Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Он нехотя взял пергамент, развернул. Зыркнул на меня негодующим взглядом. Но, нет, в одной связке мы. Так что не подвидет. Иначе выходит, что Феофан соврал. И с чем? С обрядом христианским? Не «воскрешал» меня?

– Прошение составлено о том, что… – Феофан еще раз бросил на меня взгляд, но я был непреклонен. – Признать чудо выздоровления от хвори смертельной. Чудо сие записать и завтра во всех храмах стольного града Петербургу, а после и по всей империи, повинны состояться службы с благой вестью о выздоровлении государя и о явлении к нему Пресвятой Богородицы. Всем на том молиться и Господа благодарить. Господь даровал императору второе дыхание для очищения Руси от скверны, коя расползлась и повинна была захватить умы добрых христиан. Всякий, кто помыслит против Императора – идет против Бога и будет предан анафеме.

Вот так!!! Шок? Да. Но теперь пусть попробуют. И вовсе у меня есть мнение, что меня чуточку, но траванули. Так сказать, ускорили исход. И больше ощущать ту БОЛЬ я не намерен.

Прониклись… вижу по лицам. Смущены, растоптаны, шокированы. Но так и должно было быть.

Вот только расслабляться рано. Главное правило кризис-менеджмента: никаких долгих монологов и дискуссий. Выдвинул условия – ушел. Начнешь уговаривать – решат, что слаб.

– Россия немедленно возвращается на путь развития! – мой голос зазвенел сталью. – То, что мы с таким потом и кровью строили, вы за год моего нездоровья пустили по ветру! Флот наш славный у причалов гниет! Железо варим тоннами, да только качество его уже английскому уступает! Разучились быть мастеровыми⁈ Ничего, я напомню. И спрашивать буду без жалости.

Я окинул презрительным взглядом их расшитые золотом камзолы.

– Но тот, кто будет открывать новые мануфактуры, верфи, заводы да фабрики – тому от меня будет почет в первую степень! В ваши древние грамоты и родовитость я, как и прежде, в расчет не беру! Лишь по делам вашим воздастся. А кто будет упорствовать в лени, кто забыл, как мы Империю на дыбы поднимали – тому рядом со мной места нет. Кто готов пахать и строить – тому со мной по пути. Разжирели вы все вконец, господа, а толку от вас и нет нынче. На сим откланиваюсь. Но пусть каждый ждет: я вызову любого, когда сочту нужным. Хоть завтра, хоть посреди ночи. Быть всем здесь!

Я замолчал, с трудом переводя дух. Адреналин начал стремительно отступать, и в прорехи стальной воли тут же хлынула боль. Слабость свинцом налилась в ногах, делая их ватными. Тело кричало о пощаде. Но сбавлять обороты было нельзя.

– И последнее! – рявкнул я так, что хрусталь в канделябрах жалобно звякнул. – Завтра всем офицерам, с первыми петухами, явиться и выстроиться на набережной! Всем, без исключения. Будь то Гвардия или любой пехотный, али драгунский, конный полк в двадцати верст окрест от Петербурга. Кто явится с похмелья, кто придет неопрятным – сорву эполеты и разжалую в солдаты прямо в строю! Дозволяется не прийти лишь тем, кто стоит в карауле.

Сказал – и, не дожидаясь реакции, резко развернулся на каблуках.

Слуги едва успели распахнуть тяжелые двери. Я уходил быстро, жестко печатая шаг. Никто не должен был успеть выдохнуть. Никто не должен был задать мне ни единого вопроса. Пусть глотают этот раскаленный свинец так, как я его влил им в глотки.

Пусть теперь эти интриганы – Голицын, Долгоруков и вся их свора – мечутся в панике. Пусть ломают головы: собирать миллион отступных или поднимать бунт. Они будут нервничать, ошибаться и сдавать друг друга.

А я буду готов. Первое правило выживания при враждебном поглощении: меняй локацию. Прямо сегодня ночью я сменю свои покои на совершенно другое помещение. Обойдемся без ночных визитеров с шелковыми удавками. А сообщу я об этом новом месте лишь паре самых преданных офицеров. И сделаю это ровно за минуту до сна.

Ваша ночь будет долгой, господа заговорщики. Очень долгой.

Глава 20

Петербург. Зимний дворец.

31 января 1725 год.

