Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Преображенцы послушались и стали делать все, что я приказывал.

Когда Меншикова, пошатывающегося как пьяный, увели, а Екатерину под руки вывели фрейлины, в сопровождении гвардейцев, спальня почти и опустела.

В толпе царедворцев послышалось сдавленное возмущение, кто-то попытался протестовать, но затем раздался ритмичный, тяжелый топот. Это были шаги гвардейских сапог, которые невозможно было спутать с изящным стуком каблуков дорогих башмаков русской элиты. Лейб-гвардия жестко вытесняла аристократов из опочивальни.

Остались только Матюшкин, и то я его остановил. А то скромняга засобирался.

Ушаков вон и не сдвинулся с места. Еще тут был… А вот он и есть – Остерман Андрей Иванович.

Адреналин начал отступать. Внутри снова начала разливаться тяжелая, свинцовая слабость. Ноги дрожали. Если я сейчас упаду в обморок – весь эффект от моего «воскрешения» пойдет прахом.

– Соберите верных и охраните престол. Я жив. И многое предстоит, – говорил я на морально-волевых.

– С Божьей помощью и неусыпными молитвами, – подал голос Прокопович.

Его тоже пробовали, ставшие вдруг сверхисполнительными гвардейцы вытеснить. Но я рукой только махнул и Феофана оставили.

– Меншикова… на дыбу, пытать не сильно, кабы не издох, – прохрипел я, глядя в расписной потолок. Каждое слово давалось с боем. – Катьку… запереть. До дальнейших… моих распоряжений.

Я сделал судорожный вдох. Воздух со свистом прошел сквозь пересохшие губы.

– И если что… со мной случится… Считайте последней волей… Четвертовать обоих, – я повенулся к Феофану и сказал. – Владыко. Побудь рядом. Спать буду, ты молитвы почитай.

После прозвучавших указов и наставлений, мой организм, словно решив, что программа-минимум выполнена, принял самостоятельное решение отключиться – вопреки воле разума. Черная пелена стремительно сузила поле зрения. Опасно было сейчас терять сознание, ой как опасно… Но, похоже, уворачиваясь от пули, я выгреб из своего нового тела абсолютно все неприкосновенные резервы.

Темнота накрыла меня с головой. Может проснусь в клинике? Может выжил я после того выстрела и все это сон?

Нет… не сон.

* * *

Я вынырнул из небытия резко, с четким осознанием, что мне снилась какая-то беспросветная, удушливая ерунда. Какие-то липкие страшилки. Впрочем, я в упор не помнил, что именно. Наверное, это и к лучшему. Зачем тащить за собой плохие сны, если в этой реальности жить нужно, постоянно выискивая хотя бы лучи света даже в самой кромешной тьме?

Я прислушался к себе. Главным, подавляющим все остальные чувства ощущением была жажда. Жутко, невыносимо хотелось пить. Горло напоминало потрескавшуюся глину.

Я уже дернулся, чтобы подозвать слугу и потребовать кубок воды, как вдруг липкий, животный страх сковал позвоночник.

Память Петра услужливо напомнила о причине его смертельного недуга. Стриктура уретры. Непроходимость. Если я сейчас напьюсь, в мочевом пузыре снова скопится жидкость, которая не сможет выйти. Повторится тот самый адский, разрывающий изнутри кошмар уремии, который и привел к смерти реального Петра Алексеевича. Замкнутый круг.

Нет? Ну так за работу! Времени у меня мало. За пятьдесят годков уже перевалило. А дел невпроворот.

Глава 7

Петербург.

28 января 1725 года, 21 час, 15 минут.

Я лежал в полутьме, сглатывая сухую слюну, и смотрел на серебряный кувшин с водой, стоявший на столике. Я спасся от пули заговорщиков. Но как спастись от собственного тела?

Сжал кулаки, отбрасывая малодушные мысли. Умереть от разрыва пузыря или сойти с ума от обезвоживания? Выбор невелик. Но не пить же я не могу.

Я с трудом приподнялся на локтях и хрипло позвал в темноту:

– Воды… – мой голос прозвучал как шелест сухой листвы по камню.

А во рту такой суховей, что та знойная пустыня.

