Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 года

Остерман сказал, так сказал… Что? Боятся Петра? Головы, мол, рубил налево и направо. Да, я это знаю, что рубил и даже порой самолично, как во время доследования в деле Стрелецкого бунта 1698 года. Однако, как я посмотрю, к концу правления Великого, взросла поросль вельмож, которые не так чтобы и тряслись от одного взгляда монарха. Иначе как это понимать, что меня горстка вельможных аристократов задумала убить?

Слова Андрея Ивановича были тихие, вкрадчивые, падали в тяжелую тишину моего кабинета, словно капли яда в кубок с вином. Признаться, слушая его доклад о тайном собрании высших вельмож империи, где всерьез обсуждалось мое физическое устранение, я замер в глубоком внутреннем недоумении.

Я смотрел на бледное, невыразительное лицо Андрея Ивановича, на его вечно прищуренные, прячущие истинные мысли глаза, и ловил себя на парадоксальной мысли: то ли мне его прямо сейчас в кандалы заковать да на дыбу вздернуть, то ли снять с груди орден и повесить ему на шею.

Казалось бы, такие противоположности не могут уживаться в одном решении, но, как говорится, есть много в мире такого, что неподвластно нашим мудрецам. Остерман сдавал заговорщиков с потрохами, но при этом явно вел свою, многослойную игру.

– Ты был там! – грозно сказал я, прикладывая тяжелую, с металлическим набалдашником трость к столу. – Ты не остановил их!

Остерман смутился, но быстро взял себя в руки.

– Так для того и ходил, кабы разведать все, ваше величество.

– Держи своих друзей близко, а врагов еще ближе, – изрек я.

– Великая мудрость, ваше величество.

А мне тут в голову пришла мысль, воспоминание из фильмов и тех книг, что читал. И нет, не по эпохе Петра, а как действовал некий петербургский генерал-губернатор Пален при Павле Петровиче. Тот чиновник так же был на собрании заговорщиков и лил елей в уши доверчивого императора, что, мол, для того и ходит, дабы знать их всех в лицо. Вот только… Пален и возглавлял заговор в ходе которого Павел был забит до смерти.

Так что ухо в остро держать нужно. Кадровый вопрос… не стоял бы он остро, то просто всех под нож, да с новыми людьми строить величие России. Так где же набрать столько грамотных и не запятнавших себя опытных чиновников?

Я вызвал к себе Шафирова, который сейчас в ссылке в Нижнем Новгороде. Я призвал еще и Волынского. Который тоже казнокрад, но, когда я изучал опыт управления в исторической ретроспективе, обратил внимание, что этот чиновник прям поднял Казанскую губернию и был очень эффективным. Я жду к себе Миниха, но это больше инженер все же…

Но когда они еще доедут. Тут не сел на самолет и в тот же день уже под моими дверями. Тут неделями можно ехать и не успеть.

И вот тут я поступил так, как никогда, ни при каких обстоятельствах не сделал бы настоящий, исторический Петр Великий. Услышав о готовящемся покушении, прежний хозяин этого тела взорвался бы яростью, начал бы крушить мебель дубинкой, орать, брызгая слюной, и немедленно кликнул бы палачей. Я же не стал поддаваться эмоциям. Холодный рассудок современного человека сковал поднимающийся в груди гнев. Я лишь непроницаемо кивнул, принимая к сведению тот факт, что меня собираются убить.

Эту информацию еще предстояло тщательно проверить. Остерман – тот еще паук в центре паутины. Этот клубок змей нельзя рубить сплеча. Мелькнула жестокая мысль: а не скормить ли самого Андрея Ивановича тому самому блистательному собранию мужей, которые до конца не отдают себе отчет, в какую пропасть они толкают Российскую империю?

Выйти и сказать:

– Господа, вот, Остерман мне рассказал…

И все… посмотреть, как пауки друг друга едят.

Но на сегодня была назначена одна очень важная встреча. Вот там и разыграем первый акт этого спектакля. В голове уже созрела изящная комбинация: как одним махом смахнуть все фигуры с шахматной доски вице-президента коллегии иностранных дел.

