Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Вопрос повис в воздухе. А что? Разве же не известно любому, кто учил истории пусть даже только в школе, что Остерман был может и главным интриганом и вдохновителем многих дворцовых переворотов? И не мог он сам все промышлять. Он же представлялся неким увальнем, болезненным. Так что имел отличных исполнителей.

– Ваше величество, что могу я, секретарь ваш, раб ваш…

– Мне нужно тебя отлучить и учинить дознание? Остерман, не лги государю своему. Нынче еще прощу, но более плутовство твое спускать с рук не буду. Я спросил тебя… Всяко же следил за многими. Ты ли предупредил Толстого, что тот сбежал? – сказал я.

Остерман напрягся. Сейчас он не смог скрыть свой испуг. Не сразу это сделал, я успел увидеть эмоцию и понять, что зрю в корень.

Мне откровенно не у кого было узнать полноценную информацию. Ушаков может лить в уши елей, а я и поведусь на его посылы по причине дефицита источников. Ну и пусть один Андрей Иванович понимает, что другой его тезка, но Остерман и Генрих Иоганн, тоже не лыком шит. Конкуренция ведомств порой способна выдать хороший результат.

Раньше щупальцами, глазами и ушами государства был Алексашка Меньшиков. Петр настолько привык опираться на плечо своего денщика, что сейчас, отдавая приказ о его аресте, пытках, я на секунду ощутил липкий страх: а смогу ли я управлять этим неповоротливым государственным левиафаном без него?

Но паника быстро уступила место холодному расчету аудитора. Незаменимых нет.

Я впился взглядом в Остермана. Этот стряпчий владел информацией не хуже светлейшего князя. Да, он плут. Но плут особой породы. Из истории я помнил, что Остерман – редчайшее исключение из правил: он почти не воровал. Не строил себе циклопических дворцов, не скупал тысячи душ. Этот немец до одури, до дрожи в коленях любил саму Власть, а вот к золоту был на удивление равнодушен. Идеальный инструмент для моих целей.

– Я жду, Андрей Иванович, – угрожающе рыкнул я. – Где Толстой? Али не ведаешь? Ну так на какой уд моржовый мне ты нужен? Чай писать умеет последний писарь при любой коллегии.

Остерман замер. Его бледные, тонкие пальцы аккуратно положили перо на серебряную подставку. Он поднял на меня немигающий взгляд водянистых глаз, в которых не было ни капли прежнего страха – только холодный, почти математический расчет.

– Граф Толстой изволил отправиться почивать в свой дворец еще до рассвета, мин херц, – вкрадчиво, почти шепотом произнес секретарь, чуть склонив голову. – Но позволю себе доложить… час назад гвардейцы майора Ушакова заблокировали все выезды с его двора. Ни одна карета, ни один верховой не покинул пределов усадьбы.

Я удивленно приподнял бровь, игнорируя вспышку боли в низу живота.

Но моя эмоция была слава по сравнению с тем, как был удивлен Ушаков. Что? Не ожидал он, что скромный с виду секретарь не хуже землю роет, чем Тайная канцелярия?

– Ты отдал приказ от моего имени следить за Толстым? До того, как я об этом попросил?

Остерман тонко улыбнулся, одними уголками губ.

– Толстой едет нынче в сторону цезарской империи, в Вену. Там у него дом, там… – вклинился в разговор Ушаков, которого, похоже, задело за живое, что Остерман что-то знает.

– Он собирался и послал две своих кареты. Но на юге его и ожидать должны. Сам он пойдет в обход и через Слобожанщину. Теперь не пойдет. Но люди мои сами не остановят. Так что… – Остерман посмотрел на меня и поклонился.

– Ушаков, обратись к Матюшкину, полторы гвардейцев послать к дому Толстого. И когда у меня появится Ягужинский, или он так же в бегах?

– Прибудет завтра по утру, ваше величество, – сказал Ушаков и скрылся за дверью.

Я посмотрел на Остермана.

– Еще раз без ведома моего что удумаешь делать, на кол усажу. Понятно ли тебе?

– Я лишь осмелился предположить, Ваше Величество, что после ареста светлейшего князя Меншикова, граф Толстой может… заволноваться. И предпринять поспешные действия, вредные для государства. Но я весь в вашей воле ваше величество.