Я приказал дать всем собравшимся в приемной ровно час, прежде чем отпускать. Пусть посидят в замкнутом пространстве. Не вредно будет, если посмотрят друг другу в глаза, пошепчутся. Пусть их воспаленное воображение нарисует им плахи, топоры и сибирские рудники. Время, проведенное в ожидании монаршего гнева, ломает волю лучше любой дыбы. И только после этой психологической мариновки я собирался назначить некоторым из них аудиенцию.

Сидя в резном кресле, я мысленно прокручивал в голове последний разговор с сановниками и холодел. Я силился вспомнить, не ляпнул ли я чего лишнего? Каких-нибудь современных словечек, которые ну никак не соотносятся с лексиконом восемнадцатого века?

В этой эпохе нужно следить за языком так, как никогда в жизни. Здесь от статуса «помазанника Божьего» до клейма «бесноватого, подмененного императора» – ровно один неосторожный шаг. И всё это находится в единой, монолитной плоскости религиозного восприятия мира. Ляпнешь про «коррупцию» или «сотрудничество со следствием» перед каким-нибудь фанатиком – и жди табакеркой в висок во имя спасения души государевой.

– Вроде бы лишнего не сказал, – пробурчал я сам себе под нос. – Работать!

И путь короткая встреча с главными чиновниками страны была для меня напряженной, но я, словно бы завтра помирать, не тратил ни часа своего времени зря. Сейчас меня заботил куда как насущный вопрос – Военная коллегия.

Александр Данилович Меншиков, Светлейший князь и бывший полудержавный властелин, быстро сломался. Говоря языком моего родного времени, он «пошел на сделку со следствием». Его показания были бесценны, но требовали осторожности. Хотя, чтобы выторговать себе не казнь, даже не ссылку, а назначение, пусть которое и мало чем отличалось бы от опалы, он говорил много и все, что только не спрашивали.

Я оторвался от размышлений и посмотрел на стоящих передо мной исполнителей воли моей.

– Завтра поутру приму генерал-фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына, – произнес я ровным, не терпящим возражений тоном, глядя одновременно и на Алексея Петровича Бестужева, и на генерала Бутурлина.

Иван Иванович Бутурлин, генерал видный, исполнительный, но умом, прямо скажем, не блиставший, вдруг переменился в лице. Удивительно, но даже его неповоротливая соображалка в этот момент сработала как надо.

По одной лишь этой фразе про Голицына Бутурлин понял: должность президента Военной коллегии, на которую он так жадно облизывался сразу после ареста Меншикова, уплыла у него из-под носа. И понял он это абсолютно правильно. В истинных качествах Бутурлина как хорошего организатора, да впрочем, как и полководца, я сомневался предельно сильно. Для парадов и муштры он годился, еще лучше – мой посыльный. Но для грядущих войн – категорически нет.

– Бутурлин, ступай, – я небрежно махнул рукой, отпуская его, как мальчишку-посыльного. – И передай означенным господам, что я желаю их видеть поутру.

Иван Иванович поклонился. Не скрывая горькой обиды, проступившей на покрасневшем лице, он тяжело развернулся и вышел, звеня шпорами.

Оставшись в кабинете, я еще раз взвесил правильность своих кадровых решений. Затем молча указал рукой Алексею Бестужеву занять место за малым письменным столом.

– Письмо будем писать, Алексей Петрович, – сказал я, наблюдая, как Бестужев изящно пододвигает к себе стопку французской бумаги и макает перо в чернильницу. – Морицу Саксонскому. Во Францию.

Перо Бестужева даже не дрогнуло, хотя я готов был биться об заклад, что внутри у него всё перевернулось от удивления. Кому? Зачем? Звезда Морица Саксонского, внебрачного сына польского короля, в Европе еще толком не взошла. Вместе с тем, его знают, благодаря пикантности происхождения.

Но во Франции при дворе его уже начинали ценить как человека выдающихся, хищных организаторских способностей.

– Пиши по-французски, витиевато, но суть такова… – начал диктовать я.

Я знал то, чего не знал Бестужев. Мориц как раз сейчас должен был купить себе полк в командование. Да-да, в моей прошлой жизни этот факт вызвал бы нервный смех, но память Петра услужливо подсказала: в просвещенной Европе, в той же Франции, это абсолютная норма. Если у тебя есть солидный капитал – ты можешь официально купить себе воинскую часть, назначить себя ее командиром и вполне себе успешно воевать, отбивая вложенные инвестиции за счет трофеев и жалования. И после этого мы еще смеем говорить о коррупции в России? Воровство и торговля должностями – болезнь международная.