Тень, жавшаяся в углу опочивальни, метнулась к столу. Спустя мгновение чьи-то дрожащие руки поднесли к моим губам тяжелую серебряную чашу. Я припал к холодному металлу. Вода отдавала серебром и какой-то травяной горечью, но в тот момент казалась слаще лучшего вина. Я сделал три больших глотка, силой заставляя себя оторваться.

– Спаси Христос, Евдокия, – сказал я служанке, которая все та же оставалась рядом со мной.

– Ваше величество… – чувства женщину переполняли. – Я рада служить вам.

Я с подозрением посмотрел на нее. Глаза поломои горели огнем, словно бы маньячка была передо мной. Но чувство голода, проснувшееся внутри давило на мозг. И это же хорошо! Значит смерть откладывается. Живем!

– Кашу… мне поесть нужно, – сказал я.

– Мясо запеченное в тесте есть, ваше величество.

– Кашу… Какое мне мясо. Еще чтобы болел живот не хватало, – сказал я, подумал… – Чаю еще. А лучше сперва бульон. Этот… мясной отвар. Куриный.

– Нынче. Скоро…

Я только улыбнулся.

Евдокия ушла. И мой тон резко переменился.

– Лекаря… Блюментроста ко мне. Живо! – как мог громко я, откидываясь на влажные от холодного пота подушки.

– Бузде…– в приоткрытые двери, высунув только нос, сказал незнакомый мне гвардеец и убежал.

Послышалась возня у дверей. Кто-то негромко, но решительно требовал прохода, но гвардейцы не пускали.

– Вот же сукины дети, – улыбнулся я, приподнимаясь и занимая положение сидя, облокачиваясь на высокую спинку кровати. – Бунт учинили, гвардия, мать ее, а теперь выслуживаются.

Я остался лежать, прислушиваясь к ощущениям внизу живота. Пока там было лишь тупое, тяжелое жжение, но я знал: как только вода дойдет до почек, начнется ад. Уретра перекрыта стриктурой. Если не дать жидкости выход, мочевой пузырь лопнет, или начнется уремия – заражение крови собственными токсинами. Именно от этого Петр I кричал не своим голосом последние несколько суток, пока не впал в кому.

Дверь скрипнула, и в спальню скользнула высокая фигура в черном рясе. Феофан Прокопович. Архиепископ Псковский, главный идеолог империи, человек потрясающего ума и абсолютной, ледяной беспринципности. Уже доказавший свою верность.

– Государь, ты дозволишь? – спросил он.

– Тебе? Дозволю! Токмо гордыня – грех. Расположением моим не гонорись, – сказал я. – Чай за дверьми многия меня желают видеть. Так что не возгордись, владыко.

– Нынче вижу государя. Слова от тебя доброго не дождешьси… – Прокопович замялся.

– Спросить чего? Али кто попросил тебя о чем? – спросил я.

– Зришь в корень, государь… Просили многия, но скажу за Ушакова. Он опосля того, как ты уснул, многое сделал. Стоит нынче и гвардейцы не пущают, – сказал Прокопович.

Сделал он… Сперва заварил кашу, проплатил гвардии за бунт, а сейчас… Принял сторону государя, самую сильную, как ни крути.

Эмоции никогда не являются помощниками. И сейчас тоже. Так что мой сверхрациональный, я бы сказал, что беспринципный, ум аудитора отринул обиды. Нельзя разбрасываться такими ресурсами, как Тайная канцелярия и Ушаков, как… А ведь он не глава, он только служащий. Там же Петр Толстой должен быть…

– Зови его, владыко, – сказал я. – И сам не уходи. Кивать головой станешь на то, что я скажу.

Как расправиться с оппозицией за раз? Обвинить их в очень коварном преступлении. Скопом. Дворцовый переворот? Да. Но не только. За переворот Катьку только что и можно с уверенностью обвинять. А вот других… тут нужно особое обвинение… Идеальное. Такое, от которого не отмоешься ни былыми заслугами, ни золотом. Ну и то, что пятном грязным останется на образе великого правителя в истории.

Дверь со скрипом отворилась. Прокопович, шурша черными одеждами, сделал властный жест рукой, отгоняя ретивых гвардейцев.

