Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– Ваше величество… – секретарь понизил голос до шепота. – А ведь я, грешным делом, уже хотел посылать за Екатериной Алексеевной. Вы же… вы ведь оставались в гневе, уж простите. Думал, сей час падучая накроет, и вы в беспамятство уйдете. И тогда, сами знаете, только светлейший князь Меньшиков да супруга ваша… простите, бывшая супруга, могли вас в чувства привести. Только они умели голову вашу к груди прижать и бурю унять. Посему и хотел я просить возвернуть Екатерину Алексеевну, кабы успокаивала вас.

Остерман сказал и зажмурился, ожидая нового приступа гнева и бывший готовым прочувствовать новый удар.

Я замер, расправляя одеяло. Вот оно. Главное отличие. Остерман привык, что Петр – это стихия, которой нужны «укротители». А я только что доказал, что укротитель теперь сидит внутри этой стихии сам. Тогда и сильно падает важность и полезность что Меншикова, да и Екатерины вместе с ним.

А из головы у меня не выходили мысли об Александре Даниловиче Меньшикове. Вот сука же он! И эта абсолютно нерациональная привязанность императора к такому проходимцу, с одной стороны, вызывала у меня недоумение, но всё же я находил доводы, почему это было именно так.

В моей прошлой жизни такие «эффективные менеджеры» обычно заканчивали в СИЗО или на Кипре с обнуленными счетами. Почему Петр его терпел? Почему вешал Гагарина за копейки, а Меньшикову прощал миллионы? Ответ был прост и страшен: личная преданность в условиях тотального дефицита кадров. Но я – не Петр. Для меня лояльность без прозрачности – это просто отложенный убыток.

Вот потому, что Александр Данилович был все же эффективным менеджером. Он умел выкрутить любую ситуацию себе на пользу, не забывая все же про Отечество. Был необычайно смел, знал много тайн, поставлял и согласовывал тайные встречи Петра с девицами, балагур… Еще и помогал сдерживаться во время приступа Гнева.

И чтобы мысли эти выкинуть из головы, я перешел к работе, хотя император работает даже спящим. Порой, так и когда мертв.

– Пиши, – скомандовал я, меряя шагами комнату. – Указ губернаторам. Разослать по всем губерниям незамедлительно. Обязать прислать отчеты о состоянии дел в скорейшие сроки. И не просто «все хорошо, государь», а по форме, которую я приложу.

Я начал диктовать пункты, которые в этом веке звучали как пришельцы из будущего: количество дворов, число душ мужского и женского пола, объем собранных податей, недоимки, состояние складов и посевов.

– За недостоверные сведения, – я выделил эти слова голосом, – с каждого губернатора взыщется по всей строгости. Имущество – в казну, самого – на плаху. И припиши: «Сказки» мне не надобны. Мне надобны цифры.

Я понимал, что полноценная ревизия сейчас – задача почти невыполнимая. До Елизаветы с ее переписью еще десятилетия. Но мне нужно было с чего-то начинать. Историки спорили: убыло население при Петре или прибыло? Для правителя это не просто статистика. Это вопрос жизнеспособности предприятия под названием «Российская империя». Если народ бежит или вымирает – значит, бизнес-модель дефектна.

А финансы? Это же был сущий кошмар. Подушная подать собиралась как попало, через пень-колоду. Я, человек, привыкший к годовым отчетам и балансам, чувствовал физическую тошноту от того, что не мог понять: сколько денег у меня, у России в условном сейфе?

Империя жила на ощупь.

– Нам нужен Государственный банк, Андрей Иванович, – произнес я вслух, скорее для себя. – И бумажные деньги. Медь таскать возами – это не экономика, это логистический ад.

Остерман замер, перо зависло над бумагой. Для него «бумажные деньги» звучали как алхимия. Но я уже видел перспективу: создание внутреннего рынка, регулируемое потребление, кредитование мануфактур…

Вся моя натура аудитора вопила от негодования. Хаос! Повсеместный, густой, как питерский туман, хаос. И коррупция – это не просто жадность чиновников, это естественное следствие отсутствия системы учета. В мутной воде воровать сподручнее.

– Система, – прошептал я. – Мне нужна прозрачная система.

