Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Завет Петра. Аудит империи.

Глава 1

Петербург.

Наши дни.

– Аудит показал, что реальная капитализация компании «Спектр» – это мыльный пузырь. Сохранение стоимости ваших акций – лишь временное явление, господа, – мой голос звучал ровно, разрезая гробовую тишину переговорной. – Заявленного газового месторождения в море Лаптевых не существует. Геологоразведка куплена у подставных фирм. Более того, даже если бы там был газ, его добыча нерентабельна на ближайшие двадцать лет без больших инвестиций в инфраструктуру в условиях мерзлоты. И это я еще называю позитивным сценарием.

Я – Павел Петрович Грахов, аудитор и независимый кризис-менеджер. Только что, глядя в глаза самым опасным людям города, я в пух и прах разнес сделку стоимостью почти в миллиард долларов. Аферу, которая могла бы войти в учебники по корпоративному мошенничеству. Мою команду привлекли на самом флажке, когда шампанское уже стыло во льду.

«Спектр» сами виноваты. Слишком всё выглядело идеально. Но в России гладко бывает только в презентациях, а на деле – сплошные овраги, в которых закопаны неудобные свидетели. И прятали столь топорно, что и не нашли другие аудиторы. Недооценили глупость людей, которые могут прикасаться к таким бешенным деньгам.

– Ты чё несешь? – массивная фигура генерального директора «Спектра» Полынина резко рванула вверх из кожаного кресла. – Ты понимаешь, сука, на кого ты сейчас пасть разеваешь⁈

– Доклад закончен. Детализация по фиктивным проводкам – на странице сорок два, – ледяным тоном отрезал я и, не глядя на взбешенного гендира, кивнул своему помощнику. – Игорь, раздай участникам копии доклада и приложения.

Молодой, вечно суетливый Игорек, бледный как полотно, сглотнул и дрожащими руками начал раскладывать по темному стеклу стола увесистые папки.

Полынин шумно выдохнул через ноздри. Бывший браток из девяностых, так и не сумевший выдавить из себя криминальные замашки, несмотря на итальянский костюм. С погонялом Полынь. Он шагнул к Игорю.

– Бум!

Короткий, тяжелый удар снизу в челюсть. Мой помощник, жалобно охнув, отлетел к стене, роняя папки, из которых веером брызнули листы с графиками.

Полынин тут же развернул корпус ко мне, замахиваясь для второго удара. Зря.

Мое тело сработало на старых, вбитых до автоматизма рефлексах. Короткий шаг в сторону. Правая нога – высокотехнологичный титановый протез – намертво впечаталась в ковролин, давая идеальную точку опоры. Я поднырнул под летящий кулак Полынина и жестко, с проворотом, пробил ему в печень.

Бизнесмен захрипел, его глаза полезли на лоб. Не давая ему опомниться, я перехватил его бьющую руку, выкрутил кисть на излом и с силой впечатал Полынина лицом прямо в столешницу из закаленного стекла. Стекло жалобно скрипнуло.

– Разошлись! – голос прозвучал тихо, но от него повеяло таким холодом, что захотелось поднять воротник.

Говорил Виктор Рубан. Тот самый теневой олигарх, владелец флотилии нефтяных танкеров, которого Полынин только что пытался развести на миллиард мертвых американских президентов.

Я медленно разжал захват и отступил на шаг, поправляя галстук. Полынин сполз по столу, держась за бок и сплевывая кровь на дорогой ковер. Спорить с Рубаном ему было не по чину. Теперь Полыни оставалось только вымаливать жизнь, ибо за попытку кинуть «уважаемых людей» на такие деньги в суд не подают.

– Господин Полынин, сделки не будет, – произнес Рубан, глядя на корчащегося гендира, как на раздавленное насекомое.

– А вам, Павел Петрович… спасибо.

Но благодарил не Рубан. Голос принадлежал мужчине, сидевшему в самом конце стола, в глубокой тени. Я знал в лицо почти всю финансовую элиту страны, но этого человека видел впервые. Невзрачный серый костюм, тихий голос, но все в комнате, включая Рубана, подобрались, когда он заговорил.