В уши врезался гвалт, что стоял дальше, не за дверью, а через небольшую анфиладу. Там было много людей. Пришли выказать, как они рыдали по мне? Помню, что один остался, а во дворе пьянка была с фейерверками и весельем.

Между тем, в спальню шагнул Ушаков. Массивная, кряжистая фигура, мундир местами помят, на тяжелой челюсти багровеет свежая ссадина – видимо, арест светлейшего князя Меншикова, скорее его конвоирование, не прошли как по маслу. Андрей Иванович остановился в пяти шагах от кровати. В глазах хитрована плескалась настороженность матерого волка, который зашел в берлогу к медведю и теперь принюхивался – жив ли хозяин, или это лишь предсмертные судороги?

Он низко, уставно поклонился.

– Ваше Императорское Величество. Покой во дворце обеспечен. Зачинщики взяты. Вы великое дело сделали, но зачем же было так подставляться? С господом, с молитвами… Ну как и было в покоях сиих.

Ушаков знал про спектакль. Знал! Апраксин, сука же! Хрен ему, а не продвижение по службе, тем более, чтобы не было позора отступления после великой победы при Гросс-Егерсдорфе. Это же он командовал русскими войсками в той войне с Пруссией? Победу, сука, украл.

– Иди сюда, Андрей Иванович, – сказал я ему. – Да ближе…

Как только Ушаков приблизился вплотную, я вцепился пальцами ему в горло. Сжимал с такой силой, что и убить бы мог, даже в таком собственном болезненном состоянии. Силушки у Петра было дай Бог.

– Ты, сучий потрох, решил усомниться, али меня принудить к чему? На что это намеки бросаешь? Зову преображенцев, требую арестовать тебя… Посмотрим, кого послушают, – говорил я, уже понимая, что так и убить могу.

Ушаков не сопротивлялся. Как тот шкодливый котенок, которого можно взять за холку, поднять и бедное животное и оно такое беззащитное кажется. Но стоит отпустить, так и руки исцарапает.

– Понял меня? – спросил я, отпуская.

Ушаков не сразу ответил, что предельно понял, сперва откашлялся. Нет, не кот он, не стал царапаться.

Боль внизу живота, может из-за активности, нарастала, переходя от тупого жжения к острым, пульсирующим спазмам. Но было уже с чем сравнивать. Терпеть можно.

Так что я решил разговор не откладывать. Нужно ковать железо по горячему, как и рубить головы. И не было сомнений, что репрессии нужны. Послезнание, умноженное на память Петра… Да тут половину элит под нож пустить и не переживать, что задело невинного.

Да и профессиональное, аудиторское, не дало бы мне дышать спокойно, не зная, а только предполагая, какие богатства, во сколько годовых бюджетов, скоплены Меншиковым и не только им.

– Сразумел, значит, ты, Ушаков… – мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине он резал, как стекло. – А кто гвардейцам золотишко сыпал, Андрей Иванович? Кто караулы так расставил, что в мою опочивальню человек с пистолетом вошел, как к себе домой?

Ушаков не дрогнул, лишь чуть сильнее сжал пудовые кулаки по швам.

– Виноват, государь. Недоглядел. Готов понести…

– Понял ты, скотина… Да живым я был, поспешили объявить. А зачем прикинулся мертвяком? Так чтобы понять, кто курва удная, кто потрох сученый, – сказал я, отмечая, какие обзывательства из меня прут. – Кабы я возжелал снести тебе голову, ты бы уже висел на дыбе рядом с Алексашкой. Ты разумный, Ушаков. Так и служи мне.

«Временно», – для успокоения своей совести подумал я.

Я сделал паузу, перевел взгляд на замершего в углу Прокоповича. Тот, как мы и условились, смиренно кивнул, подтверждая каждое мое слово весом своего архиерейского сана.

– Тайная канцелярия, – продолжил я, сверля Ушакова взглядом. – Кто у меня там заправляет? Петр Андреевич Толстой? Ты больше делаешь дел. Но он жа твое начальствующее лицо?

Ушаков напрягся. На его лице впервые мелькнула тень искреннего непонимания.

– Граф Толстой – столп империи, Ваше Величество. Опытен зело. Ныне в делах сыска участия прямого не приемлет, но вес имеет огромный.