Я посмотрел на Остермана. Тот смотрел на меня как на безумца, но писал. Писал быстро, боясь пропустить хоть слово.

– Что сие за зверь такой, государь, система?

– Порядок, как в армии Устав.

А ещё сбор податей, прежде всего подушной, как я уже понял, производится из рук вон плохо. Мне никто не может сказать, пусть я, конечно, и всех поголовно не спрашивал, сколько держава моя имеет прибыли.

Меня же, как человека, который любит цифры, наверное, наряду с теми болезненными ощущениями, которые никак не проходят, но с которыми уже можно мириться, вызывает дрожь и негодование, что составить бюджет Российской империи пока просто невозможно.

Как жить без того, чтобы сводить кредит с дебетом? Как контролировать производство и иметь стратегические планы развития, если не знать, что в финансовой сфере творится в империи?

Огромное количество экономических знаний, которые были у меня в голове, просто вопили о том, что они жаждут применения. А вся проблема в том, что всё развивается хаотично, бесконтрольно. В том числе и отсюда прорастает та чудовищная коррупция, которая существует в России. Когда нет системы, стоит ли ждать от людей, склонных к порокам и наживе по своей природе, что они вдруг станут честными?

Я снова почувствовал резкую боль в паху, но на этот раз она не вызвала ярости. Только холодную, расчетливую решимость.

«Ну что, коллеги-акционеры компании „Российская империя“, – подумал я, глядя на пустую кровать императора, – аудит начинается. И поверьте, результаты вам очень не понравятся».

Глава 12

Петербург.

29 января 1725 года, 19 часов 10 минут

Тишину кабинета нарушало лишь сухое шуршание перьев. Остерман работал виртуозно: он не просто записывал, он отсекал лишнее, облекая мои сумбурные, порой слишком современные мысли в безупречные формулировки петровской эпохи.

Формирование идеологической повестки, создание той самой тонкой, но прочной прослойки чиновников, которые бы не просто «служили место», а искренне, до боли в груди, радели за отечество – задача была не менее важной, чем отливка пушек. Это была попытка создать хребет новой империи, вырастить людей, для которых величие России стало бы личной потребностью.

Да, материальный достаток для таких тоже важен. Вот только при нормальной оплате труда, возможности получить помощь не у частного лица в виде взятки, а от государства – должны были сыграть роль. Нет, не для всех чиновников, я не романтик-утопист. Но когда любить Родину и службу станет брендом, модным явлением, тогда и появятся чиновники, старающиеся хоть что-то сделать для Отечества.

Примерно через час, когда спина уже начала ныть, а чернила в чернильнице почти иссохли, я откинулся на подушки и, глядя в упор на своего секретаря, задал вопрос, который давно висел в воздухе тяжелым свинцовым грузом:

– Скажи мне, Андрей Иванович, а как ты относишься к тому, что предки мои окончательно закрепостили крестьян?

Перо в руке Остермана замерло. Он не поднял взгляда сразу, выдержав театральную паузу, словно взвешивая каждое слово на невидимых аптекарских весах. В этой тишине отчетливо слышалось потрескивание свечей. Наконец, он поднял на меня свои внимательные, глубокие глаза и ответил – аккуратно, как сапер на минном поле, но с той прямолинейностью, которую мог позволить себе только он:

– Ваше величество, сие есть незыблемая опора державы вашей. На том всё стоит.

Я лишь едва заметно кивнул, не став развивать тему.

– Ты, конечно же, прав, Андрей Иванович, – произнес я ровным голосом, хотя внутри всё перевернулось от собственного лукавства.

Из этого времени, из этой точки пространства, мир виделся совсем иначе. То, что будет проблемой в будущем, что станет своего рода темой, которую хотелось бы не подымать в покинутом мной веке, ибо она токсична, сейчас принимается, как благо. Я об крепостничестве. Мол, крестьяне – это слепые котята. Оставь их без опеки помещика, точно пропадут. Так что крепостные еще благодарны должны быть за свое положение. И ведь… они благодарны. Другого, кроме как быть под покровом барина, нет иной жизни.

Кто же в здравом уме нарушит такую идилию? Да и зачем же?