Я откинулся на подушки, чувствуя, как губы сами растягиваются в хищной усмешке. А этот немец хорош. Чертовски хорош.

– Передай указ людям своим, – бросил я. – Не просто арестовать Толстого. Мне нужны его бумаги, Остерман. Все гроссбухи, все тайные переписки, каждая долговая расписка. Ни один лист не должен сгореть в камине. Понял? И… тебя назначу на следствие о двух делах… Первое, нужно понять, почему Ништадский мир таков, как есть. Почему мы шведам серебра много платили, почитай сколько сами за год зарабатываем. И кто виноват в том, что сына моего убили.

– Будет исполнено в точности, Ваше Величество.

– А теперь, – я потянулся к прикроватному столику, где лежал чистый лист бумаги и мой собственный, еще непривычно тяжелый карандаш, – давай составим штатное расписание новой следственной комиссии. Мы не будем судить их по старым законам, Андрей Иванович. Нужны новые. Пока указом моим, после и сводом законов. И вот какие сведения мне потребны, кабы понимать, что в державе моей происходит…

Глава 9

Глава 9

Петербург. Зимний дворец.

29 января 5 часов 30 минут

Смена дислокации. Первое правило выживания при угрозе физического устранения. Причем менять место пребывания нужно уже перед самым сном. Если убийцы и появятся, то потеряются на некоторое время, когда каждая секунда в учет.

Я приказал немедленно перенести мою спальню в другие покои. Понятно, что Зимний дворец – не бескрайний лабиринт, и свободных, хорошо отапливаемых комнат здесь не так уж много, чтобы менять их каждую ночь. Это не тот Зимний-Эрмитаж, что остался в будущем.

Но хотя бы на первых порах, пока я не возьму под абсолютный контроль службу безопасности, пока не уверюсь, что вокруг меня верные люди, ну и сам пока не стану хотя бы нормально двигаться, я намеревался кочевать каждые двое суток. Так себе, конечно, защита от бесшумных ночных гостей с тонким стилетом или склянкой мышьяка, но сидеть на месте означало стать удобной мишенью. Безопасность и здоровье – мой главный актив на сегодня, который нужно еще раздобыть, а после и сберечь.

Днем я не выходил к публике, но ближе к полуночи устроил своеобразную презентацию. Приказал приоткрыть тяжелые дубовые двери новой опочивальни и пустить в коридор высших сановников.

Это походило на сюрреалистический театр теней. Вельможи в тяжелых, расшитых золотом камзолах и напудренных париках гуськом проходили мимо дверей. Словно советские граждане в Мавзолей, они заглядывали внутрь, ожидая увидеть забальзамированную мумию уходящей эпохи. Но вместо умирающего монарха их встречал мой прямой, немигающий взгляд из полумрака. Я сидел в кресле, живой, жесткий, и смотрел, как они бледнеют, сглатывают и торопливо уступают место следующим. Этот визуальный террор работал лучше любых указов.

Ровно сутки. Сутки, как я заперт в этом грузном, больном теле. Подводить баланс еще рано, но одно я понял четко: мне чертовски повезло с местным восприятием времени. Оно здесь текло как густой, холодный кисель.

От принятия управленческого решения до его физической реализации мог пройти день, а то и два. Никаких мессенджеров, никаких мгновенных переводов. На метафизическом уровне я чувствовал это вязкое сопротивление среды. Мой предшественник, великий и ужасный Петр, по меркам моего родного XXI века был всего лишь неспешным жителем современного Петербурга. Он и близко не был москвичом с его бешеным, рваным ритмом, где «время – деньги», где нужно бежать со всех ног, просто чтобы оставаться на месте, и выгрызать каждую минуту, чтобы выжить в корпоративной мясорубке.

Здесь же у меня было время подумать. Но расслабляться я не имел права. Медицинский кризис мы худно-бедно купировали, а вот с кадровым был полный провал.

– Докладывай! – хлестнул я голосом.

Молодой денщик, Александр Бутурлин, вздрогнул всем телом, словно от удара хлыстом.