– Вес, – усмехнулся я. – Этот вес сейчас тянет державу на дно. Завтра на рассвете ты поедешь к графу Толстому. Когда он слаб будет, вытащишь его из теплой постели, в чем мать родила. Закуешь в железо и бросишь в самый сырой каземат Петропавловской крепости. Нет… Шлиссельбурга. И поставить туда гарнизон новый, кабы не из тех, кто смуту чуть было не учинил.

Ушаков побледнел. Его массивная челюсть слегка отвисла. Арестовать Толстого – это не просто вызов. Это удар по самому фундаменту старой знати.

– Государь… – Андрей Иванович облизал пересохшие губы. – Но за что? В перевороте граф не замешан, ни единой ниточки к нему нет. Сенат на дыбы встанет! Вся аристократия возропщет. Какое обвинение прикажешь предъявить?

Я не собирался обвинять его в этой мышиной возне с Алексашкой. Уверен, что Толстой, понимая чем пахнет дело, просто выразил свою преданность Катьке, через Меншикова, конечно. И не придраться будет к этому.

Я подался вперед, игнорируя вспышку боли в уретре.

– Я вменяю ему цареубийство.

Ушаков отшатнулся, словно я ударил его плетью.

– Цареубийство? Кого⁈

– Моего сына. Царевича Алексея.

Повисла мертвая тишина. Я слышал, как тяжело, со свистом втягивает воздух Ушаков. Он смотрел на меня расширенными от ужаса глазами.

Это был шах и мат. Идеальный повод. Реальный Петр I заставил именно Толстого выманить беглого Алексея из-за границы. А потом, чтобы повязать всю элиту кровью, заставил их всех – всю высшую аристократию – подписать смертный приговор царевичу. Мне, человеку из другого века, было абсолютно плевать на какого-то Алексея. Но лучшего, железобетонного предлога для тотальной зачистки политических конкурентов просто не существовало.

– Это… это же было давно, государь… – хрипло выдавил Ушаков. – И… суд тот был праведным, волей твоей освященным… И помер сын ваш сам.

– Я был ослеплен, одурманен, бумаги подложные дали! А сына удушили! – рявкнул я так, что пламя свечей метнулось в сторону. – Толстой, как и Меншиков ввели меня в блуд! Оклеветали кровь мою! И не только они!

Я тяжело задышал, собирая тающие силы для финального удара.

– Слушай меня, Ушаков, и запоминай. Завтра ты поднимешь архивы. Достанешь тот самый смертный приговор моему сыну. И каждый – слышишь меня? – Каждый, кто поставил там свою подпись, каждый, кто голосовал за смерть наследника престола, будет арестован вслед за Толстым. Генералы, князья, сенаторы – мне плевать на их чины. Мы выпотрошим эту гниль.

Я увидел, как по виску начальника сыска покатилась крупная капля пота. Он лихорадочно осознавал масштаб происходящего. Это был не арест заговорщиков. Это была тотальная ликвидация старой политической машины, проводимая руками самого императора.

Убийство Алексея Петровича – и повод, и не только. Как раз такое вот сглаживание углов я учиняю. Великий правитель не должен иметь темных пятен. Ну или если есть возможность, то пятна этих хоть как обелить. Убийство сына – и грех и явно же осуждается обществом.

– Но, Ваше Величество… – голос Ушакова дрогнул, потеряв всю свою былую уверенность. – В том приговоре… Там ведь и… Ягужинский, Бутурлин, Головкин, Репнин…

– Видал ты те бумаги, значит… Ну так сделай так, кабы были подписи тех, кого скажу… Ты же не дурак? Нет? Отчего же не разумеешь государя своего с полуслова? – сказал я. – Ты же все понял, Ушаков?

Я медленно, холодно улыбнулся.

– Верно. Нужно еще разобраться, кто ставил подписи свои. Я разберусь.

– И не только ты в этом разберешься, но и Ягужиский, – сказал я.

И не добавил, что уж когда случится, что я выгородил одних, чтобы утопить других, оставшиеся в живых и при своих деньгах ноги целовать мне должны. Псами служи.

– И поэтому ты сейчас пойдешь и будешь рвать их глотки с таким рвением, какого этот дворец еще не видел. Ты будешь моей цепной псиной, Андрей Иванович. Ибо если ты оступишься, если дашь хоть одному из них шанс поднять голову – ты пойдешь на плаху вместе с ними. Искупай свою вину. Кровью Толстого и остальных.