Нынешние люди, окружавшие меня, жили в твердой уверенности: Россия ни в чем не уступает Европе. Казалось, стоит лишь перенять пару-тройку технологий, пригласить мастеров из Голландии, поставить мануфактуры – и мы уже вровень, плечом к плечу.

Никто здесь еще не чувствовал дыхания перемен. Великий промышленный переворот еще не маячил даже призраком на горизонте. Даже Екатерина Великая, чье правление золотым веком впишется в историю позже, не увидит этой тектонической трещины.

Лишь много позже Николай Павлович спохватится, осознав, насколько глубока пропасть, отделяющая нас от прогресса. Но будет поздно. Тень Крымской войны уже легла на эти земли, и я знал страшную правду: ту войну проиграет не доблестный русский солдат в окровавленной шинели, а русский промышленник, застрявший в прошлом веке. Ну и интендат с генералом.

«Шапками закидаем!» – уже готовится через более чем сто лет сказать генерал-лейтенант Василий Кирьяков и проиграть сражение на реке Альме, когда интервенты взяли в осаду Севастополь.

Но сейчас, когда не прошло и трех суток моего пребывания в теле Петра – хотя по внутренним часам я прожил здесь целый год – было слишком рано рубить сплеча. Я чувствовал себя хирургом, у которого из инструментов только тупой нож. Рановато судить о своевременности крепостничества, когда ты только-только начинаешь осознавать масштаб инерции этой огромной страны.

Я руководствовался сухими цифрами, беспристрастными, как смерть. Всего десять лет назад в России начали внедрять косу-литовку – вещь, для человека моего времени примитивную до абсурда, а здесь ставшую технологическим прорывом. И если такая мелочь внедрялась десятилетие, то что говорить о глобальном переустройстве общества?

– Пока всё, Андрей Иванович. Жду тебя после завтра по утру, – я устало махнул рукой, прерывая свои размышления. – Донеси мою волю до всех. Глаз не смыкай: смотри, кто доволен, кто зубами скрипит. Доложишь лично. И всем передай… если воля моя не будет исполнена в срок, мне будет очень херово. А значит, и им – вдвойне. Матюшкина позови ко мне.

Остерман низко раскланялся. В дверях его лицо снова приняло то самое выражение скорбной мины, которое он нацепил с утра. Видимо, на час работы он отвлекся, забыл о потере своих людей, а теперь горе накатывало на него новой волной.

Я хотел было посоветовать ему «накатить» хлебного вина для облегчения души, но вовремя осекся. Остерман не был из тех, кто топит горе в штофе, да и дел было столько, что уходить в крутое русское пике было непозволительной роскошью.

Секретарь вышел. Я посмотрел на прибирающуюся в комнате, Авдотью. Она пришла, по-хозяйски, лишь изобразив книксен, но была не похожа на себя. У них тут явно был какой-то свой график дежурств – сутки через двое, не иначе. Глядя на нее, я невольно вспомнил Грету. Та была куда миловиднее, свежее. Я никогда не считал себя коллекционером женских сердец, но мужская натура брала свое: глазу хотелось отдыхать на красоте, а не на этой вечно понурой безмолвности.

Авдотья двигалась тихой тенью. Она не произносила ни слова, и я молчал, но внимательно, исподлобья наблюдал за каждым ее жестом. Резкая смена моего настроения, которую замечали все вокруг, действовала на челядь угнетающе.

Она приблизилась с подносом, и я, не выдержав этого гнетущего молчания, бросил:

– Я не просил тебя приносить мне еду.

Голос мой прозвучал не зло, почти буднично. Я пытался смягчить тон, но в этом теле даже простая фраза выходила грозной, как приговор. И голос мой изрядно окреп. Да я сам себя боялся. Шучу, конечно, как-то само собой выходило не командовать, не говорить, а поистине повелевать.

– Что это за еда? Я повторять должен? Придумала баба себя такого, что невмочно?

Реакция была мгновенной и пугающей. Женщина вздрогнула всем телом, поднос в ее руках звякнул, а сама она отшатнулась так, словно я только что ударил ее электрическим током. В ее глазах вспыхнул такой животный, неприкрытый ужас, что мне на мгновение стало не по себе от осознания собственной власти.