Я должен загнать его в такие условия, чтобы этот интриган был вынужден прижаться ко мне, искать моей защиты, словно замерзший котенок, пущенный с мороза в дом, а не крутить интриги за моей спиной, выискивая более выгодные позиции. Ведь сейчас, особенно после того, как Андрей Иванович потерял трех своих бойцов, только я и могу обеспечить ему безопасность.

Тишину разорвал скрип открывающейся двери. На пороге, вытянувшись во фрунт, замер мой ординарец.

– Ваше Величество, господина Меншикова привели, – чеканя шаг, доложил Василий Суворов.

Я медленно перевел взгляд на Остермана.

– Иди, Андрей Иванович, – я небрежно, почти лениво махнул рукой на дверь. – Иди и считай конфискат всё по совести. А Александр Данилович тебе в этом святом деле поможет.

– Конфи…

– Возвращенное в казну из сворованного, – уточнил я.

Надо было видеть лицо Остермана в этот момент. Я не знаю, что потрясло его больше: то ли моя пугающе спокойная реакция на страшную тайну о заговоре, то ли тот абсурдный факт, что слова «Меншиков» и «совесть» прозвучали в одном моем предложении. Остерман побледнел, его обычно непроницаемая маска треснула. Он выходил из моего кабинета донельзя озадаченным, растерянным, почти сломленным.

Шах и мат. Не сказать, конечно, что я великий мастер подковерных дворцовых игр, но в своей прошлой жизни, работая кризис-менеджером, я насмотрелся всякого. Там, в корпоративных войнах, против меня часто плели такие интриги, что впору детективы писать. И для выживания компании, для спасения активов, порой приходилось принимать предельно жесткие, нестандартные решения.

Так что кое-какой опыт у меня имелся. Я твердо знал одно железобетонное правило: интриганов нужно бить по мозгам. Смущать их нелинейными, порой откровенно нелепыми и нелогичными ходами. Если сломать стратегию манипулятора, выбить почву у него из-под ног, то на какое-то время он зависнет, а сама интрига уйдет в небытие, дав мне драгоценное время на перегруппировку.

Встречаться лично с Меншиковым я сейчас не хотел. Данилычу я уже всё сказал. Остальное – дело техническое, не императорского уровня. Пусть носится как ошпаренный, пусть собирает верный отряд, выбивает продовольствие, порох и всё то, что понадобится ему в его нелегком деле.

Мысли сами собой свернули на Восток. Амур. То, что моя полоумная (или нет, но сознание Петра выдало именно такую характеристику) сестрица Софья по итогам Нерчинского договора, по сути, бездарно сдала цинцам великую реку – несомненный, позорный факт. Да, конечно, не лично она ставила подписи, во время переговоров Софьи и близко не было в тех диких краях.

Вот только за всё, что происходит в державе, всегда отвечает правитель. Как и в любой крупной коммерческой организации, финальная ответственность за провалы топ-менеджеров лежит исключительно на генеральном директоре. И этот исторический провал мне предстояло исправить.

Стены кабинета вдруг показались мне невыносимо тесными. Воздух сперся, пахло воском и старой бумагой. Я решил выйти во двор. Возможно, учитывая мое состояние после тяжелейшей болезни, это было преждевременно. Тело 52-летнего императора еще слушалось с трудом, суставы ныли, а в груди стояла тяжесть. Но кроме физического здоровья есть еще и психологическое. Меня до тошноты душило это ощущение – словно я заперт в золотой клетке.

Опираясь на тяжелую трость, я распахнул двери кабинета и шагнул в анфиладу.

Свет ударил по глазам. В коридоре раздался испуганный шелест тяжелых шелковых юбок. У моих покоев, словно стайка пестрых, встревоженных птиц, околачивались фрейлины моей драгоценной супруги Екатерины. Они замерли, глядя на меня со смесью испуга и жадного любопытства. Воздух был густо отравлен приторной Кельнской водой.