– Я удваиваю ваш гонорар, Грахов. И ждите звонка. У меня будет для вас предложение, от которого не отказываются, – незнакомец слегка улыбнулся одними губами. – Оксфорд, блестящая карьера в Счетной палате, потом год войны, доброволец, тяжелое ранение, протез… Вы уникальный экземпляр, Павел Петрович. Берегите себя. И обзавелись бы семьей. Без семьи мужчина слабеет.

– Всенепременно, – сухо кивнул я, гася внутреннее раздражение. – А у вас дочери нет?

– Еще и дерзкий? Иногда… лишь иногда это может быть уместным, – сказал этот человек, который не удосужился и представиться. – А насчет дочерей, то дочка замужем, а внучка для вас молода, ей двадцать. Вам сорок четыре… Ждите звонка, Павел Петрович.

Ненавижу, когда кто-то копается в моем досье. Кто ты вообще такой, что сам Рубан перед тобой заискивает? Но в целом дядька интересный. И даже по тем вводным, что он предоставил… Теневой олигарх, из тех, кто имеет столько денег, что ни одному аудитору не сосчитать. Но не в деньгах дело. Этот уже власть. Имя ему… «тот, кого не называют».

Люди Рубана еще раньше подхватили скулящего Полынина под руки и поволокли к выходу. Собрание закончилось. Следом за теневым олигархом, все пошли прочь.

Я подошел к Игорю и протянул ему руку, помогая подняться. Из разбитой губы парня сочилась кровь.

– Нормально? Кости целы? – спросил я, разглядывая его лицо.

Игорек судорожно кивнул, избегая моего взгляда. Его трясло.

– Всё, выдыхай. Вечером едем в ресторан, я угощаю, – я похлопал его по плечу. – И присматривай себе квартиру, как договаривались. Будет вам с Настей свадебный подарок от фирмы. Заслужил.

Вот только Игорек почему-то не обрадовался. Он побледнел еще сильнее, на лбу выступила испарина. Обиделся, что в морду прилетело? Зря. Скажи спасибо, что так обошлось. Куда хуже, если бы Полынь проглотил обиду, тихо ушел, а через неделю нас бы нашли в подворотне с дырками в затылках.

Еще в Счетной палате за глаза меня прозвали «Бультерьером». Кличка глупая, но точная. Если я вцеплялся в документы, если чуял запах ворованных казенных денег – челюсти я уже не разжимал. Ни по звонку сверху, ни по мольбам, ни за пухлые конверты. Давить на меня бесполезно, я порох нюхал, я со смертью в рулетку сыграл. За это, свою честность, в итоге и вылетел со службы. Но хороший кризис-менеджер на улице не останется, даже честный.

Мы спустились на подземную парковку. Гудели вентиляторы, неоновые лампы бросали холодные блики на мой черный внедорожник. Тишина казалась вязкой.

– Где этот идиот, Толик, припарковался? – водил я взглядом по парковке.

Мой телохранитель, хороший парень, боевой, свой. Я вообще делю людей просто: свой или чужой.

Увидел мой непатриотичный Гелендваген, сделал шаг в его направлении. Мой застарелый военный инстинкт внезапно взвыл сиреной. Волоски на затылке встали дыбом. Я инстинктивно вскинул голову, вглядываясь в бетонные перекрытия, ожидая увидеть зависший дрон-убийцу или тень снайпера. Я искал угрозу где угодно, но только не рядом с собой.

Щелчок предохранителя прозвучал неестественно громко.

Я резко обернулся. В двух метрах от меня стоял Игорь. Его руки ходили ходуном, но ствол макарова, зажатый в обеих ладонях, смотрел мне точно в грудь.

– Игорь? Ты чего? – я даже не сразу поверил своим глазам. Мой смышленый помощник. Мальчишка, которого я вытащил из низов.

– Простите, Пал Петрович… – по щекам Игоря текли слезы, смешиваясь с кровью из разбитой губы. – Я не хотел. Клянусь, я не хотел!

– Опусти ствол, идиот, – я сделал медленный шаг к нему. – Полынин заставил? Сколько он тебе предложил? Я дам втрое больше!