Прямо сейчас в моих глазах у него истекал испытательный срок. У этого смазливого офицера был последний шанс доказать свою полезность. Пока что все мои поручения он выполнял ни шатко ни валко. Да, много наваливал, не давал и присесть, но иначе я и не буду работать. Привык я к постоянному цейтноту. И от этой привычки избавляться не намерен.

Потому и люди рядом со мной должны под стать подобраться. Тот же денщик… да он шустрее своего господина обязан быть, предугадывать желания. А мне попался какой-то увалень сонный. Но ладно, может и вправду спать хочет. У меня день с ночью поменялись, потому главная работа пришлась по глубокую ночь.

Стоя передо мной, Бутурлин напоминал мелкого, бестолкового зверька, которого внезапно заперли в тесной клетке: он метался из угла в угол, бился носом о железные прутья и совершенно не понимал, что от него требуется.

– Прибыли господа офицеры, мин херц… – Бутурлин закатил глаза к потолку, словно пытаясь извлечь из памяти сложнейшую математическую формулу. На его лбу выступила испарина.

– Дальше что? – ледяным тоном процедил я. – Офицеров пригласить после разговора с тобой. Это я помню. Дальше что по моему поручению?

А дальше была звенящая пустота. Мой приказ – собрать разведданные, послушать, о чем шепчутся в кулуарах дворца, оценить настроения челяди и караулов – он провалил с треском. Ну не Ушакова же об этом просить, или Остермана? Матюшкин другим занят, его и вовсе отвлекать нельзя ни от чего, кроме как от формирования отрядом императорской охраны.

Глядя на растерянное лицо своего денщика, я искренне не понимал, зачем Петр вообще держал этого идиота при себе. Внезапно в голове словно щелкнул тумблер: загрузился «файл» из памяти прежнего владельца тела. Посыпались обрывки воспоминаний, густо окрашенные чужими эмоциями.

Ах, вот оно что. Бутурлин был незаменим в поручениях… иного свойства. «Эвент-менеджер» государя. Он был тем самым лихим малым, который даже в разгар болезни императора умудрялся таскать ему в баню румяных, смешливых девок или вовремя подносить кубок с ледяной водкой. Первоклассный сутенер и собутыльник. Но как государственный деятель, как безопасник, этот красавчик стоил меньше, чем грязь на моих сапогах.

Он мог больше других наравне с Петром пить! Сомнительное качество, но, судя по всему, ценилось моим реципиентом.

– Зови офицеров, – устало, но твердо скомандовал я. Убирать Бутурлина прямо сейчас нерационально – это вызовет лишние вопросы. Для начала нужно найти ему замену в моем новом «отделе кадров».

– Ваше Величество… – Бутурлин замялся, нервно теребя кружева на манжетах. – Отчего же вы не принимаете Елизавету Петровну? Могу ли я ходатайствовать…

– Ты бы так мои поручения исполнял, как ходатайствуешь. Или ты на Лизиту глаз положил? – оборвал я его, сверля тяжелым взглядом. Но секунду подумав, кивнул: – Хорошо. Пусть Лиза зайдет. Но сразу предупреди ее: никаких слез. Встречи у меня сегодня крайне серьезные.

Бутурлин с поклоном выскользнул за дверь, а я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Нет, не потому, что уже понял, что да – пытается крутить он роман с дочкой моей любимой. А потому, что дочь моя, любимая… и сейчас войдет.

Признаться честно, я чертовски боялся этой встречи. Одно дело – ломать через колено вороватых министров, и совсем другое – смотреть в глаза тем, кто знал Петра-человека. Елизавета, его любимая Лизетка, его гордость, моя Полтава.

Она знала его настоящим. Отец открывался ей так, как не открывался никому в этой империи: показывал свое лицо, свои страхи, свою человеческую слабость. И если кто-то и мог заметить, что в глазах ее отца теперь смотрит на мир чужой, холодный и расчетливый разум – то это была она.

Почему я назвал ее «Полтавой»? Я и сам не сразу понял, откуда это слово всплыло в сознании при мысли о Елизавете. Пришлось порыться в чужой памяти, как в архиве. Точно. Декабрь 1709 года. День, когда Петр триумфально въезжал в Москву после разгрома шведов. Именно тогда ему донесли о рождении дочери. Грандиозная виктория и появление на свет этого золотоволосого чуда навсегда слились в голове старого императора в единый триумф.