Я окинул их тяжелым, потемневшим взглядом. На языке крутилась едкая, злая фраза. Чуть было не рявкнул прямо в эти набеленные лица: «Шли бы вы, бабоньки, домой. Русский царь нынче – надеюсь, что временно – потерял функции быка-осеменителя!»

Наверняка весь двор, вся эта шепчущаяся братия ожидала, что вот-вот моя болезнь отступит, опала с Катьки спадет по мановению царской руки, и всё вернется на круги своя: балы, интрижки, пьяные ассамблеи.

Они заблуждаются в своих ожиданиях.

Бросив лишь холодный, мимолетный взгляд на стайку молодых женщин и не найдя в их набеленных лицах ни единой достойной взора прелестницы, я тяжело оперся на толстую трость. Тело отзывалось тупой болью, но спину я держал прямо. Неспешным, размеренным шагом, в плотном кольце гвардейцев под личным командованием Василия Суворова, я направился к выходу из дворца.

У тяжелых дубовых дверей я на секунду приостановился. Слуга, возникший словно из-под земли, почтительно и ловко накинул мне на плечи необъятную соболиную шубу. Ее благородная тяжесть легла на плечи, и меня мгновенно окутало уютное, почти домашнее тепло, резко контрастирующее с ледяными сквозняками дворцовых коридоров.

Мы вышли на морозный воздух, прошли мимо небольшого внутреннего сада. Слуги уже успели убрать грязь, битое стекло и прочие неприглядные последствия недавних пьяных гвардейских гулянок. Я подошел к небольшим кованым воротам и остановился в тени.

– Где золотые канделябры⁈ – морозный воздух внезапно разорвал истеричный, срывающийся рев Меншикова. – Золота на треть меньше по описи! Собаки! Я же знаю, сколь у меня было! Государь все узнает, воры! Воры!

Первый вор империи, «светлейший князь», орал так истошно, что того и гляди порвет связки. Лицо его наверняка пошло красными пятнами. Я мог бы небрежным жестом послать Суворова, чтобы тот заткнул глотку опальному казнокраду, напомнив, что он уже не полудержавный властелин, а подследственный, точно опальный, но с трудным заданием. Вот только я не стал вмешиваться в этот процесс. Я стоял и слушал эту симфонию жадности.

За воротами, прямо у въезда в Зимний дворец, творилось невообразимое столпотворение. Казалось, вся набережная Невы превратилась в бурлящий, замерзший муравейник. Разношерстная публика, зеваки, хмурые гвардейцы, солдаты пехотных полков, фыркающие на морозе лошади. Сюда, к стенам Зимнего, по моему прямому приказу непрерывным потоком свозили конфискат из дворцов Меншикова. Тут же, под усиленной охраной, стояли тяжелые сани с шелками и разной утварью из каравана Петра Толстого.

Я плотнее запахнул соболя, пряча усмешку. Мой план был дьявольски хорош. Кто лучше всего, до последней полушки, проконтролирует изъятие наворованных богатств светлейшего князя? Разумеется, сам Александр Данилович! Именно он станет тем самым идеальным, цепным ревизором, который насмерть перегрызет горло любому, кто попытается засунуть свою грязную лапу в «его» конфискат.

Это же чистая психология корпоративного управления! Если уж государь потребовал вернуть всё имущество, то Александра Даниловича просто насмерть задушит жаба, если хоть один канделябр, пусть даже не золотой, а захудалый серебряный, осядет в карманах проводящих обыск офицеров. В казну отдать куда как сподручнее, чем такому же вору, но еще не наказанному императорским правосудием.

Так что я был абсолютно уверен: всё, что нажито непосильным воровским трудом Александра Даниловича, дойдет до государевой казны в целости и сохранности. Если в реальной истории, даже при том, что половину имущества Меншикова банально разворовали те, кто его арестовывал, казна пополнилась миллионами, то сейчас, под параноидальным надзором самого Данилыча, я выбью из него сумму, равную как минимум двум годовым бюджетам Российской империи.

– Ещё бы только понимать, сколько это, бюджет, в точных цифрах – бюджет России… – глухо пробурчал я себе под нос.