– Он не предлагал! – истерично всхлипнул Игорь, отступая на шаг. – У меня долги… крипта рухнула, я у букмекеров занимал… Полынь выкупил мой долг! Он сказал, если аудит пройдет, меня по кускам в лесу закопают. А потом, если я сейчас вас не кончу… они Настю мою возьмут! Она же беременна, Пал Петрович!

– Мы решим это. Я вытащу твою Настю, слышишь? Я порву Полынина! А ты же губишь себя. Сядешь ведь, дурачок, – я напряг ноги, готовясь к рывку. Нужно было сократить дистанцию. Полметра, и я выбью оружие. – Опусти ствол, Игореша…

– Простите! – зажмурившись, выкрикнул Игорь.

Грохот выстрела ударил по барабанным перепонкам.

Удар был такой силы, словно в грудь влетела кувалда. Меня отбросило на капот машины. Дыхание мгновенно оборвалось. Перед глазами всё поплыло, окрашиваясь в багровые тона. Титановый протез, спасавший меня в драках, был бессилен против девяти граммов свинца.

Я медленно сполз по гладкому металлу машины на холодный бетон. Последнее, что я видел сквозь мутную пелену угасающего сознания – как Игорь, бросив пистолет на пол, в панике убегает прочь, растворяясь в тенях парковки.

Бультерьера загрыз его собственный щенок. Какая ирония… Но кому все достанется? Хоть бы завещание написал…

– Отдайте все…

Темнота сомкнулась надо мной.

* * *

Петербург.

28 января 1725 года. 5 часов 17 минут.

Тьма не была пустой. Она была густой, липкой и пахла так омерзительно, что этот запах казался осязаемым.

Первое, что пробилось сквозь небытие – не звук, не свет, а именно вонь. Сладковатый, тошнотворный дух гниющего заживо мяса, застоявшейся мочи, жженой камфоры, тяжелого пчелиного воска и густого церковного ладана. Этот чудовищный коктейль ввинчивался в ноздри, вызывая спазм там, где еще недавно был простреленный желудок.

Затем пришла БОЛЬ.

Именно так, с большой буквы. Пуля, прорвавшаяся в мое нутро на парковке, показалась мне легким укусом комара по сравнению с тем адом, в который я погрузился сейчас. Источник этой невыносимой, рвущей на части агонии находился где-то внизу живота. Казалось, что внутренности залили кипящей кислотой, смешанной с битым стеклом, а мочевой пузырь превратился в раскаленный чугунный шар, готовый взорваться каждое мгновение.

Я попытался закричать, но из горла вырвался лишь жалкий, клокочущий стон.

– Господи… Господи Иисусе, прими дух его… – прозвучал совсем рядом надтреснутый, срывающийся на рыдания женский голос.

«Заткнись, сука!» – хотел бы я прокричать, но не мог.

Выдавал только хрипы. И БОЛЬ. Как такое вообще терпеть-то можно? Почему не выключается мозг, не срабатывает защита организма? Где обезболы, наконец. Что за больница. Приду в себя, разнесу всех нахрен. Коновалы.

– Попиль ты крови моей, Петруша, попиль… Нынча сказываться тебе слезья майн, – молитва внезапно сменилась змеиным шепотом, полным обиды и злобы.

Голос говорил по-русски, но как-то странно, растягивая гласные и округляя слова, словно актриса в плохом историческом фильме, которых в последнее время было очень даже много. Или это такой акцент. Немецкий.

Подумать об этом я мог только в те несколько благословенных секунд, когда БОЛЬ словно бы делала вдох, набиралась сил, дабы вновь сокрушительно обрушиться на меня.

Я попытался разлепить веки. Что-то было фатально не так во всех этих запахах, в характере боли, во мне самом… Стреляли-то мне в живот и грудь, а тут эпицентр боли находился в другом, пусть и не менее важном для мужчины месте – значительно ниже.

– Хру… – прохрипел я и выгнулся дугой.

Опять скрутило. И теперь уже почти все тело свело жесткой судорогой.

– А с что он всё не преставить никак? Он умереть уже когда? – требовательный, откровенно разочарованный женский голос с немецким акцентом был тем единственным, что меня хоть немного отвлекало от боли.

И тут… Нет. Ну нет же.

– Храх… – новый приступ боли словно силой вынуждал меня поверить в то, чего быть просто не может.