Ушаков рухнул на оба колена, тяжело ударившись о паркет. В его движениях исчезла настороженность волка. Теперь это был сломленный, насмерть перепуганный человек, осознавший, что его жизнь висит на тонюсенькой ниточке монаршей воли.

– Как пред Богом, государь! – выдохнул он, склоняя голову. – Завтра Петербург умоется их кровью.

– Петербург? Нет… Токмо воры. И пусть напишут в Петербургских Ведомостях об моем исцелении ну и о том, что Меншиков злодей… Сам думай! Ступай, – бросил я, откидываясь на подушки. Глаза застилал кровавый туман от боли в животе. – И пришли мне, наконец, лекаря. Иначе судить их будет некому. – И Остермана ко мне!

Пора бы и какие воззвания к народу сделать и первые приказы записать.

Один Андрей Иванович уходил, приходил другой, Остерман. И один другого стоил. Два лиса и интригана. Потому и держаться сейчас будут меня, ибо хитрые.

Остерман, который на самом деле Генрих Иоганн, да еще и Фридрих к тому же, был человеком молчаливым. Он не показался мне хитрованом, держал такое лицо, что и не понять, кто передо мной. Словно мебель, механизм для записи нужного. Вот только не нужно было ошибаться. Этот лис похлеще предыдущего будет, как мне сдается.

– Пиши, Остерман! – хрипло потребовал я. Голос сорвался, превратившись в карканье, но в тишине комнаты он прозвучал как удар хлыста. – Или ты хочешь оказаться в одном расстрельном списке с теми, о ком сейчас напишешь? Или считаешь, что у меня на всю империю писарей не хватит?

– Я и не смею отказать, ваше императорское величество, – спокойно, поклонившись, сказал мой секретарь.

Я тяжело навалился на груду подушек, нависая над съежившимся в кресле Андреем Ивановичем Остерманом. Его гусиное перо замерло над толстым листом бумаги, едва не посадив кляксу.

Нет, ну каков! И не скажешь про него, что хоть что-то, кроме как исполнять роль моего канцеляриста, и умеет. На что-то большее замахивается.

Память из прошлой жизни, обрывки лекций по истории и даже исторические фильмы – пусть и с кучей ляпов – кричали об одном: передо мной сидит гений интриги. Лиса в человечьем обличье. Человек, который умудрится пережить почти все дворцовые перевороты грядущего столетия, оставаясь на вершине власти, скользя в ее спасительной тени.

Между тем нужно быстрее отдавать распоряжения. Скоро или сон вновь накроет, ибо я все еще слаб. Или боль придет. Блюментрост – он и есть моя боль. То, что я задумал с собой сделать – не очень приятная, мягко сказать, процедура.

– Провести полную и безотлагательную ревизию всего имущества светлейшего князя Александра Меньшикова… – процедил я, глядя, как перо Остермана судорожно заскрипело по бумаге. – И дознаться доподлинно, сколь много капиталов сей вор держит в аглицких и венецианских банках. Вытрясти всё до последнего гульдена! Иных при арестах, арестовывать их имущество. Делать это и описывать изъятое токмо при иных людях, разных, не знакомых друг другу.

Я вдохнул-выдохнул. Тяжко…

Я не стал тянуть кота за причинное место. Сейчас, пока столичный бомонд находится в прострации, пока старые элиты мечутся, не понимая, где теперь истинный центр силы – нужно бить. Куй железо, пока горячо! А оно сейчас раскалено добела. Сокрушительный удар по самым верхам – единственное, что спасет империю от разграбления.

Это может дать толчок к развитию финансовой сферы, без которой нет никакой полноценной экономики.

И за возможность сделать этот удар нужно сказать спасибо моему предшественнику – Петру Великому. Да, он наломал немало дров, совершил чудовищные управленческие ошибки, которые мне, как аудитору, теперь придется разгребать. Но он оставил мне главное.

Он сделал вообще возможным проводить глубокие системные реформы. Поломал косность. Правда переломы не бывают безболезненными. Так я что? Обезболивающее для России? Надеюсь, что не новый костолом.