Да нет же. Не могла она проболтаться. Страх – надежный замок, но золото, подкрепленное страхом, – это уже стальной сейф. Я, конечно, уже распорядился выдать этой женщине за молчание пятьсот рублей. Заслужила. Ну и думал несколько приблизить к себе, чтобы она стала «моими ушами». Ведь знаю, что на кухне слуги могут говорить такое, чего не раскопать даже всем агентам Тайной канцелярии вместе взятыми.

Остерман, со свойственной ему педантичностью, даже отчитался: деньги ею получены, до последней копейки. Для нее это не просто сумма – это целая жизнь, огромный капитал, способный превратить нищую в зажиточную хозяйку. А ведь, казалось бы, что она сделала? Только лишь оказалась в нужном месте в нужное время и не стушевалась.

Но в том-то и фокус: это была ее работа. Не просто дёрнуть за верёвку, а сделать это в строго определённый момент, с тем самым выверенным усилием, чтобы в глазах толпы создать необходимый эффект при моём так называемом «воскрешении». Театральный трюк, стоивший жизни старым устоям и купивший мне право на новую жизнь в этом теле.

– Ваше императорское величество, – тишину комнаты разрезал скрип тяжелой двери и сухой, военный голос.

В помещение вошел генерал-майор Матюшкин. Его я так же ждал и этого человека нужно проверять на возможность возвышения. Послужной список такой у него, особенно за героизм и грамотное управление войсками в Каспийских походах, что если не графа дать, то землями наделить и в звании повысить. Да и не выходило у меня из головы то знание, что он в иной реальности привлек к себе внимание истинной скорбью по моей смерти.

Я оторвался от своих мыслей и посмотрел на него.

– Справно ли караулы ведутся во дворце? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал по-царски властно, но без лишней агрессии. – Не утомился ли ты, Михаил Афанасьевич? Спал ли этой ночью?

– Никак нет, ваше величество, не утомился и не спал, – браво отрапортовал генерал-майор, вытянувшись в струну.

Я невольно прищурился. В его словах была солдатская удаль, но внешность врала безбожно. Глаза Матюшкина покраснели, веки отяжелели, а в самом взгляде читалась такая усталость, словно он самолично, без передышки, всю ночь разгружал баржи с цементом где-нибудь на невской набережной. И хоть мой нынешний начальник стражи и пытался казаться лихим, готовым на немедленные свершения, выглядел он неправильно.

В моем понимании, «неправильно» – это когда охрана на пределе. Уставший боец – это брешь в броне. И уж тем более в деле охраны Первого лица.

Теряется бдительность, притупляется реакция, исчезает та самая усидчивость, которая отличает живого стража от декорации. Так что мой вопрос об отдыхе не был блажью или внезапным приступом человеколюбия. Хотя, признаться, к этому суровому генералу я начинал испытывать нечто, похожее на благодарность. И даже, как ни странно в этом змеином логове, – доверие.

– Кого заместо себя поставишь? – Я слегка смягчил тон, но добавил в него безапелляционности. – Ибо тебе я приказываю: ступай и выспись. Усталый офицер не может добро службу служить.

Матюшкин на мгновение замер, переваривая приказ.

– Воля ваша, ваше величество, не смею сумневаться в верности любого вашего слова. А у меня есть полное доверие к майору Петру Салтыкову, – наконец произнес он.

– Добро. Вот пусть он мне и привезёт Меньшикова, – бросил я, наблюдая за его реакцией.

– Будет сделано, ваше величество. – Генерал замялся лишь на секунду, а затем, выдержав паузу, добавил: – Осмелюсь вопросить у вас: бумаги на то будут? Злодей Меньшиков ныне в ведомстве Тайной канцелярии, без письменного слова могут возникнуть… затруднения. Ни мне, ни кому иному, его не отдадут.

А он молодец. Растет в моих глазах. Мне нравилось, что он, выказывая полное почтение, должное императору, не превращался в бездумного истукана. Он буквально поедал меня глазами, ловил каждое движение, но в этом взоре не было того безумного блеска, что свойственен фанатикам или маньякам. С последними мне, слава Богу, в этой жизни общаться ещё не доводилось, а вот людей, отравленных разными идеологическими и религиозными фанатизмами, я повидал немало.