То, что присланные мне финансовые отчеты представляли собой хаос, а дебет с кредитом не сходились даже в фантазиях казначеев, доводило мой разум управленца до состояния белого каления.

Я повернулся к стоящему неподалеку офицеру.

– Салтыков!

– Готов служить, Ваше Величество!

– Остаешься здесь. И смотри в оба, чтобы всё было по чести. Если Меншиков вопит, что не хватает какого-то канделябра – берешь солдат, едешь и переворачиваешь всё вверх дном, пока этот канделябр не найдут. И так со всем скарбом. Если хоть одна полушка уйдет мимо казны – спрошу с тебя лично. Понял?

– Так точно, государь! – вытянулся Салтыков.

Долго стоять на морозе становилось некомфортно. Ледяной ветер с Невы пробирался даже сквозь соболя. Окинув взглядом толпу на набережной, я вдруг почувствовал острый укол жалости. Современной, несвойственной этому веку жалости. Люди – извозчики, солдаты, писари – сутки мерзли у телег и карет, ожидая начала работы по изъятию ценностей.

Но я подстелил соломку заранее. Еще утром я отдал жесткое распоряжение: откровенно малых детей (а их в этой суматохе хватало) выхватить из толпы, завести в людские, обогреть у печей и накормить горячей кашей. Остальным, кто мерз на улице, прямо сейчас раздавали хлеб из военных пекарен. Пусть едят. Подобная милость государева для этих людей – абсолютная, шокирующая диковинка. Прежний Пётр Великий, мысля масштабами континентов, никогда не опускал взгляд до таких мелочей, как замерзший ребенок в толпе. Хотя солдат и своих слуг оберегал все же.

Снег скрипнул под тяжелыми шагами.

– Ваше Величество, – раздался за спиной голос Степана Апраксина. – Вы просили немедленно доложить, когда все соберутся в тронной зеле. Заговор… то есть, господа вельможи ожидают.

Я медленно, словно ледокол, ломающий льдину, повернулся к нему. Глянул исподлобья, прямо в глаза.

– Степан Фёдорович… – голос мой прозвучал обманчиво тихо, но с металлической, режущей нотой. – А где сейчас твой отчим?

Апраксин побледнел так стремительно, что, казалось, слился со снегом. Его глаза расширились, спина инстинктивно вытянулась в струну.

– Не могу знать, Ваше Императорское Величество! – гаркнул он не своим, сорванным от внезапного ужаса голосом.

По всей видимости, глава Тайной канцелярии Ушаков продолжал мутить воду. Он так и не соизволил появиться перед моими светлыми очами. Мне доложили, что в казематах Петропавловской крепости его тоже не было.

Сбежал? Исключено. С чего бы такой матерой гончей бежать? Напротив, по всем законам жанра следовало ожидать, что он примчится ко мне, пуская слюну восторга, с победными реляциями: дескать, изловил главного злодея империи Петра Толстого, но тот, увы, оказал отчаянное сопротивление при аресте и потому был случайно заколот. Концы в воду.

Но Ушакова не было. И вот тут мне до одури хотелось посмотреть на реакцию Андрея Ивановича. Взглянуть в его водянистые глаза в тот момент, когда я спрошу о пропавшем начальнике сыска. По мимолетной дрожи век, по напряжению скул понять, в чем именно он мне сейчас лжет. В то, что этот многоликий Янус будет говорить мне исключительно правду, я не верил уже сейчас, хотя еще не услышал от него ни единого слова оправдания.

Я шел по гулким коридорам Зимнего дворца, слыша, как эхо моих шагов отбивает ритм приближающейся бури. Впереди, за высокими, украшенными золотом дверями Тронного зала, меня ждали куда более серьезные переговоры.

Там собрался совет директоров. Главные акционеры ЗАО «Российская Империя» – высшая аристократия, генералитет, столпы государства. И я доподлинно знал, что прямо сейчас, под роскошными камзолами и парадными лентами, многие из них сжимают потные руки, ожидая моего появления.

Они собрались там, чтобы улыбаться мне в лицо, клясться в верности и целовать руку.

Те самые люди, которые уже всё решили. Те самые люди, которые сегодня ночью постановили меня убить.