– Далее пиши, Остерман…

Глава 8

Глава 8

Петербург. Зимний дворец.

28 января 1725 года. 23 часа 10 минут

Мне нужен свой ОМОН. Можно назвать такое подразделение иначе, суть важнее. Пусть немного это будет людей, даже рота. Но когда солдаты окажутся готовыми умирать за меня не на словах, а на деле, то кровавую бойню устраивать никто не станет. Это как ядерное оружие. Всерьез я ядерной державой может воевать только сумасшедший. Победить можно, но Пиррова победа с реками крови не выгодна никому.

Эта гвардия, что осталась во дворце была за меня безоговорочно. Михаил Афанасьевич Матюшкин и сам убеждал меня в этом. И то, как вели себя гвардейцы говорило в пользу слов несправедливо забытого в истории человека, верного до мозга костей Петру. И я видел, такое скрыть может только что великий актер, или шпион, как горели глаза Михаила Афанасьевича. Он смотрел мне в рот, с волнением и трепетом ожидая приказов.

Но проблема с войсками оставалась. Мне об этом доложили и Ушаков, и Матюшкин и даже Бутурлин это понимал. Взять деньги на Руси, наверное так и у других наций, – это возложить на себя еще и моральные обязательства. Деньги дал Меншиков? Ну тогда душевные терзания должны гложить взявшего серебро. Куда такие вот сомнения приведут?

И оставлять все, как есть нельзя. Разве же история не знает примеров, как преторианцы ли, янычары ли, другие гвардейцы разных стран и империй, свергали правителей, и даже тех, кто казался непотопляемым и всевластным? Да умаешься перечислять. А я всевластен, но болезненный, элитам волю дал большую, а они обросли своими людьми, клиентелой. Законы социального устройства, они едины для всех.

И с чего бы считать, что в России как-то иначе? Люди другие? Может быть, но не кардинально, не настолько, что если есть желание возвысится и критическая масса.

Гвардия во дворце была за меня. Уже прошла ротация и сложилась сборная солянка из разных воинов, не только первоначально гвардейцев. Вот только и те в невысоких чинах офицеры, что меня защищали, но были не в мундирах преображенского или семеновского полков, они уже гвардия. Матюшкин с Бутурлиным привлекли солдат, но прежде всего офицеров, в которых они уверены на все сто процентов.

Даже сквозь толстые стены Зимнего дворца я слышал мерный, тяжелый шаг караулов. Офицеры Преображенского и Семеновского полков – полтавские птенцы, гренадеры, драгуны… Офицерами у них те, кто проливал кровь за Петра, кто глотал пыль в позорном Прутском походе.

Они видели, как великий царь плакал от бессилия. Я, человек из будущего, испытывал за эти слезы предшественника жгучий испанский стыд, но для людей восемнадцатого века подобные искренние эмоции делали государя живым. Человечным. Они сочувствовали ему. И теперь их шпаги и ружья ощетинились вокруг моей спальни, превратив ее в неприступный бастион.

Тело мое защищала новая, обновленная, пусть пока еще об этом не знает, гвардия. А вот душу во всю защищал Феофан Прокопович. Он все же был больше мирским, чем священнослужителем. Свое место в моей тени держит бульдожьей хваткой.

Я думал, размышлял, и не хотел себе признаваться в том, что просто оттягиваю время. Но я тоже человек. А те боли, что меня мучили может и не напугали, абсолютного страха перед ними нет. И чего нет тоже, так желания возвращать эту слабость и боль. Но… приходится.

На пороге стоял лейб-медик Блюментрост, бледный как смерть, с кожаным саквояжем в руках. За его спиной маячил мрачный Ушаков. Мундир на начальнике тайной канцелярии был расстегнут, на скуле наливался багровый синяк. Видимо, арест полудержавного властелина Меншикова не прошел гладко.

– Феофан, вон. Жди в приемной, – бросил я. – Ушаков, останься. Будешь держать меня. Лекарь… ко мне.

Блюментрост подошел к кровати на ватных ногах.

– Ваше Величество… – пролепетал он, осматривая меня так, словно я уже был трупом. – Я принес серебряный катетер. Трубку, о которой говаривали вы мне ранее. Ювелиры быстро отлили, нет так сложности великой. Но боюсь… канал воспален и перекрыт наглухо. Я не смогу его ввести. Это убьет вас от боли…

Я почувствовал, как низ живота стягивает стальным обручем. Вода начала свою работу. Время пошло на минуты.