Но мне нужен был этот саксонец. На мой взгляд, России прямо сейчас катастрофически не хватало полководцев нового типа. Нам нужны были не покрытые пылью ретрограды, воюющие по уставам времен царя Алексея Михайловича. Нам нужны были те, кто способен смотреть далеко вперед. Кто видит перспективу развития линейной тактики, кто понимает, как должна работать мобильная полевая артиллерия и логистика. Те, кто заложит фундамент для будущих феноменальных, победоносных тактических приемов Суворова, а чуть позже – и Наполеона.

Может быть, я плохо знал историю России в деталях, но, оглядываясь сейчас на свой генералитет, в упор не видел людей, способных стать поистине великими полководцами европейского масштаба.

Христофор Антонович Миних?

Я сделал паузу, обдумывая эту фамилию. Бестужев, замерев с занесенным пером, преданно ждал продолжения диктовки.

Как полководец на поле боя Миних, пожалуй, не столь велик. Слишком прямолинеен, слишком любит закидывать врага солдатскими телами. Но явно картину не испортит, если поручить ему командование отдельным корпусом. А вот как военный инженер, как дотошный организатор – он будет абсолютно на своем месте. С его немецкой педантичностью, жесткостью и маниакальным вниманием к деталям из него выйдет идеальный… как бы это назвать… начальник Генерального штаба. Да, именно так.

– И еще, Алексей Петрович, – прервал я затянувшуюся паузу. – Распорядись, чтобы ко мне пригласили Миниха. Отдельно ото всех.

Нам предстояло строить армию заново. И проблема заключалась не только в людях. Проблема была в бумагах. Точнее – в их полном отсутствии. Никакого документооборота, просто рай для казнокрадов. Ни регламентов, ни Устава, ну кроме воинского. А ведь армия – это бюрократизированный институт. Иначе нельзя. Тем более, когда до двух третей бюджета составляют траты на армию и флот.

Дело в том, что в Военной коллегии попросту не оказалось документов. Нет, какие-то пыльные приказы о закупке овса и сукна там валялись, но не было тех базовых, фундаментальных гроссбухов, которые могли бы пролить хоть каплю света на финансовую систему и реальные расходы военного ведомства.

Складывалось стойкое, отвратительное впечатление, что Меншиков, будучи президентом Военной коллегии, считал колоссальное государственное ведомство своей личной, карманной вотчиной. Логика Светлейшего была простой и наглой: «Я – второе лицо в государстве. Отчитываться мне не перед кем. Так чего ради бумагу марать, расписывая, сколько миллионов осело в моих сундуках?» Экономный, мля… бумагу бережет.

Мне предстояло вычистить эти Авгиевы конюшни. И начинать нужно было прямо сейчас.

Так что да, мне нужен был именно такой непробиваемый, дотошный педант, как Христофор Антонович Миних. Я был готов бросить весь свой административный ресурс – и даже, возможно, на время отдать ему в подчинение умницу Бестужева, – чтобы этот немец выжег каленым железом хаос и навел полный порядок в военном ведомстве.

Для меня, как для человека с современным мышлением, привыкшего видеть реальность сквозь призму цифр, сводных таблиц и жестких аудиторских отчетов, строгая система документооборота была не просто прихотью. Это был вопрос выживания. Я искренне, до мозга костей считал: порядок в бумагах – это порядок в голове. И это правило одинаково непреложно работает что для транснациональной корпорации, что для огромной, неповоротливой Империи.

А что касается армии… В России она как была, так и оставалась главным становым хребтом государства, главной движущей силой. В том числе и в экономическом отношении.

И была еще одна причина. Я люблю великую страну. Страну, границы которой нигде не заканчиваются, если она того не захочет. Страну, которую знают и боятся во всем мире. Я не собирался терпеть, чтобы над моим государством украдкой, прикрываясь веерами, хихикали в европейских салонах. Они должны не смеяться, а инстинктивно вжимать головы в плечи, обоснованно ожидая тяжелой, зубодробительной оплеухи за малейший косой взгляд в сторону Российской Империи.