С другой же стороны, его прямота подкупала. Иной на его месте мог бы броситься исполнять, а потом биться головой о каменную стену бюрократии, ведь одно моё поручение прямо противоречило другому: я ведь сам приказал никого не пускать к светлейшему князю и до моего особого распоряжения никаких действий с ним не предпринимать.

Я медленно подошёл к массивному письменному столу и тяжело вздохнул. Сейчас должен был произойти еще один «момент истины». Такой небольшой, но все же способный у мыслящего человека вызвать обоснованные сомнения, кто я такой. Пусть даже при этом внешне нисколько не изменился.

Мало кто задумывается, насколько мозг контролирует почерк, формируя каждую закорючку. Моё сознание – это сознание человека из другого века, и оно диктовало руке совсем иные линии. Пришлось совершить над собой почти физическое усилие, провернуть в голове невидимый переключатель, чтобы из аккуратного, почти каллиграфического почерка, которым я гордился в прошлой жизни, перейти на эти пресловутые «царские каракули». Как же коряво писал Петр!

Для себя я решил: буду выправлять почерк постепенно. Резко менять манеру письма нельзя – заподозрят неладное. Но и писать, как курица лапой, мне было физически неприятно. На всякий случай я сознательно допустил в тексте несколько орфографических ошибок. По историческим хроникам я помнил: император никогда не блистал безупречной грамотностью.

Когда я вывел последнюю букву, на бумагу упали сразу две жирные кляксы. Я раздраженно скривился. Пусть кто-нибудь попробует совершить этот прыжок во времени и технологиях: от совершенных шариковых ручек с мягким скольжением – к неподатливому гусиному перу.

Хотя наиболее важные бумаги в будущем я подписывал ручкой-пером, но особенной. Она была золотая – дорогой подарок от фирмы, которую я в свое время вытащил даже не из ямы, а из бездонного финансового ущелья. Я не сделал их миллиардерами, но помог удержаться на плаву и свести концы с концами. Теперь эта ручка казалась артефактом из другой галактики. Желанным таким артефактом. В этом направлении нужно бы чуть подвинуть прогресс.

Я отложил перо и подошёл к столику, где стояла еда. Глупышка Авдотья, видимо, так и не уяснила, что я теперь на строгой диете. Впрочем, я и сам еще не составил ей список того, что мне можно, а чего категорически нельзя. Пока я жил на одном бульоне, только-только перешёл к овсяной каше.

Сегодня подмывало попробовать варёной телятины. А самым разумным сейчас будет гречневая каша с говяжьей печенью. Я чувствовал эту характерную слабость – гемоглобин у меня сейчас явно на дне, как и многие другие показатели. А вот то, что не должно быть высоким, наоборот, наверняка стремится ввысь. Нужно восстанавливать этот изношенный организм, и начинать придется с самого фундамента. Ну и витамины, весь набор продуктов, который я определил себе.

И… кстати, капуста, действительно вытягивала гной. В чем я убедился, когда зашел за ширму и стал менять повязку. До того лишь бросив взгляд на странно ведущую себя Авдотью. Впрочем, чего это странно? Что я вообще могу знать о ней и ее поведении.

Но как же мучительно и тошно ощущать себя немощным, больным стариком в молодом теле, когда еще совсем недавно – там, в другой жизни – ты был воплощением силы. Я помнил каждый свой мускул, помнил то ощущение абсолютного контроля над телом, атлетическую выносливость и энергию, бьющую через край. А теперь? Теперь каждый шаг – победа, каждый вдох – усилие. Удастся ли мне хоть когда-нибудь в этом времени, в этом воплощении, вернуть хотя бы бледную тень той былой формы?

Я перевел взгляд на серебряные блюда, и волна тошноты подкатила к горлу. Холестериновое безумие. – Запоминай, – голос мой прозвучал сухо и резко, – чтобы дважды не повторять. С этого дня мне нельзя жареный хлеб, селёдку и жареное сало. Никакого жира, Авдотья. Забудь.