Я шел в логово и понимал, что многое на кону. Меня могут разоблачить, мол, царя подменили. Могут организоваться и показать зубы, хотя последнее вряд ли. Могут и просто попытаться убить прямо там. Исполнитель от Меншикова же стрелял в меня. Теперь исполнитель от Юсуфова, или же от Голицына могут это сделать. Но идти нужно. Не посмотрев на зверя, нельзя понять, как его убить, или одомашнить.

Ну и объявить нужно, что Россия становится на новую дорогу, так сказать, «ускоренного развития» и жесткого аудита всех сфер жизни империи. Нужно сказать, чтобы потом никто не говорил, что не слышал. Чтобы Европа поняла… А что поняла? Спектакль покажет. Да так, что европейцы только о сегодняшней встрече и будут говорить.

Я остановился перед массивными створками Тронного зала. Кивнул бледным от напряжения гвардейцам.

Двери начали медленно, со зловещим скрипом открываться, впуская меня в логово хищников.

Глава 19

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 года.

Тяжелые створки за моей спиной глухо захлопнулись, отрезая путь к отступлению. Да я и не собирался. Скорее закрытые двери – от отсутствие возможности сбежать тем, кто тут уже находился.

«Ближе! Ближе, бандерлоги!» – слова из «Маугли» так и рвались наружу.

Чуть сдержался.

Человек двадцать, или чуть больше, я не стал считать. Столько высших сановников империи было собрано и усажено на стулья в небольшом Тронном зале. Я, чей разум привык к картинкам колоссальных, сияющих золотом дворцов Романовых из будущего, на мгновение растерял ожидаемое ощущение грандиозности.

Скудненько. Тесновато. Как-то… по-бедному.

В своей прошлой жизни, будучи принципиальным аудитором, я ненавидел, когда корпорации вбухивали миллиарды в ненужные представительские здания, и закрывал такие стройки не дрогнув рукой. Всякие места для тимбилдингов, банные комплексы и прочее. Или в офисах фонтаны, дорогие кусты и деревья, мебель по спецзаказу от дизайнеров.

Но сейчас, стоя здесь, я физически осознал: великая империя не имеет права не иметь великих дворцов. Дворец – это фасад государства, его пиар и его броня. Никто в просвещенной Европе не поверит, что ты Император, если ты принимаешь послов в скромной, пусть и богато украшенной, хижине. Так что построим. Вот Зимний и будем строить.

Молчание затягивалось, становясь густым, как патока.

Я стоял, тяжело опираясь на набалдашник трости обоими руками. Поза была словно бы вальяжная, превосходства. Вот только мне так было проще всего распределять и болезненные ощущения и равновесие.

По обе стороны и за спиной – монолитная стена моих гвардейцев. По правую руку замер генерал Матюшкин, напряженный, как взведенный курок. Ощущение было такое, словно я без бронежилета шагнул на территорию вражеского картеля для переговоров. Но ведь не все же здесь хотят моей смерти? Или все?

Я начал медленно, словно объективом камеры, сканировать лица.

Фельдмаршал Репнин – глаза опущены, но под кожей ходят желваки. Брюс – смотрит цепко, изучающе, как чернокнижник на новую жабу. Два Голицына. Старик буравит меня взглядом, в котором откровенно плещется жажда моей крови. Долгоруков… и ведь должен был сидеть в Москве, старый интриган, но нет – приполз в Петербург плести свою ядовитую паутину.

Взгляд скользнул дальше и наткнулся на знакомую физиономию. Ушаков! Вот же навозная муха! Какого дьявола? Мне же докладывали, что его нигде нет, а этот глава сыска преспокойно сидит здесь, слившись с интерьером. С одной стороны, казалось, таким и должен быть человек, возглавляющий тайную службу. Но вот только не со мной! Иначе пусть бы интриговал… в каком якутском племени в условиях вечной мерзлоты.

В дальнем углу, словно стайка экзотических, но перепуганных птиц, жались иностранные представители. Я впился в них взглядом, пытаясь через «базу данных» прежнего Петра идентифицировать лица. Но операционная система дала сбой. То ли память тела подвисла, то ли сам император не так часто снисходил до личных бесед с этими пешками, чтобы помнить их в лицо.

