сам спасся, когда увернулся.

– Слушаю, Ваше Величество, – лихо и придурковато выкрикнул Ушаков.

Не его это манера. Но сейчас, прилюдно, опускать гордого орла на землю не стану. Позже. А то возомнит себя другим Меншиковым. Таких фаворитов при мне больше не будет.

– Этого, – я указал на уже избитого и скрученного горе-убийцу. – Его в застенок. В Петропавловку. Взять под охрану, да и внутри кому из верных мне быть, чтобы, не дай бог, не удавился в камере. Я хочу знать всё. Кто платил, кто приказал, с кем пил последние полгода. Тянуть жилы, но сохранить в сознании, – я грозно посмотрел на Ушакова, потом еще и на Меншикова. – Если он умрет, умрут и многие другие. Понятно ли?

– Сделаем, Ваше Императорское Величество, – Ушаков коротко кивнул. – Заговорит, как миленький. Сам ручаюсь. Сам стоять в карауле стану, коли придется. Сам пытать буду, коли повелите.

Что-то я не верю в честноть людей, который вот так откровенно прислуживают, а не служат. Ну да посмотрим. Опереться пока все равно не на кого больше.

Я снова посмотрел на Меншикова. Устранять, имею ввиду физически и отрубить голову вот тут, в моей спальне, Светлейшего прямо сейчас было нельзя. Без него армия и гвардия могут выйти из-под контроля, а я слишком слаб для открытой гражданской войны. Его нужно подвесить на крючок. На очень острый крючок.

Меншикова необходимо показать первостепенным злодеем. Следствие нужно открытое, с привлечением многих, с прессой, благо газетенка уже должна быть. Чтобы ни у кого не было вопросов, чтобы выставить Алексашку злодеем всех времен и народов. И тогда – я то уж точно знаю – Данилыча станут видеть зверем даже те, кто им восхищался и был готов идти за Меншиковым

– Александр Данилович, да ты не переживай! Разберемся, невинных в каточной не держат,– голос мой стал обманчиво ласковым. – Твой человек стрелял?

Меншиков рухнул на колени прямо в осколки венецианского стекла. Он-то прекрасно знал, кого в каточной, сиреч пыточной, могут держать. И без вины виновным назначат, да и делов.

– Не ведал, мин херц! Богом клянусь, не ведал! Бес попутал собаку! Сам прибить хотел того вора. Лжа все то, что сказать может. Я ж верный… Я ж под Полтавой, да рядом с тобой. Я…

– Головка ты от… кхе-кхе, – я закашлялся.

А так бы локализовал бы головку.

– Увести его. Если Меншиков сбежит, то та рота, что на карауле стоять будет, вся, со своими семьями, все отправятся в Сибирь и босыми. Слово мое на то, – сказал я.

И увидел, что глаза Светлейшего потускнели. Был уверен, что сбежать удастся? Подкупить он в империи не может только что меня одного. А так каждого. Но вот когда такие слова звучат, что и разбираться не стану кто прав, кто виноват… Рота насмерть стоять теперь будет, но Меншикову не даст сбежать.

И тут же я вновь качнул свою показную эмоцию. Стал доброжелательным.

– Верю, Данилыч. Верю, ты же не мог, что ты докажешь всем, что муж чести, что и медяка в кашель свой лишнего не положил, а все твои поместья – суть есть по достоинству получены, – я криво усмехнулся. – Если бы ты замыслил меня убить, ты бы не стал делать это так, при свидетелях. Но раз твои птенцы вышли из-под воли твоей и на императора покушаются… Шпагу отдай Ушакову!

Меншиков замер. Отдать шпагу означало не только официальный арест. Лишение чести. Для того, кто не мог вычеркнуть факт из своей жизни, что торговал пирожками, пусть и был при этом смоленским шляхтичем, очень важно было не отдавать оружие.

– Шпагу, – повторил я, чеканя каждый слог, являя гнев. – И в Петропавлоскую крепость. Под арест. Ушаков выставит караул. До окончания следствия.

Трясущимися руками, оглядываясь вокруг, ища поддержки, Светлейший князь отстегнул перевязь с богато украшенной шпагой и протянул ее преображенцу. Он выглядел так, словно постарел на десять лет за одну минуту.

Большая часть гвардейцев, которые влетели в мои покои, потупили свои взоры. А были и те, кто уже понял, что пахнет жареным, а их носы к таким запахам не привыкшие. Тихой сапой покинули комнату.

Я повернулся к Екатерине.

– Ее запереть во дворце. Но подальше от меня и не выпускать никуда. И так же… волос упадет, али куда сбежит, то караульные и понесут наказание, – сказал я.

– Петер, майн либе, верзейх… простить, майн либе, – причитала пожилая, явно толстая женщина.

– Увести! – прикрикнул я. – Конфет дайте ей! И это сахара, меда.

Я смотрел в след уходящей Катьки, которая то и дело оборачивалась и смотрела на меня молящим взглядом. Но И это был момент истины, как бы не более значимый, чем с Меншиковым. Кто он? Так, крикун, кошелек, балагур. А Катьку кричали же на царство.

– Ну же! Его Величество стребовали! – прокричал грозно подполковник Преображенского полка и одновременно генерал-майор Михаил Афанасьевич Матюшкин.

Память реципиента в этот раз как-то быстро и самостоятельно отреагировала и дала понимание, что за человек передо мной. Я посмотрел в сторону этого офицера, который уже пробился вперед остальных. Вдруг вспомнилось, как только что прочитал какой-то документ. При известии о смерти Петра «залился слезами, завыл страшно, упал без чувств и более суток не употреблял пищи». Может этот не вороватый, а действительно верный и честный? Ну должны же из десяти, хоть бы один быть честным. Или я все еще идеалист?