Я с ужасом смотрел на лоснящиеся куски шпика, плавающие в собственном соку. Для этого организма такая еда была не трапезой, а медленным ядом. Авдотья вздрогнула, словно от удара хлыстом. Она суетливо, почти лихорадочно принялась хватать тарелки, позвякивая серебром. В её движениях сквозила странная, пугающая поспешность, которая вновь кольнула меня недоумением. При первой нашей встрече эта женщина вела себя иначе – была спокойнее, увереннее. Сейчас же в ней читался скрытый, загнанный внутрь страх.

Она скрылась за дверью, а я, чувствуя, как наваливается свинцовая тяжесть, прилёг на кровать. Самочувствие было паршивым: я бодрствовал слишком долго, выжимая из этого слабого тела последние крохи ресурса. Мозг работал на износ, и отдых был не прихотью, а вопросом выживания.

Разбудил меня негромкий, но отчетливый стук. Дежурный офицер, вошедший в комнату, замер у порога и коротким, рубленым докладом сообщил:

– По воле вашего императорского величества доставили, – сказал он, но замялся, когда стоило сказать, кого именно.

Смутьяна? Вора и злодея? Так может я помиловать решил, соскучился по своей тени. И это, судя по всему, в разумении двора, самое напрашивающееся мое решение. И вот что… Они не так чтобы далеки от истины.

Через десять минут я уже стоял посреди комнаты, вглядываясь в лицо человека, который когда-то держал в руках судьбу империи. Александр Данилович Меншиков стоял передо мной, опустив взгляд на вощеный паркет. Сцена напоминала застывший кадр из исторической драмы: тяжелое молчание, наполненное несказанными словами и ароматом надвигающейся грозы.

– За что, мин херц? – Голос Меншикова был надтреснут, лишен былой звонкости. Это был голос побитого, загнанного в угол зверя. – Как так-то? Сколь соли разом, на шведа разом…

Он выглядел жалко. Его не просто «помяли» при задержании – поработали с ним основательно. Лицо превратилось в багровую маску, нос был явно искривлен после сильного удара, на камзоле не хватало пуговиц. Но более всего я видел обиду. Ту детскую, когда ребенок попал под горячую руку родителя и отхватил ни за что.

Но тут-то было за что, как ни крути. Даже вот за такой бунт и то, что Алексашка проигнорировал мое завещание, которое, как оказалось, было.

Я молча взял со стола полотенце и медленно направился к Меншикову. Гвардейцы, стоявшие за спиной светлейшего князя, с приставкой «бывшего», мгновенно подобрались, их руки непроизвольно легли на эфесы шпаг.

Меншиков был со связанными руками, он казался безопасным, но от такого человека всегда можно было ждать прыжка – он мог вцепиться в горло зубами, ударить головой. Или даже толкнуть меня, чего могло бы хватить и для непоправимого.

Но я не чувствовал угрозы. Короткий сон вернул мне крупицу бодрости, и я знал: если этот коротышка – а по сравнению с моим нынешним ростом он был именно таким – дернется, я влеплю ему так, что он надолго останется изучать узоры на паркете.

Я подошел вплотную. Приложил полотенце к его окровавленному подбородку, а правой рукой резко, коротким и точным движением, перехватил его сломанный нос. Передо мной был величайший расхититель казны, авантюрист мирового масштаба, но вместе с тем – невероятно смелый воин и, что самое досадное, гениальный управленец.

Раздался отчетливый, сухой хруст. Я резко рванул кость в сторону, возвращая её на место. Тут же хлынула свежая, ярко-алая кровь.

– Приложи рушник, – бросил я грубо, – зажимай переносицу, курва ты сученная. Кровь должна остановиться.

Удивительно, но Меншиков выполнил команду с каким-то почти раболепным восторгом. В его глазах, заплывших от побоев, мелькнуло странное удовольствие. Перекошенное лицо Александра Даниловича застыло в гримасе облегчения: сам император прикоснулся к нему, сам вправил кость, не побрезговал «скотиной». Своими императорскими ручками. В этом была вся суть той эпохи – милость государя стоила любых унижений. Или тут работал и другой подход? Бьет, значит любит!