«Ну что, господа акционеры, – хищно подумал я. – Начнем наш спектакль?»

Первое правило кризис-менеджмента при враждебном поглощении: сломай логику противника. Выбей почву из-под ног до того, как они откроют рот. Человека, которого я сейчас искал глазами, я не знал в лицо. Пришлось бить наугад.

– Сэр Кардиган! Подойди ко мне! – мой голос, усиленный луженой глоткой Петра, разорвал тишину зала, как пушечный выстрел.

За спинами четырех высокопоставленных иностранцев вздрогнул и засуетился неприметный человек. Темный камзол с серебряными пуговицами, белоснежный парик – типичная униформа европейского дельца. Он затравленно оглянулся. На него скрестились десятки оловянных, недоумевающих взглядов – как иноземцев, так и русских вельмож.

– Я жду! – рыкнул я и с силой впечатал трость в паркет. Звук вышел хлестким, как удар плети.

Это был даже не посол. Всего лишь представитель английской Ост-Индской компании. На его лице читалась абсолютная паника: он не понимал, зачем его вообще позвали на политическое собрание, где явно не пахнет торговыми договорами. Сглотнув, он на негнущихся ногах сделал несколько шагов в мою сторону и замер.

Все присутствующие в зале следили за каждым несмелым шагом англичанина, словно провожали того к чудовищу с огромной пастью. Прям сейчас и сожру… Нет, изжога замучает. Я на правильном питании, только верноподданными почуюсь.

– Подержи, – коротко бросил я Матюшкину, не глядя протягивая ему трость.

Генерал машинально перехватил палку.

Англичанин стоял прямо передо мной, бледно улыбаясь. Я сделал неуловимый полушаг вперед, перенося вес тела.

– Бум!

Хук слева был справный. Никто даже не успел моргнуть. Колоссальная мышечная масса 52-летнего Петра Великого, помноженная на идеальную, вбитую годами тренировок биомеханику удара из моего XXI века. Чистый, безжалостный хук с заворотом корпуса. Кулак размером с пивную кружку со страшным хрустом впечатался в челюсть британца.

Глаза Кардигана закатились. Он даже не вскрикнул. Словно тряпичная кукла, из которой вынули стержень, англичанин рухнул замертво прямо к моим ботфортам. Паркет жалобно скрипнул под весом упавшего тела.

Зал перестал дышать. Время остановилось. Бить своих, наверное, можно. А вот по мордасам иноземцев хлестать? За что им такая честь?

– Давай назад трость, – абсолютно спокойным, будничным тоном сказал я, забирая свою опору из окоченевших рук Матюшкина.

Я не спешил ничего объяснять, стоял над поверженным телом, опираясь на трость, и холодно смотрел на замерших в первобытном ужасе вельмож.

Пусть их мозг сейчас закипит. Пусть попытаются осознать произошедшее. Пусть ищут скрытые смыслы, тайные заговоры и политические мотивы там, где их нет. Они не найдут ответов, и от этого растеряются еще больше. Кто готов к неожиданностям – тот вооружен. Но как, черт возьми, защититься от безумия, которое на самом деле является холодным, математически просчитанным ходом?

Шахматная доска перевернута. Теперь играем по моим правилам.

Прямо сейчас в этом зале никто, кроме меня, не понимал вообще ничего. Их картины мира с треском рушились.

– Князь Дмитрий Михайлович Голицын, – мой голос разрезал тишину, как скальпель. Я вперил взгляд в старого интригана. – А не желаешь ли и ты выйти ко мне… вот как этот сэр?

Я замер, превратившись в слух и зрение. Мой внутренний сканер работал на пределе. Князь Долгоруков вздрогнул и покосился на своего престарелого подельника с немым ужасом: что тот будет делать? Шагнет, чтобы быть битым при всех? Упадет в ноги?