Я сопротивлялся. И боли, к которой то ли уже начал привыкать, то ли она перестала казаться абсолютно всепоглощающей, и тому дикому пониманию происходящего.

И кто Я⁈ Слепок чужого сознания отдавался в мозгу глухим эхом. Сперва чужие мысли, воспоминания и знания бурным потоком влились мне в голову. Затем этот водопад стал иссякать, превратившись в тонкий, но непрерывный ручей.

Я всё понял, но принимать эти знания категорически не хотел. И тут, как это ни парадоксально, именно боль стала моей союзницей. Наверное, это была реакция психически нездорового, сломанного болевым шоком человека, но я отвлекался болью, в ней забывался. Я теперь даже ждал нового всплеска болезненных ощущений, чтобы не думать о реальности. Да и боль никуда не уходила, но такой уничтожающей, стирающей личность, уже не являлась.

Открывать глаза я не хотел даже тогда, когда осознал, что физически могу это сделать. Нет, я человек стойкий, в разных передрягах бывал. Повоевать пришлось, добровольцем пошел. Ну а на финансовых войнах бывает порой не менее жарко, чем под обстрелом и с жужжащими дронами над головой. Ну и быть честным – или хотя бы почти честным – чиновником-аудитором в современной России⁈ Это вымирающий вид людей. Бесстрашных. Или отбитых на всю голову.

Однако, открыть глаза – лишить себя возможностей. Как мне показалось, но тут были люди, которые ждали моей смерти. Моей… осталось понять, кто я. Как ни странно, но тут ответ не однозначный.

– Пойду я. Уж представился поди, государь-то наш, амператор. Воно, и скручивать его перестало, – пробасил голос человека, который только что читал молитвы.

– Что, владыко, пирог делить не хочешь? – звучал мужской голос, дерзкий, насмешливый, точно не скорбящий.

– Мирское сие, Александр Данилович, наследие великого пилить, якоже доску. Да и помолюсь я о душе Петра Алексеевича уж лучше там, где вас, чертей нет, – сказал, скорее всего, священник.

– Ты меня чертом назвал, Феофан? – взьярился…

Кто?

«Меншиков, уда гангренная, хрен моржовый!» – ворвались мысли.

– Пошли, Катька, и мы. Явись гвардии. Может и цыцку покажи, – Светлейший заржал.

– Ты княза не заговариваться, чай с амператрицей говоришь, – горделиво, но как мне показалось, игриво, сказала…

«Катька, сука,» – снова мысль пронеслась в голове.

– Обождать, Светлейшай, нужда. Знать же ты, как Петр можеть. Еще не дай Бог встанет, – сказала «любящая» жена.

Даже обида прорвалась из слепка чужого сознания.

Приоткрыл глаза. Но так, чуть щерясь, тайком. Впрочем, на меня никто и не смотрел. Умирающий, бывший при жизни небожителем, Петр Великий, был неинтересен так, как его наследство.

У изножья кровати, нервно комкая в руках кружевной платок, стояла женщина. Полная, с растрепанными волосами и оплывшим лицом. Сейчас ее черты исказила гримаса скорби, но сквозь эту дешевую театральную маску отчетливо проступало жадное, хищное и нетерпеливое ожидание. Или нет? Странное сочетание и вроде бы эмоции скорби, и радости одночастно. Что из этого игра, что жизнь – не понять.

Екатерина. В девичестве – Марта Скавронская. Та самая любящая женушка, что только что шипела про выпитую мной кровь, с нетерпением поглядывая на песочные часы.

Чуть поодаль, в тени массивного шкафа, маячила плотная мужская фигура в расшитом серебром кафтане с яркими, как бы не в бриллиантах, пуговицами. Мужчина грыз ноготь на большом пальце, его глаза лихорадочно бегали по комнате.

Александр Данилович Меншиков. Светлейший князь. Ворище таких эпических масштабов, что те губернаторы и министры, чьи схемы я вскрывал в двадцать первом веке, по сравнению с ним – жалкие, сопливые карманники, тырящие мелочь по трамваям.