– Забудь про катетер, – процедил я, отбрасывая одеяло и обнажая живот. – Ушаков! Дай ему свой кинжал.

Начальник тайной канцелярии нахмурился, но молча вытащил из ножен узкий, острый как бритва кинжал и протянул медику. Блюментрост отшатнулся, словно ему предложили взять в руки ядовитую змею.

– Ваше Величество… я не понимаю…

– Слушай меня внимательно, коновал, – я схватил Блюментроста за расшитый воротник камзола и притянул к себе, дыша ему в лицо. – Канал забит. Если ты полезешь туда трубкой, ты порвешь мне мясо, и я сгнию. Ты сделаешь прокол. Прямо здесь.

Я ткнул пальцем в напряженный, вздувшийся низ своего живота, чуть выше лобковой кости.

– Троакаром. Или кинжалом. Пробьешь кожу, мышцу и войдешь прямо в пузырь. А потом вставишь туда полую трубку.

Глаза лекаря полезли на лоб. Для медицины восемнадцатого века то, что я предлагал (надлобковая цистостомия), было варварством и почти гарантированным сепсисом. Но с моим знанием антисептики у меня был хотя бы призрачный шанс. А без прокола – стопроцентная смерть до рассвета. Нужно стабильно выводить жидкость. И начинать лечить, хотя бы сильнейшее раздражение и гнойники убрать с непосредственного мужского места.

– Государь! Сие невозможно! Вы истечете кровью! Туда попадет миазма!

– Если ты этого не сделаешь, Ушаков снимет с тебя кожу живьем, – спокойно ответил я, отпуская его воротник. – Андрей Иванович, сделаешь это. Ну а коли не случится, да и помру, то не трогать Блюментроста. На то моя воля.

– Сделаю, Ваше Величество, – мрачно кивнул Ушаков, кладя тяжелую руку на плечо трясущегося Блюментроста.

– Неси спиритус. Много спиритуса. И чистейшие льняные ткани, прокипяти их, – скомандовал я медику. – Кинжал и трубку прокали на огне и залей спиртом. Руки вымой так, чтобы кожа слезала. Живо!

Пока Блюментрост, спотыкаясь, метался по спальне, организуя импровизированную операционную, я посмотрел на Ушакова.

– Данилыч сопротивлялся? Бунта нет? – кивнул я на синяк на лице генерала.

– Не то слово, Ваше Величество, сопротивлялси, – Ушаков криво усмехнулся. – Как зверь рычал. Половину гвардии грозился перевешать. Пришлось… приложить светлейшего рукоятью пистолета. Сидит в каземате, в кандалах. Государыня Екатерина Алексеевна заперта в своих покоях под караулом преображенцев. Никто к ней не войдет и не выйдет.

– Хорошо. Слухи пошли? Что говорят? – спрашивал я.

Хоть в чем-то нужно было забыться и не думать, какая опасная операция предстоит мне.

– Во дворце паника, государь. Птенцы гнезда вашего мечутся. Толстой, Ягужинский… Никто не понимает, что произошло. Выстрел слышали все.

– Толстой? Я же приказал арестовать его!

– Уехал, он ваше величество. Людей послал, кабы изловили. Но мало у меня людей. Дворец оборонять нужно, – оправдывался Ушаков. – А куда уехал, не ведаю.

– Догнать и к ногам моим избитым, но живым бросить, – потребовал я. – Пусть боятся. Страх освежает память. До утра никого во дворец не пускать и не выпускать. Усилишь караулы. Завтра… завтра мы перетряхнем эту империю.

Тем временем, на подкашивающихся ногах, Блюментрост подошел к кровати. В одной руке он держал сверкающий, пахнущий жгучим спиртом троакар с серебряной трубкой, в другой – склянку с какой-то мутной жидкостью.

– Опийная настойка, Ваше Величество. Выпейте. Это будет невыносимо.

Я выпил горечь залпом. Терпеть-то можно. Но какое оно сердце у меня, я не знал. Мало ли, решит остановится от боли.