Михаил Михайлович Голицын, фельдмаршал, так же присутствующий здесь, дернулся всем корпусом. В его глазах полыхнула ярость от того, как унижают главу его рода. Да, русское дворянство уже начало осознавать свою силу. До екатерининского «Манифеста о вольности» еще десятилетия, но эти люди – представители древних боярских родов. Копни их родословные, и они окажутся по знатности вровень, а то и выше спорных Романовых. Гедыминовичи Голицыны осознавали себя старшими даже царей, но молчали, конечно.

У ног тихо застонал приходящий в себя англичанин.

– Сука, – процедил я сквозь зубы и, не глядя, с оттягом пнул Кардигана тяжелым, окованным металлом носком ботфорта под ребра.

В повисшей тишине отчетливо, тошнотворно хрустнула кость. Посланник булькнул и снова отключился.

– Первое, – я чеканил слова, глядя поверх голов. – Повелеваю: с сего дня прекратить любые сношения с английской Ост-Индской компанией. Все аглицкие корабли в наших портах немедленно арестовать и досмотреть с пристрастием на предмет связи с оной компанией! Пока я не получу предложений, извинений и свою виру, не бывать более торговле.

Я не такой уж и не понятливый, чтобы разрушить торговые отношения с Англией. Вот только мы им сейчас нужны больше, чем они нам. Англичане даже железо с медью покупают у нас, не говоря уже о пеньке, зерне и многом другом. Так что приползут. А России нужно срочно пересматривать торговлю с иноземцами. А то получается, что в одну калитку. Они торговать у нас могут, а мы торговое представительство в Англии открыть нет.

Еще я бросил эту абсурдную, сумасбродную бомбу с англичанином намеренно и по другой причине. До того, как соизволил объяснить причину жестокого избиения неприкосновенного дипломата. Мне нужна была их реакция на чистый управленческий шок.

Я скользил взглядом по лицам. Кто скривился? Кто побледнел? На тех – особый прицел. Но еще внимательнее я смотрел на тех, кто сохранил идеальный «покерфейс». Демонстрировать абсолютное безразличие, когда на твоих глазах император ломает ребра послу и рушит международную торговлю – невозможно. Если человек спокоен, значит, он играет в свою, куда более страшную игру. И как бы он не был опаснее любого, кто фонтанирует эмоциями.

– Сэр Кардиган, – наконец бросил я кость изнывающей от ужаса аудитории. – Он состоял в тайном сговоре с Матроной Балк, в девичестве Монс. Они вдвоем совершили попытку отравить меня ядом.

Зал дружно, со свистом втянул воздух. Хоть понятно было, за что прилетело англичанину.

– Посему повелеваю! – рявкнул я, нависая над столом. – Лишить всё семейство Монсов всех чинов и званий! Всё их движимое и недвижимое имущество, все до последней полушки – изъять в государеву казну. А само блудливое семейство – с глаз моих долой. В кандалы – и в самый дальний сибирский острог! Матрону уже везут, иных после.

Вельможи молчали, вжав головы в плечи. Вряд ли кто-то из этих напуганных заговорщиков, идя сюда, предполагал, что я с порога начну с масштабных репрессий. Впрочем, разве безжалостная зачистка предателей – это репрессии? Это санация предприятия. Любой кризис-менеджер сперва очищает предприятие от ржавчины, зачищает, а уже потом начинается полировка и все нужное для блеска и прочности.

– Саму Матрону на дыбу не вздерну и головы не отрублю лишь потому, что баба, – брезгливо добавил я. А затем медленно, словно поворачивая орудийную башню, обвел зал тяжелым взглядом. – Но вы не бабы. Вас и на дыбу и на кол!

Я смотрел на всех, но мой прицел намертво зафиксировался на троице: старый князь Голицын, сидящий по правую руку от него князь Долгоруков и замерший чуть позади Юсупов. Вот они. Ядро оппозиции. Те, кто сегодня ночью решил меня закопать.

Я шагнул к ним ближе. Оперся на трость.