Я это знаю, но он и отдушина, балагур и хранитель многих тайн. Но ведь вор…

Они ждали. Они тупо и обыденно ждали моей смерти. Ждали, когда этот гигантский, сломанный болезнью и изношенный механизм окончательно испустит дух, чтобы тут же вцепиться друг другу в глотки в драке за оставленный без наследника трон.

«Хрен вам по всей морде, – с холодной, кристально чистой яростью подумал я. Боль отступила на второй план, вытесненная профессиональной злостью. – Я – аудитор. И я органически, до дрожи в руках ненавижу, когда у меня за спиной нагло пилят казенное имущество. А Российская империя – это, мать вашу, очень большое казенное имущество!»

Очередной дикий спазм скрутил низ живота, заставив меня скрипнуть зубами. Мочевой пузырь. Вот где таилась смерть. Вот моя главная, первоочередная проблема. Уремия. Закупорка. Если я не избавлю организм от жидкости в кратчайшие сроки, меня ждет разрыв, перитонит, и тогда никакая сила воли попаданца не спасет меня от повторной, теперь уже окончательной смерти в луже собственной мочи.

В комнату чинно, как хозяин вошел еще один персонаж в выцветшем парике. Он был с какими-то пробирками, флаконами.

– Ну же, Блюментрост, скотина, когда дух государь издаст? – взъярился Меньшиков на входящего.

– Да все же… Молчит и не дышит, – сказал медик, академик, лейб-хирург меня, Петра Великого. – Приставилси.

И тут, только-только забрезжившаяся надежда погасла. Я мыслил, но перестал дышать, чувствовать свои конечности.

– Ну слава тебе Господи, приставилси, – сказал Меньшиков и запричитал: – да на кого ж ты нас… кормилец, свет наш в темноте… отец родной… Катька, двери приоткрой, да окно, а то никто не услышит меня. С чего ради стараюсь?

– Найти служку, Алексашка, кабы твой наказ исполнить, – отвечала моя жена, которая брала мою безвольную руку, поднимала и роняла. Забаву, сучка кухарская, нашла себе.

– Все будет, Катька… И слуги и Монсов молодых и горячих в постель тебе под дюжине в день засылать стану. Токмо полки ждут, матушка. И вот это вот сожги. Не гоже заветы Петра оставлять. Еще кто прочитает, – сказал Меньшиков, после я услышал его шаги.

– Подождать, Данильевич нужно жечь. А что, коли не выйдет, то вот… завещание. Пускать уж Анна царствовать станет, все лучше, чем гнойный ублюдок Алексея, Петр Алексеевич, – сказала Екатерина.

– Ну положи вон… в сундук малый. Нет… с собой возьму. Нет… в сундук… Пошли Катька, Ушаков уже привести гвардию должен. Смотри, пока иные не стали действовать. А то кухарку не захотят бояре недорезанные, – сказал Меньшиков.

И не стеснялся же доктора Блюментроста. Говорил такие вещи!

Перед тем, как я услышал удаляющиеся шаги, был еще и шлепок. Глухой такой, по одежде.

– Даниловьич, ты чего, хрен старый, быльее спомнить желать? – отреагировала Катька на шлепок.

– А что, матушка, чай не хуже твоего Монса покойника юбки задирать умею, – сказал Меншиков и с ржанием…

Сука… с откровенным смехом, когда я вроде бы как и умер, не шевелюсь, они резвились рядом с умершим императором, от которого завесили, кто им дал все.

Выждав время, ушел и Блюментрост. Нет, не сразу, а залез в ларец, в другой, выгреб кольца, перстни, еще что-то и побежал прочь.

Меня, ИМПЕРАТОРА, оставили одного. И только сейчас я окончательно впустил в голову это осознание. И вот что… Жутко хотелось жить. В этой реальности, в этом времени? Пусть. Зачем-то меня, аудитора, сюда забросило. Впрочем, не сложно же догадаться, зачем.

Но пока задача – выжить. И что-то мне подсказывает, что моему исцелению, коли уж такое случится, далеко не все возрадуются. И тогда своя голова окажется ценнее, чем царская.

Глава 2

Глава 2

Петербург. Зимний дворец.

5 часов 20 минут 1725 года.

Открыл глаза. Я лежал на спине. Надо мной нависал тяжелый, расшитый золотыми двуглавыми орлами бархатный балдахин зеленого цвета. Ткань была старой, пыльной и почему-то казалась невероятно тяжелой, давящей.