Да и не бывает Империи без экспансии. Геополитика неумолима: империя – это как брак без исполнения супружеских обязанностей. Существовать на бумаге, конечно, может, но всем ведь понятно, что в долгосрочной перспективе подобный союз супругов обречен. Не будет законных наследников, не будет развития – и тогда стервятники в лице дальних родственников и соседей начнут с упоением растаскивать твое состояние на кровавые лоскуты.

Мои философские размышления разорвал грохот.

Стук в дубовую дверь кабинета оказался настолько тяжелым, резким и настойчивым, что Бестужев вздрогнул и выронил перо. Так к Императору нормальные люди не стучат. Так врываются убийцы или гонцы с вестью о начале войны.

Я бросил на Бестужева ледяной взгляд, приказывая оставаться на месте, а сам в три длинных шага оказался у своей кровати. Там, на прикроватном столике, тускло поблескивали начищенной сталью два заряженных кавалерийских пистолета, а рядом в ножнах покоилась шпага.

Впрочем, моя нынешняя трость с тяжелым свинцовым набалдашником в тесном помещении была оружием едва ли не более страшным, чем тонкий клинок. Я перехватил ее поудобнее, чувствуя приятную тяжесть, и взвел курок одного из пистолетов. Сухой щелчок в тишине прозвучал как приговор.

– Войди! – рявкнул я, готовый при малейшей угрозе стрелять на поражение.

Дверь распахнулась. На пороге, тяжело дыша, стоял вице-канцлер Андрей Иванович Остерман.

Я опустил пистолет, но от удивления едва не выронил трость. И поразило меня не само его появление. Поразило то, как этот невысокий, вечно кутающийся в теплые шали, начинающий полнеть интриган, который всегда передвигался мягкой кошачьей поступью, сейчас буквально отшвырнул от моих дверей плечистого главу Тайной канцелярии Ушакова!

К Андрею Ивановичу Остерману у меня накопилась масса вопросов, но его нынешняя, бешеная настойчивость подкупала. Что, черт возьми, могло выбить из колеи этого всегда угрюмого, исключительно собранного человека, чей пульс, казалось, не ускорялся даже во время дворцовых переворотов?

– Ну! Говори! – повелительно бросил я.

Но Остерман, судорожно глотая воздух, не проронил ни звука, пока гвардейский офицер с той стороны не закрыл дверь на защелку. Затем он метнул колючий взгляд в сторону Бестужева. Причем, если раньше Остерман смотрел на Алексея Петровича как на опасного конкурента, с примесью зависти и настороженности, то сейчас он глядел на него как на предмет мебели. Как на табуретку, которая нелепо выбивалась из строгой композиции моего кабинета и мешала проходу.

Я всё понял.

– Алексей Петрович, – я небрежно кивнул Бестужеву. – Пойди пока, распорядись насчет писарей, о которых мы с тобой говорили. Нынче же будем пробовать работать с ними.

Бестужев был слишком умен, чтобы задавать вопросы. Он мгновенно собрал бумаги, поклонился и бесшумно растворился за дверью.

Остерман шагнул ко мне. В его глазах стоял почти мистический ужас пополам с животным восторгом.

– Шесть миллионов сто пятнадцать тысяч… и еще пятьдесят четыре рубля, Ваше Величество, – выдохнул он заговорщицким, срывающимся шепотом, словно произносил заклинание. – Золотом и ефимками. И это… это мы еще не все сундуки вскрыли. Бриллианты не сосчитали, серебряную и золотую утварь не брали в расчет.

Сумма, озвученная в гулкой тишине кабинета, била наотмашь. Она не просто впечатляла. Для экономики XVIII века она была шокирующей.

И хотя я внутренне содрогнулся, мое лицо осталось каменным. Ведь я-то знал финал этой истории. В своей прошлой жизни, изучая историю русского государственного аудита и становления финансовой системы, я листал копии тех самых описей.

Я знал, что в итоге у Светлейшего князя Меншикова изымут активов почти на 14 миллионов рублей. И это не считая капиталов, осевших в венецианских и амстердамских банках, которые полностью так и не удалось вернуть в казну, хотя дочь Данилыча часть вернула. Не считая пудов бриллиантов, золотой посуды и одних только породистых лошадей в его конюшнях на немыслимые двести тысяч рублей!

Годовой бюджет всей Российской Империи сейчас едва дотягивал до восьми с половиной миллионов. А один проворовавшийся фаворит держал в подвалах почти два бюджета страны.