Двери распахнулись.

– Papá! – во французский манер, с изящным ударением на последний слог, выдохнула влетевшая в комнату красавица.

Волна сладких, тяжелых французских духов ударила мне в нос. Елизавета бросилась на колени у кровати, порывисто обхватила мои ноги и прижалась к ним пылающей пухлой щекой. Золотые локоны рассыпались по моим коленям.

«Ох, змея…» – мелькнула мысль.

Внутренний трепет чужого тела я подавил жестким волевым усилием. Я сразу понял: эта не по годам развитая, дьявольски умная девица могла вить из настоящего Петра Великого веревки. Любое ее движение было безупречным театральным этюдом.

Я не стал суетиться. Словно программист, столкнувшийся со сбоем системы, я быстро обратился к «базам данных» прежнего владельца тела, пытаясь выудить нужный паттерн поведения. Как Петр вел себя с ней наедине? Ага. Нашел.

Моя рука медленно опустилась на ее голову. Я по-отечески, чуть неуклюже, стал гладить дочь, перебирая пальцами тяжелый, пышный шелк ее волос. Красивая девка. Невероятно красивая. Петр хотел сделать ее символом своей новой, европейской России. Учил языкам, натаскивал на этикет, готовил в жены французскому королю. Но там, в Версале, не срослось.

Спесивая Европа пока не считала Россию настолько великой державой, чтобы закрыть глаза на происхождение Елизаветы от портомои и кухарки Марты Скавронской – нынешней императрицы Екатерины, с которой они прижили дочь еще до венчания. Хотя и у Людовика, помнится, были весьма сомнительные детки.

– А я ведь не верила им, papá! – горячо зашептала она, поднимая на меня глаза, полные слез. – Когда этот злодей Меньшиков пришел ко мне и сказал, что ты при смерти, я не поверила! Но меня не пускали к тебе, держали взаперти… Я же правильно сказала, отец? Меншиков нынче злодей? Или нет?

Вот так, видимо, она и умела выживать. Ловила вовремя конъектуру.

– Несомненно, что злодей и вор и казнокрад… дурной человек, – усмехнулся я.

Я сидел на краю кровати, одетый в простой, но просторный шелковый халат. Та историческая одежда, которую мне полагалось носить – кюлоты, чулки, жесткие камзолы – сейчас вызывала не только брезгливость, но и откровенную физическую боль. Тело еще не оправилось. Как только приду в норму, прикажу принести знаменитый латаный мундир бомбардира. Никаких кружев и позументов. Только функциональность.

– Полно, Лиза. Полтава моя, будет, – ровным голосом сказал я, за плечи приподнимая девушку с колен.

Будь это моя родная кровинка из прошлой жизни, я бы, наверное, расклеился вмиг. Елизавета умела выдавать потрясающе точные, пронзительные эмоции именно в тот момент, когда они били в самое сердце. И я, зная историю, понимал: именно это феноменальное актерское чутье и звериная интуиция позволят ей выжить в мясорубке грядущих дворцовых переворотов, а потом и самой вырвать власть.

Она вдруг замерла. Схватила меня за руку.

– Батюшка… Прости матушку. Христовым Богом молю тебя, прости ее! – выдохнула Лиза, глядя на меня огромными, бездонными глазами, в которых плескался неподдельный страх за мать, наставившую Петру рога и едва не устроившую переворот.

Я смотрел в эти глаза долгие три секунды.

– Нет, – ледяным, отрезающим тоном произнес я. Точно печать на смертном приговоре поставил. – И всё, Лиза. Более уделять тебе времени не могу. Замуж нужно тебе. Не гоже девке простоволосьей бегать. Внуков роди мне!

– Но…

– Все, Елизавета. Работать мне нынче нужно, – жестко сказал я.

Сказав это, я недвусмысленно кивнул на дубовые двери.