Боль отходила и я попробовал еще раз проанализировать свое состояние. Вспомнилось, что в клиниках для душевно больных можно, по слухам, так как я такие заведения обхожу стороной, и Наполеона встреть. Ну и Петра Великого. Мало ли… Психически больные люди вряд ли признают когда, что они таковые и есть.

«Так что… Где я? – мысль билась в воспаленном мозгу, как пойманная птица. – Реанимация? Склиф? Психушка? Почему такой балдахин? Какие, к черту, орлы⁈ Меншиков, Катька. Это не шиза, это все правда?»

Понятно какие орлы, двуглавые. Может не канонические гербы России, но рядом с этим. Но зачем такой пафос у больничной койки?

Самое поразительное заключалось в том, что я уже знал ответ. Я… Он… Мы… Петр Великий, умирающий на своем смертном одре.

Я попытался пошевелить рукой. Тело ответило, но это «не мое» тело.

Суставы хрустнули так громко, что звук показался мне пушечным выстрелом. И вновь Боль, опять в паху и резкая. О ней и о себе, обо всем разом и в одном крике, я жаждал сообщить. Страх проступил, что вот так и буду закопан, или лежать без ухода. В сознании, но погребенным. Жуть.

Изнутри, из самой черной глубины чужого, угасающего естества, рвался крик. И удивительным образом тем яростным ветром, который гнал этот вопль наружу, была чистая, первобытная воля. Неистовая жажда жить. Я хотел жить.

Тот исполин, чье тело я только что занял, в какой-то момент уже сдался. Он был окончательно сломлен и всем своим истерзанным существом желал скорейшей смерти. Я чувствовал отголоски его невыносимых, рвущих плоть мук – тех самых адских болей, с которыми он так долго и упрямо боролся, не прогибаясь, не закрывая глаз, а мужественно и прямо глядя в лицо той жестокой судьбе, что ему выпала. Но человеческие силы не безграничны. Даже у самого великого человека есть свой предел прочности. И даже у Петра Великого этот предел наступил.

Но теперь здесь был я. И порывом свежего, яростного ветра я гнал по его остывающим венам свою собственную волю. Я хочу жить! Я буду жить! Это абсолютно нормально, это самая базовая, фундаментальная установка любого живого существа, и я не собирался от нее отказываться ради исторической достоверности.

Глухо, где-то за толстыми стенами или за тяжелыми, задернутыми окнами – я еще толком не успел осмотреться в полутемной комнате – прозвучали выстрелы. Там, за пределами этой душной юдоли скорби, насквозь пропахшей приторным ладаном, застарелым потом, лекарствами и едкой мочой, уже вовсю разворачивались бурные исторические события. Гвардия волновалась. Империя готовилась осиротеть.

Мне бы хоть минуту тишины. Немного спасительной передышки, чтобы собраться с мыслями и хладнокровно прикинуть, что именно сейчас происходит в коридорах Зимнего дворца. Но нет! Все свои силы, всю ту клокочущую энергию, которая вдруг во мне проснулась, я жадно вытягивал наружу.

Я буквально проталкивал этот спасительный крик через всё свое новое, невероятно огромное, громоздкое тело. Тело, которое колоссально отличалось от того, чем я привык управлять в своей прошлой жизни. Два с лишним метра костей, мышц и угасающих нервов.

Голова работала на удивление ясно. Она успевала думать, но не вязко анализировать обстановку, а скорее молниеносно ее принимать. Нет времени для философских размышлений. Принять всё как есть. Как жесткую данность. Выкрикнуть. Заявить о себе этой эпохе. Иначе ничего не выйдет. Иначе этот измученный болезнью мозг прямо сейчас окончательно умрет от гипоксии и болевого шока, а мое сознание бесславно канет в Лету. А что там ждет дальше – Рай, Ад, холодная пустота или очередное переселение – мне думать категорически не хотелось. Мне хотелось дышать.

– А-а-арх! Я… живой!!!

Наконец я с хрипом, с бульканьем в горле вытолкнул этот рык. Он прозвучал как рев раненого, но не сдавшегося медведя.