Но самое циничное в этой ситуации заключалось в другом. Я смотрел на дрожащего от возбуждения Остермана и прекрасно понимал уровень коррупции, пропитавшей здешнюю элиту. 14 миллионов – это была сумма, которая в итоге дошла до бумаги. Зная честность тех ревизоров, которые сейчас потрошили дворцы Меншикова, я мог с уверенностью сказать: это в лучшем случае две трети от реальных богатств. Остальное прямо сейчас оседало в их собственных бездонных карманах.

Работы мне предстояло – непочатый край.

– И деньги эти… – я запнулся на мгновение, чувствуя, как слова с трудом сходят с языка, – загрузить сюда, в Зимний дворец. В глубокие подвалы. Надежную охрану я организую лично, подберу людей, которым верю.

Я отдавал этот приказ, а самого аж коробило от того, какую первобытную, дремучую ерунду я сейчас озвучиваю. Как Кощей над златом! Деньги должны работать. Это аксиома, базовый закон экономики, спорить с которым глупо и преступно. Кровь должна бежать по венам государства, а не застаиваться в тромбах. А если они должны работать, то какого черта я собираюсь их запереть в подвале, да еще и под тройной замок?

Я резко повернулся к вице-канцлеру.

– Остерман! А найди-ка ты мне… толковых химиков. И лучших бумажных дел мастеров. Да таких, чтобы смогли сделать бумагу, которую ни один умелец подделать не сможет.

Андрей Иванович удивленно вскинул брови, но промолчал, превратившись в слух.

Безусловно, просто так взять и с наскока выпустить в России бумажные деньги – ассигнации – было самоубийством. Доверия к бумажкам у народа нет. Но я должен был начать подготовку к этому шагу. Нужно было оценить возможности наших мануфактур. Ведь если выпустить плохо защищенные банкноты, то завтра в каждой питерской подворотне умельцы нарисуют их так, что они будут выглядеть лучше государственных. Водяные знаки, филиграни – эти технологии в Европе уже известны. Нам нужно придумать свои секретные составы чернил и вплетения нитей…

И вот тогда, когда бумажные деньги будут обеспечены золотым стандартом, физическое золото действительно должно лежать в надежной крепости.

В голове начал вырисовываться грандиозный, поистине макиавеллиевский план. Что, если взять, к примеру, неприступный Шлиссельбург? Загрузить его казематы под завязку изъятым золотом, серебром в слитках и драгоценной утварью. А потом… распустить по всем европейским столицам, через тех же послов, аккуратные слухи. Дескать, в русской твердыне скоплено столько золота, что Романовы могут при желании скупить весь мир на корню. Что русские кредитоспособны настолько, что могут обвалить любую биржу в Европе. А значит…

Я невольно усмехнулся своим крамольным мыслям. Если бы кто-то задумал провернуть подобную финансовую аферу против России, я бы собственноручно вздернул его на рее. Но выстроить грандиозную махинацию против заносчивой Европы? Выкачать из них реальные технологии, товары и серебро под гарантии «Шлиссельбургского Форта Нокс»? Это уже не преступление. Это геополитика.

Тем более, мне уже докладывали, что пресловутой Ост-Индской компании в России, по сути, ловить нечего. Наши торговые отношения с англичанами изрядно охладели, шла тихая, изматывающая таможенная война. Но я был уверен: бритты, как нация торгашей, рано или поздно спохватятся. Жадность перевесит гордость, и они прибегут выкупать преференции, звеня фунтами.

– Продолжай изымать, Андрей Иванович, и у Меншикова и у Толстого и у Монсов, – холодным тоном приказал я Остерману, возвращаясь в реальность. – И знаешь что? Привлекайте к обыскам самого Меншикова.

Остерман даже рот приоткрыл от такого цинизма.

– Светлейшего? К обыскам?

– Именно. Он – вор исторического масштаба. А значит, как никто другой, прекрасно знает, где и как другие прячут. Пустите его по следу, как ищейку. Не только его дворцы и караваны досмотреть. Ищите векселя. У меня есть стойкое подозрение, что у цесарцев, в венских банках, лежат преотличные тайные вклады от нашего хитроумного графа Толстого. Найти и вернуть в казну. Ступай и делом займись.

Остерман отвесил низкий поклон и, словно помолодев на десять лет от предвкушения большой игры, бесшумно выскользнул из кабинета.

От автора:

Орк-аптекарь в Мире Тверди. Новая книга по вселенной Евгения Капбы. /work/570306

20:30