Лиза побледнела. Она медленно попятилась спиной к выходу. Ее взгляд, только что полный дочернего обожания, теперь был цепким, сканирующим. Она всматривалась в меня, словно силясь распознать под маской отца кого-то чужого, пугающего, лишенного привычных уязвимостей. Ни слова не сказав, она исчезла за дверью.

Запах французских духов рассеялся. В воздухе запахло пороховой гарью, немытым телом и ружейным маслом.

В спальню, чеканя шаг, вошли бравые гвардейские офицеры. С ними, чуть сбоку, скользнул Ушаков – цепной пес Тайной канцелярии.

Я принципиально не стал звать сюда расфуфыренных генералов. Мне нужны были те, кто реально управляет солдатской массой. Командиры рот и батальонов. Те, кто ел с солдатами из одного котла, кого в полках знали в лицо, а не по портретам, и чьи приказы выполняли не за страх, а на рефлексах.

Да, есть генерал, которого я скоро призову. Но потому, что он не столько генерал, как инженер, хороший организатор и в целом, по тем сведениям, что у меня были, приятственный человек. Но с Минихом потом разговоры выстраивать буду.

Из высших же чинов, кому я мог доверять прямо сейчас, здесь был только Александр Румянцев. Идеальная фигура для моих целей. Буквально сегодня на рассвете он въехал в Петербург, вернувшись из сложнейшей дипломатической миссии в Стамбуле. У него было железное, стопроцентное алиби. Даже если бы Румянцев сильно захотел запятнать себя участием в заговоре Меньшикова, он физически не успел бы этого сделать. Его руки были чисты.

А еще его сын… мне же приписывали отцовство великого полководца будущего Петра Александровича Румянцева. Но, что-то я не нахожу в своей базе данных таких сведений.

Я окинул их тяжелым, оценивающим взглядом вошедших. Аудит в армии начался. Пока такой, не прямой.

– Господа офицеры, – тихо, но так, что зазвенело стекло в окнах, начал я. – Вы проливали кровь за Империю. А теперь посмотрите, как эту Империю продают за вашей спиной.

Шесть гвардейских майоров выстроились передо мной в шеренгу. Элита. Костяк полков. Они занимаются личным составом, они «отцы-командиры», а не те полковники и генералы, которые только числятся гвардейским командованием.

Воздух в небольшой спальне мгновенно стал спертым от запаха сукна, оружейной смазки и едва уловимого, кисловатого душка человеческого страха. Меня боялись, я это чувствовал.

– Разумеете ли вы, зачем я вызвал именно вас? – негромко, но так, что слова тяжелыми камнями упали в тишину, спросил я.

Офицеры переглянулись. Взять слово решился Румянцев, старший среди них.

– Ваше Императорское Величество… – он окинул шеренгу твердым взглядом и посмотрел мне прямо в глаза. – Защиты нашей ждешь? Сие недопустимо, чтобы у Великого Государя нашего даже тень сомнения была, что гвардия его не защитит.

Майоры, как китайские болванчики, дружно закивали.

– Вы, – я медленно поднял руку и указательным пальцем провел вдоль строя, намеренно зацепив этим жестом-клеймом и Румянцева. – Вы все сегодня взяли деньги от Алексашки. Вы уже примеряли престол под Катьку. Вы даже не удосужились проверить, есть ли мое завещание. Не все. Знаю о том. Но все же. Гвардия запятнала себя.

Тишина стала звенящей. Кроме Ушакова, не преминувшем присутствовать на такой встрече, с его непроницаемой физиономией палача и невозмутимого Румянцева, все майоры разом потупили взор. Элита империи вдруг принялась с огромным интересом разглядывать пряжки на своих башмаках. Сработала классическая корпоративная ловушка: менеджеры среднего звена пойманы на откате.

По-хорошему, как кризис-менеджер, я должен был бы уволить весь отдел. Всех в кандалы, лишить чинов – и на Дальний Восток, строить остроги. Набрать новую гвардию, выстроить жесткую систему лояльности, прописать новые алгоритмы действий для караулов…

Но где мне взять на это время? Моему новому телу уже за полтинник. Болезней столько, что медицинская карта была бы толщиной с Библию, и хоть с виду я дюжий мужик, запас прочности тает с каждым днем. Мне придется работать с тем гниловатым материалом, что есть здесь и сейчас.