– Ушаков. Держи мне ноги и руки. Навались всем весом. Если я дернусь во время прокола – лекарь промахнется, и я труп.

Генерал-аншеф молча кивнул, навалился на меня, прижимая к кровати своей огромной массой. Опий еще не подействовал, но ждать было нельзя – давление внизу живота стало критическим.

– Бей, Блюментрост, сучий ты выродок! Не трусись! – выдохнул я, впиваясь зубами в свернутое кожаное полотенце, которое мне сунули в рот. – Прямо по центру бей.

Лекарь занес инструмент. Я увидел, как блеснуло лезвие в свете свечей. А потом мир взорвался болью.

Это было не просто больно – это было так, словно мне в живот забили раскаленный железный кол кувалдой. Я выгнулся дугой, издав сквозь кожаный кляп глухой, животный рык. Ушаков навалился сильнее, едва не ломая мне ребра, удерживая на месте.

Хрустнула пробитая плотная фасция. Лезвие вошло внутрь.

Боль вспыхнула с новой силой, и в ту же секунду наступило невероятное, божественное облегчение. Давление, грозившее разорвать меня изнутри, мгновенно спало. Я услышал, как в подставленный медный таз с плеском ударила жидкость.

Я выплюнул полотенце, судорожно хватая ртом воздух. Перед глазами плясали черные точки, по лицу градом катился холодный пот.

– Трубку… закрепи трубку, – прошептал я, проваливаясь в спасительную, ватную пелену опия.

– Всё сделано, государь, всё сделано, – суетился лекарь, накладывая тугую повязку. – Чудо… Вы будете жить.

Я лежал на залитых кровью и потом простынях, глядя в высокий темный потолок Зимнего дворца. Боль пульсировала ровным фоном, но смерть, стоявшая за правым плечом последние сутки, отступила.

Я пережил выстрел. Я пережил медицину восемнадцатого века.

Теперь оставалось самое легкое – выжить в серпентарии русской аристократии и не дать империи, которую реальный Петр строил на костях, рухнуть в пропасть.

– Все! – прислушавшись к своему самочувствию, сказал я. – Зовите теперь Остермана. Работать нужно. И когда придут гвардейские офицеры?

Мои вопросы повергли Ушакова в шок. Только что я, казалось, мог умереть, да так оно и было. А теперь… Но пусть привыкают, что я и таким, немощным, буду работать мощно. Раз ярмо на шею себе повесил в виде тяжеленной Российской империи, то тянуть мне его с честью, или никак.

– Ваше императорское величество… но вы как же… – пробормотал Ушаков.

Мне показалось, что он смотрит на меня, как на небожителя. Это, между тем, придавало мотивации и терпения. Как я? Да хреново. Боль есть, но разум мой она не способна помутить. Так что нормально все. Пусть видят, что я сильный и принципиальный. Себе спуску не даю, так разве же стану проявлять слабину с ними, с чертями этими хитропузыми?

Вошел Остерман. С вытаращиными глазами он посмотрел на Ушакова, на меня, на кровь, что была на полотенце в руках Блюментроста, которого между тем трусило до сих пор.

– Пиши, немец! – потребовал я от Андрея Ивановича Остермана. – Первое… Всем полкам и всем придворным повторить присягу и клясться в верности Престола Российского…

Заскрипело перо. Перезагрузка проекта «Российская империя» началась. Россия 2.0 не будет такой, как в иной истории. И пусть я пока не могу принять очень важные, фундаментальные, законы, как например разобраться с крепостничеством, но я встал на этот путь.

– Петра Алексеевича, внука моего, как и его сестру Наталью, привезти во дворец. Сам займусь его обучением. И наследником назначаю его! – произнес я судьбаносное.

Не уверен был, не знал я, какие там психологические травмы у сироты, отца которого я своими же руками и убил. Но больше и некого. И не правильно, что моя кровинка… Да моя! Что внук мой где-то ошивается без внимания деда. Все наследники, потенциальные ли, но должны получить образование и понимание, что есть Россия и как ею управлять. Самому бы научиться. Но это мы поправим.

– Так когда будет арестован ли Петр Толстой? – внезапно спросил я, оборвав скрип пера. – Ты, Остерман, что знаешь об этом? Что твои люди шепчут тебе, плут ты эдакий?