– А теперь слушайте меня внимательно, – мой голос упал до змеиного шипения, которое в абсолютной тишине должно было пробирать до костей. – Если кто еще удумал против меня чего дурное… Покайтесь. Придите ко мне сами, пока за вами не пришли мои гвардейцы. Но знайте: индульгенция стоит дорого. Прощение за измену государю я оценю ровно в один миллион рублей серебром. С каждого рода. И кто умыслил крамолу, те этот миллион имают.

Я не отрывал взгляда от побледневшей троицы. Их глаза расширились от чудовищной, немыслимой суммы.

В моей голове калькулятор уже хладнокровно плюсовал эти гипотетические миллионы к тем огромным активам, что прямо сейчас выбивали из Меншикова и Толстого. Казна наполнится так, как Петру и не снилось. Вот и капитал получится для нового, существенного, на новой основе, рывка.

А еще прямо сейчас, на глазах у всех, я виртуозно подставлял Андрея Ивановича Остермана, заставляя заговорщиков думать, что именно он сдал их с потрохами. Как раз его нет, считает прибыли от конфиската. И это еще больше вызывает подозрений, кто именно проболтался. Ну если они поняли, что я знаю о заговоре.

Когда два тигра дерутся в долине, умная обезьяна сидит на горе и ждет. Я не собирался быть обезьяной. Я был тем, кто запер этих тигров в клетке, облил бензином и теперь небрежно чиркал спичкой. Еще не решил, поджигать ли, но уже все готово к аутодафе – сожжению.

Разделяй и властвуй. Стравливай своих потенциальных врагов и меньше получишь реальных.

– А ежели кто с повинной не придет… – я выдержал ледяную паузу, позволив им заглянуть в бездну. – То искоренять буду с семенем! Всё имущество – в казну. Дети, жены, родственники – все в кандалы пойдут. И коли уж я был спасен самой Пресвятой Богородицей и оставлен царствовать в богоспасаемом отечестве нашем, то, поверьте, я вымолю у Всевышнего имена тех, кто посмел на Помазанника Божьего пасть свою грязную разинуть!

Мой рык отразился от высоких сводов зала. Громогласно. Театрально? Возможно. Но как опытный переговорщик я четко чувствовал аудиторию: именно эта архаичная, жестокая риторика сейчас ложилась в их сознание идеальным бетонным блоком.

Мой взгляд, словно луч поискового прожектора, выхватил из полумрака Ушакова. Глава Тайной канцелярии изо всех сил старался слиться с гобеленами, прикидываясь ветошью. Но когда хищник такого ранга пытается стать невидимым, это привлекает еще больше внимания, чем напудренный парик расфуфыренного французского посланника.

– А ты чего сидишь, Андрей Иванович? – бросил я небрежно, но так, что Ушаков вздрогнул. – Или посчитал, что если зарезал в казематах Петра Толстого, так и концы в воду? Дела с концом? Спрошу и за это с тебя. А то выходит, что боярство за здорово живешь под нож, как скот.

Зал дружно ахнул. Лицо начальника сыска мгновенно стало цвета непропеченного теста. Я вскрыл его карты при всех. Но не только это. А еще он стал токсичным для всех. Теперь не будет приглашений Ушакову на посещение домов, не сможет с кем войти в сговор. Тут или мой цепной пес, или… Посмотрим еще на этого деятеля.

– А ну, живо! – я с силой ударил тростью в пол. – Мчать к этому английскому сэру домой! Перевернуть всё вверх дном. Изъять все бумаги, шифры, векселя. Составить мне полную сводку-корреляцию: с кем этот гусь шептался, кому фунты стерлингов ссужал. Мне нужно знать всё! Выполнять!

Стоявший неподалеку в качестве моего секретаря Алексей Бестужев предательски дернулся. Я скосил на него глаз. Неужели этот хитрый лис уже начал брать взятки у бриттов? Очень похоже. История повторяется.

Воздух в зале стал тяжелым от липкого, животного страха. Этот чужой ужас почти физически оседал на моей коже, отчего мне мучительно, до одури захотелось достать из кармана современную бактерицидную салфетку и тщательно вытереть руки. Ощущение было такое, словно я по локоть залез в выгребную яму.

– Читай владыко! – потребовал я от Прокоповича.