Я резко подался вперед, нависнув над ними.

– Почему я не слышу под своими окнами «Виват, государь Император»⁈ – рявкнул я, давая волю знаменитому петровскому гневу. – Почему до сих пор я не услышал ни от Ушакова, ни от кого из вас, что кроме светлейшего вора Меньшикова арестованы остальные? Я давал список. Скажите мне, господа офицеры, вы бунт против меня умыслили и нынче продолжаете бунтовать⁈

Мой голос, усиленный акустикой каменных стен, грохотал, вгоняя их в животный трепет. Для того я их и вызвал в спальню, а не на плац. Даже если они планировали довести измену до конца, аура Императора, живого божества и монолита, давила их. Они могли пойти против меня только в одном случае: если бы видели перед собой пускающую слюни, умирающую развалину. Но перед ними сидел хищник, готовый рвать глотки.

– Отчего молчите⁈ – я ударил кулаком по подлокотнику кресла. – Или мне через ваши головы к поручикам и капитанам обратиться? С ними разговор вести? Или прямо к гвардейским шеренгам выйти и сказать, что их майоры государя своего за серебро продали⁈

– Прости, государь, – Румянцев снова сделал шаг вперед, прикрывая собой товарищей. – Не ведали мы. Лишь нынче прознали, что матушка Екатерина Алексеевна не в фаворе у тебя боле. В заблуждение введены были…

– Да ты-то куда? Не было тебя тут. Чай и не успел сменить мундир, вон весь в пыли. Я к иным обращаюсь, – сказал я.

Опять Румянцев. И опять выглядит безупречно преданным, берет огонь на себя.

Глядя в его открытое, волевое лицо, я внезапно почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. И не от болезни, а от стыда. Острого, сосущего чувства неловкости, которое пробилось сквозь мою рациональную броню.

«Файл» с памятью Петра I все же распахнулся, вываливая на меня грязное белье. У меня… точнее, у этого тела, была связь с его женой. Марией Матвеевой.

Я, как человек будущего, помнил исторические сплетни, что великий полководец Петр Александрович Румянцев считался внебрачным сыном императора. Сейчас, имея доступ к фрагментам памяти царя, я мог с уверенностью сказать: это чушь. Математика не сходится по срокам. Но то, что во время частых дипломатических отлучек Румянцева настоящий Петр таскал его жену к себе в постель – было фактом.

Причем в воспоминаниях отчетливо фонило: Машенька не испытывала к царю никакой страсти. Она просто терпела. Сжимала зубы и терпела тяжелую, потную тушу самодержца, боясь за мужа и за себя. Своего рода – это проституция. По факту. Но какие условия и обстоятельства вынуждали Марию… Вот тут кроется оправдание поступкам Матвеевой.

Противно. Господи, как же мерзко. Подобное уже не исправить, но хотя бы сейчас не чудить я должен.

Я сидел и смотрел на человека, которому наставлял рога, и который сейчас готов был умереть за меня. Наследие Петра давило бетонной плитой. Противно за убийство собственного сына Алексея – запытанного в Петропавловке. За то, что первую жену, Евдокию Лопухину, силой упек в монастырь.

Да, историки писали, что она была строптивой, консервативной бабой. Но ведь можно было дать ей хоть каплю женского счастья! Так нет же, когда у нее случился роман с майором Глебовым, великий реформатор Петр приказал посадить любовника на кол, заставив Евдокию смотреть на его мучительную смерть.

Маньяк. Я нахожусь в теле гениального маньяка.

Я сцепил зубы так, что зажевали желваки. Стоп. Эмоции в сторону. Мои моральные терзания из XXI века здесь никому не нужны. Если я сейчас дам слабину, если позволю чувству вины отразиться на лице – они это почувствуют. И тогда империя рухнет в кровавый хаос переворотов на десятилетия раньше срока.

Здесь и сейчас я должен быть непреклонным. Я должен быть страшнее того Петра, которого они знали. Я должен быть системой, которая не прощает сбоев.

Я медленно поднялся с кресла, выпрямляясь во весь свой гигантский рост, и посмотрел на майоров сверху вниз.