И в ту же секунду меня словно ударило током. Мощнейший электрический заряд – или же концентрированный заряд той самой воли, который только что был занят проталкиванием крика, – словно бы перезапустил весь этот огромный, изношенный организм. Сердце дернулось и забилось с пугающей силой.

А вместе с жизнью вернулась и боль.

Та самая скручивающая, ослепляющая боль внизу живота, которая еще недавно заставила великого императора кричать сутками напролет, пока он не сорвал голос. Боль, испугавшая и сломившая того человека, который владел этим телом до моего прихода.

Сознание прежнего Петра Алексеевича, к моему легкому сожалению – я даже на мгновение почувствовал какую-то странную ответственность перед ним, – было во многом разрушено. От его личности почти ничего не осталось. Лишь только я, мое современное «я», да небольшие, разрозненные сгустки чужой памяти. Они висели в сознании, словно забытые файлы, хаотично разбросанные на рабочем столе компьютера: чтобы узнать, что внутри, к ним нужно еще дотянуться мысленной «стрелочкой» и кликнуть. Только жалкие, обрывочные осколки великой жизни.

В комнату зашли. Я тут же попытался прикинутся мертвым. Ведь если это тот же Алексашка Меншиков, того и гляди, что добьет, придушит подушкой. Но нет, это была женщина, прислуга.

– Свят, свят, свят! – истошно заголосила женщина.

С трудом сфокусировав зрение, я увидел служанку-портомою. Она уже больше минуты с брезгливой обреченностью пыталась вытянуть из-под меня мокрые, насквозь провонявшие мочой и уже не только ею, но и гниющим телом грязные простыни. Услышав мой голос, баба рухнула на колени, выронив тряпье, и в ужасе уставилась на ожившего мертвеца.

К этому моменту я уже был немного приподнят на подушках. Упершись двумя огромными, костлявыми руками, которые предательски тряслись и подкашивались от слабости, я, стиснув зубы, всё-таки смог подтянуть свое тяжелое тело. Сил едва хватило, чтобы сесть хотя бы полусидя и полностью оглядеть царскую опочивальню.

Еще один персонаж появился. Отнес, видимо, скотина, награбленное из моих ларцов, вернулся на свой пост.

– Вас ист дас⁈ Так быть не есть! Так не мочь быть! – в панике пробормотал, отшатнувшись от кровати, доктор Блюментрост, напрочь забывая русскую речь. А ведь родился же в России.

Знания стали расплываться, соединяться с тем, с каким багажом пришел в это тело.

Этот тучный немец, лейб-медик покойного – а теперь уже не очень – императора, носил огромный напудренный парик, чьи искусственные локоны спускались чуть ли не до его изрядного живота. Сейчас этот живот ходил ходуном от ужаса.

Блюментрост суетливо и истово крестился. Причем в состоянии абсолютного шока он явно путался, в какую сторону нужно совершать крестное знамение и как вообще держать пальцы. Сложив руку каким-то нелепым троеперстием, он осенял себя крестом то слева направо, то справа налево.

Так, на всякий случай. И по-католически, и по-протестантски, и по-православному. Мало ли, к какому обряду сейчас больше прислушивается Господь Бог, когда мертвецы вдруг начинают рычать и требовать жизни. И это, на секундочку, человек сугубо ученый, первый президент будущей Академии наук и светило европейской медицинской мысли!

– Где все? – хрипло спросил я, тяжело обводя комнату помутневшим, но осмысленным взглядом.

В опочивальне было слишком пусто для такого момента. Казалось, что вот буквально недавно, еще какую-то минуту назад, у этого смертного одра толпились люди. Здесь точно должна была быть Катька-шаболда – моя «любимая» женушка, бывшая портомоя и просто подстилка кабацкая, Марта Скавронская. Тут же, утирая крокодиловы слезы, должен был тереться и ее верный подельник, Алексашка Меншиков, Данилыч.

А сколько еще тех самых «Птенцов Петрова»? Вот так умирают великие люди, забытыми, под звуки выстрелов и криков гвардейской толпы за окном, уже делящими наследие. Пока царь-батюшка изволил корчиться в предсмертных муках, все пошли делить власть, подкупать гвардию и кроить империю по своим лекалам.