– Значит так, Данилыч, – начал я, понизив голос до вкрадчивого, опасного шепота. – Слушай меня сейчас всем своим существом. Слушай и думай, как шкуру спасать. Я тебе даже выбор дам.

Меншиков, все еще прижимая полотенце к лицу, замер. В ближайшие минуты решаться судьбы. И не только его, а и всей семьи.

– Ты вернёшь в казну всё. До последней копейки. Полтавские земли, деревни, что ты под себя подмял, и даже то, что я сам тебе дарил – всё вернёшь. А ещё…

Я замолчал, вглядываясь в его реакцию. Он не дрогнул. Более того, на его губах, испачканных кровью, промелькнула тень усмешки, которую он тщетно пытался скрыть. Эта наглость взорвала во мне остатки терпения.

– Не вздумай мне врать, что твой человек стрелял в меня не по твоему приказу! Хотел ты меня, сволочь, убить, насквозь тебя вижу, гниду казематную… Хочешь жить? Хочешь, чтобы дети твои не по миру пошли, а существовали достойно? Чтобы дочь твою я замуж выдал, а не в монастырем пожаловал, да самым строгим, Суздальским? Тогда сделаешь всё, что повелю. Из кожи вон вылезешь, а сделаешь!

Я сжал кулак прямо перед его носом. Внутри меня бушевал первобытный, праведный гнев. И нет, это не было эхо сознания покойного Петра Алексеевича – тот лишь оставил мне свои тени и обрывки эмоций. И не начало Гнева.

Это был мой собственный гнев. Я патологически, на биологическом уровне ненавижу казнокрадов. В тот момент мне хотелось только одного: видеть, как эта гнида корчится на колу, наслаждаться его предсмертными хрипами.

Но если бы мой разум всегда шел на поводу у таких легких расправ, если бы я не умел подчинять эмоции холодному расчету, я бы никогда не стал тем, кем был. Специалистом, за чьими услугами выстраиваются в очереди, устраивая аукционы щедрости. А сейчас мне нужен был не труп Меншикова. Мне нужен был его мозг, его связи и его деньги для спасения страны. И я заставлю его служить. Даже если для этого придется переломать ему все кости по очереди.

Ситуация была патовая. Управленцев такого масштаба, как Меншиков, в империи можно было пересчитать по пальцам одной руки, и то три пальца оказались бы лишними. Но оставить его в команде? Невозможно, категорически.

Доверие – это не кран с водой, его нельзя просто открыть заново после того, как трубу прорвало нечистотами. Если я сейчас прощу его, если дам ему шанс «исправиться», все увидят во мне не грозного императора, а капризную девицу с переменчивым настроением. Сегодня гнев, завтра милость – это путь к табакерке в висок. Власть должна быть последовательной, как движение ледника: медленной, но неотвратимой.

– Ты переведёшь мне все те средства, которые у тебя заложены в венецианском и лондонском банках, – чеканя каждое слово, продолжил я. – И в Амстердаме тоже. О твоих «заначках», Данилыч, мне доподлинно известно.

Радость от вправленного носа мгновенно испарилась с лица Меншикова. Офшоры восемнадцатого века – это были его «якоря» на случай шторма, его гарантия безбедной старости в изгнании. Услышать о них из моих уст для него было равносильно тому, как если бы я зачитал ему его собственный смертный приговор, подписанный самим Богом.

– Думал, скроешь от меня? Нет, – отрезал я и направился к столу.

Там стоял графин с водой. Я уже протянул руку, но замер. Внутренний голос, та самая профессиональная «чуйка», которая не раз вытягивала меня из безнадежных ситуаций в прошлой жизни, вдруг зазвенела тревожным набатом.

Чуйка – это ведь не магия. Это когда твой мозг, натренированный годами искать несоответствия, замечает какую-то мелочь: слишком поспешный жест Авдотьи, странный запах, чей-то слишком пристальный взгляд. Подсознание уже сложило пазл, но сознание еще не успело подобрать слова. В этом мире, где я – единственный заслон на пути к власти для десятков алчных группировок, «случайная» болезнь выглядела слишком уж своевременной.

– Опасность! – прямо возопила чуйка, а ее тревогу подхватило сознание.