– Деньги, что Александр Данилович раздал вам сегодня на площади… – Я потянулся и взял со столика тяжелый гроссбух, который ранее, неведомо какими путями, добыл для меня Ушаков. – Знаете, откуда они?

Я раскрыл книгу на странице с закладкой. Колонки цифр, дебет и кредит, скупые пометки интендантов.

– Это деньги Военной Коллегии. Деньги казны. На них должны были шить мундиры и закупать порох для ваших же полков. Алексашка украл их у вас, прокрутил в своих схемах, а сегодня на них же вас и покупал. За мои деньги он вас покупал, господа майоры. За ваши же украденные спины, – сказал я.

После замолчал, чувствуя, как к горлу подступает темный, удушливый петровский гнев. Если я сейчас дам ему волю, то стану неконтролируемым. Схвачу трость, начну избивать офицеров, пущу кровь прямо здесь, на персидском ковре. А ведь на душе у этого тела и так достаточно мертвецов, чтобы обеспечить мне место в самом жарком котле.

Я сделал медленный вдох, загоняя зверя обратно в клетку.

– Объявите полкам, что серебро – это от меня. Выплата долгов от Государя, изъятая у казнокрадов, – ледяным тоном продолжил я. – А теперь приказ. На всех улицах и проспектах Петербурга должны стоять гвардейские и пехотные патрули. Распределить людей так, чтобы каждый мост, каждый перекресток был взят под жесткий контроль. И везде, чтобы я слышал «Виват!».

Я вытащил из рукава сложенный вчетверо лист бумаги.

– Толстого, Головкина, Головина и далее по списку – взять немедля. У Остермана получите ордера. Под стражу всех, кого я хочу видеть на дыбе. Но пальцем не трогать! Пытать не сметь, головой за их сохранность отвечаете. Мне нужны их показания и их активы, а не истерзанное мясо, – продолжал я раздавать приказы.

Я выжидающе замолчал. Реакция была именно такой, какую я рассчитывал получить. Офицеры напряглись, вытянулись в струну, глаза загорелись азартным блеском. Они напоминали боевых жеребцов, которые бьют копытом, предчувствуя скорую драку и желая лишь одного: чтобы хозяин отпустил поводья и указал цель.

– Свободны. Исполнять, – бросил я. И когда они уже начали поворачиваться к двери, ударил им в спину: – И не вздумайте юлить. Того, кто промедлит, найду и отправлю в Сибирь снег убирать до конца жизни. Или думаете, нет управы на гвардию?

Я усмехнулся, глядя, как они замерли.

– А что, если я завтра издам указ, что Преображенский и Семеновский полки, запятнавшие себя изменой, больше не гвардия вовсе? Что, если я объявлю гвардией первый Новгородский пехотный? А к нему в придачу Ладожский и еще пяток армейских полков? Хотите стать обычной армейской пехотой с обычным жалованьем, господа бывшие гвардейцы?

– Сделаем всё, государь! Как есть сделаем, не изволь гневаться! – хрипло гаркнул один из майоров, а остальные истово закивали, побледнев от ужаса перед перспективой лишиться элитного статуса.

Надеюсь, перед лицом заговорщиков они будут более решительными, чем в моей опочивальне. Врочем, у иных сильных людях может быть и обратное.

Они вышли, гремя шпорами, а я остался ждать результатов перехвата управления. Еще раньше я дал Ушакову санкцию на «смазку» механизма: если нужно бросить в толпу солдат еще золота, чтобы они забыли о Меньшикове окончательно – пусть берет из тайной казны и действует по уже протоптанной светлейшим дорожке.

Потом, когда минет кризис, будут приниматься совсем другие, системные решения. Когда я сверну шею угрозе дворцового переворота, я выстрою структуру так, что гвардия больше никогда не додумается диктовать мне условия.

А ведь они едва не перешли ту невидимую черту. Черту, за которой они перестали бы быть цепными псами Петра Великого, а стали бы тем, чем станут в реальной истории – «русским парламентом». Кучкой вооруженных людей в красивых мундирах, решающих, кому править, кого убивать табакеркой в висок, а кого душить шарфом. Я этого не допущу.