Ну что ж. Сюрприз будет.

А я ведь в школе не штаны протирал. Историю проходил от и до, учился как-никак на золотую медаль. Да и потом, живя в Питере, если у тебя в целом есть хоть какая-то минимальная тяга к познанию окружающего мира, не знать в деталях историю того же самого Петра Великого – это как жить в Сочи и не знать ни единого слова по-армянски. Нонсенс. Я знал, кто должен стоять у его смертного одра и что произойдет в империи в ближайшие часы.

– Батюшка наш… Ваше амператорское величество… А как же такое возможное-то? Никак Господь вас с того света вернул? – запричитала приходящая в себя служанка.

На удивление, из ступора первой вышла именно эта простая женщина-портомоя, которая еще минуту назад с обреченным видом меняла подо мной загаженные простыни. Она стояла на коленях, крестилась дрожащей рукой и смотрела на меня со священным, суеверным ужасом.

А вот просвещенный доктор Блюментрост тем временем окончательно потерял лицо. Он попятился к стене, судорожно бормоча что-то то на латыни, то на немецком языке, при этом обильно и весьма уместно сдабривая эту европейскую медицинскую тарабарщину отборными русскими матами.

– Тихо… Блюментрост… Под кровать залез быстро и чтобы там сидел тихо!

– Я…я, херр Петр,

– Хер Петр – это я! Еще какой хер и какой Петр! – сказал я, радуясь, что пусть и с судорогой челюсти, но мог говорить.

– Ваше величество, мля, хрен, – бормотал доктор, становясь на колени и в таком положении направляясь под кровать, как и было велено.

– А ты, баба, не кричи и не голоси на весь дворец, – хрипло, с трудом ворочая пересохшим языком, скомандовал я бабе. – Подойди к дверям. К караульным… коли такие там сейчас имеются. Скажи зайти сюда и помочь тебе. Скажи, что не справляешься ты с тяжелым телом моим, обмывать надобно. Поняла?

Я тяжело дышал, но мысль работала четко. Огласке предавать то, что я – ну, или Петр Великий, к чьему статусу мне еще предстояло привыкнуть, – выжил, я посчитал категорически ненужным. Понятно же, что дворцовая стая, оказавшись без грозного вожака, прямо сейчас будет скалить зубы и рвать власть на куски. Пока не нужно.

Весьма знакомая картина. Сколько такого видел, когда проводил аудит компаний после смерти владельца. Сколько участвовал в тяжбах по наследству. Молодые, да и старые, матерые волки, оставшись без жесткого пригляда, слишком быстро теряют голову от безнаказанности. Они жаждут уже самостоятельно задрать и поделить дичь. Пусть пока считают, что царь мертв. Это быстро покажет кто есть кто.

А мне бы в это время хоть немного освоиться в новом теле и подумать, что вообще произошло. Хотя ковыряться в метафизике и гадать, как вообще возможно переселение душ сквозь века, я посчитал излишним. Пустая трата драгоценных минут. Это то, о чем можно будет пофилософствовать за бокалом вина значительно позже. Если, конечно, это «позже» у меня вообще случится. Сейчас нужно было просто выжить.

Ступая спиной вперед, с безумно выпученными глазами, не переставая в священном трепете смотреть на меня, женщина в перевязанном пуховом платке, тяжелой серой юбке и съехавшем набекрень чепчике попятилась к массивным дверям.

Она приоткрыла створку, и в комнату с ужасно спертым, затхлым воздухом – дышать в которой здоровому человеку было бы определенно невозможно, если только не иметь к тому многодневной привычки сиделки, – хлынул спасительный, прохладный сквозняк.

Если кто-то из вас когда-то ездил в старых советских поездах на юг, в ту эпоху, когда там еще не стали массово появляться кондиционеры, тот меня поймет. Представьте себе раскаленный на тридцатиградусной жаре железный вагон. Поезд стоит на полустанке с наглухо закрытыми окнами, внутри адское пекло. И вот состав, наконец, трогается. Пассажиры судорожно дергают вниз рамы, открывают окна, и спасительный встречный воздух мощным потоком проникает вовнутрь, обдувая изрядно вспотевшие тела божественной прохладой.