Текст книги "Аудит империи (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Петербург. Зимний дворец.

29 января 1725 года, 6 часов 30 минут.

Когда дверь за последним майором закрылась, в комнате остался лишь Ушаков, тенью застывший у портьеры.

– Андрей Иванович, – не меняя тона, обратился я к главе Тайной канцелярии. Уже главе, но пока я об этом промолчу. – Почему я до сих пор не слышу доклада о том, когда выйдет экстренный номер «Санкт-Петербургских ведомостей»? Почему я не прочитал гранок ни одной заметки? Скажи мне, я всё должен придумывать сам? Или ты всё же сослужишь мне службу и начнешь предлагать решения своему Императору, а не только тупо исполнять приказы? Дурни мне не нужны!

– Виноват, Ваше Величество, – Ушаков поклонился, но в его белесых глазах не было страха, только напряженная работа мысли. – До сего не додумался.

– Двух самых расторопных писарей ко мне немедленно! – припечатал я. – То, что я им надиктую, завтра до полудня должно выйти в газетах. Тираж увеличить в три раза. Ты меня понял, или видишь непреодолимые трудности в этом поручении?

Последний вопрос прозвучал с откровенной угрозой. В этот момент я был готов прямо сейчас отправить Ушакова в отставку или в Петропавловку. Да, он знал мою маленькую тайну. Но это уже переставало быть уязвимостью.

Спектакль с моим «чудесным воскрешением», который я разыграл перед высшим светом, сработал безупречно. Придворные уже шептались, считая меня чуть ли не божеством, победившим смерть. Новости о моем выздоровлении расползались по полкам и улицам, обрастая невероятными, мистическими подробностями, которых и в помине не было.

Пиар-кампания запустилась сама собой. Теперь мне оставалось только оседлать эту информационную волну. Взять под контроль прессу и вбить в головы подданных новый нарратив: Император не просто выжил. Император переродился. И горе тому, кто встанет на его пути.

Я смотрел на склоненную голову Ушакова и думал о том, что управу на начальника Тайной канцелярии я найду быстро. Этот человек с холодными рыбьими глазами должен усвоить одну простую истину: как только его КПД (коэффициент полезного действия) упадет, как только он перестанет быть мне безоговорочно нужным – он умрет. Зачем мне оставлять в живых носителя стольких опасных секретов, если он не справляется с поставленными задачами? Незаменимых в моей новой корпорации нет.

– Всё сделаю, государь, – голос Ушакова был мягким, вкрадчивым. – Работников типографии нынче же с постелей подыму. Коли спят они в такое-то судьбоносное время… Всё будет. И слова твои в точности напечатают, и тираж газетных листков утроим, красок и бумаги не пожалеем.

– Всё, я понял тебя. Действуй, – я устало махнул рукой, но тут же вперил в него жесткий взгляд. – И еще. Я приказал майорам арестовать Петра Толстого. Но ты – ответственный за разработку. Если я узнаю, что старого лиса кто-то предупредил, и он успел бежать за границу или сжечь бумаги…

– Верные только мне люди нынче глаз с него не спускают, – поспешно, с едва уловимой ноткой подобострастия заверил меня Ушаков. – Ему и шага ступить не дадут, Ваше Величество. Как мышь в мышеловке сидит.

Я кивнул, скрывая гримасу отвращения. Ушаков сдавал всех. Сдавал своих вчерашних союзников, товарищей по застольям, тех, с кем еще утром делил власть. Мне абсолютно не нравился этот человек. Но сейчас он был идеальным инструментом. Вынужденная, грязно работающая фигура на моей шахматной доске.

– Катька как? – спросил я, собираясь отпустить его.

– Заперта, Ваше Величество. Под крепким конвоем, – отвечал Ушаков.

В Холмогоры думаю отправить ее. Так сказать, с туристической путевкой, длинною в жизнь. Пусть посидит там, в северной глуши, подальше от столичных интриг. Я не стал бросать ее в сырые казематы Петропавловки или тянуть на дыбу, как того требовали бы нравы этого века. Но чуть позже, когда следствие состоится.

Как бы там ни было, мой предшественник сам своими руками короновал Екатерину. Она была провозглашена Императрицей Всероссийской. А я, как опытный антикризисный управляющий, прекрасно понимал: нельзя публично унижать и пытать топ-менеджера такого уровня – это нанесет колоссальный репутационный ущерб самой компании. Десакрализация власти недопустима. Хватит с этой империи того, что настоящий Петр пытками убил собственного сына и наследника, а первую жену изуродовал монастырским заточением.

Мне предстоит не только провести масштабную работу над ошибками предшественника, но и постараться не наделать собственных. Вряд ли удастся пройти по крови и не запачкать ботфорты, но минимизировать риски я обязан. Так что Катька может жить в изгнании, но я не сниму с нее привелеи императрицы.

Пусть не будет фрейлин, или мало их, но в остальном, хоть двор свой в Холмогорах пусть устраивает. Это если не обнаружится явных доказательств ее измены Престолу. Хотя… можно же найти. Подумаю еще. С дочерьми ссориться не хочу. Именно эта главная причина. Семью нужно сплотить.

Скорей бы уже закончился этот этап жесткого силового захвата. Я до зуда в пальцах хотел расчистить стол и начать то, ради чего вообще всё затевалось – грандиозную, тотальную аудиторскую проверку всей Империи.

Но пока мне нужно было выиграть информационную войну. Захватить умы людей, используя все доступные медиаресурсы XVIII века.

Первый канал – вирусный маркетинг. Слухи. Я уже запустил их через верных служанок и того же Ушакова. Сплетни о том, что «Государь восстал одром, грозен зело и воров насквозь видит», разлетались по Петербургу быстрее лесного пожара.

Второй канал – официальный рупор. Государственная пресса. Благо, инструмент для этого у меня был: газета «Санкт-Петербургские ведомости». Правда, сонная редакция газеты, привыкшая перепечатывать европейские новости о погоде и урожае брюквы, еще даже не догадывалась, что с завтрашнего утра их уютный мир рухнет.

Они еще не знали, что такое настоящая государственная пропаганда. Что ж, придется преподать им первый урок. Завтра Петербург проснется в новой информационной реальности.

А вот со второй дочкой пообщаться пришлось как-то холодно, отстраненно. Когда тяжелые дубовые двери тихо отворились и в покои неслышным шагом вошла Анна Петровна, я поймал себя на странном внутреннем противоречии. Нет, память тела подсказывала, что Петр её искренне любил, но почему-то воспитывал в глухой, удушающей строгости, требуя крайней порядочности и послушания. Он словно выстраивал вокруг неё глухую стену замшелого Домостроя, что категорически противоречило его же собственным, насаждаемым огнем и мечом веяниям в области эмансипации женщин.

Она остановилась в нескольких шагах, опустив глаза, затянутая в строгое платье. И всё равно, сквозь ледяную корку отчуждения, в груди шевельнулась какая-то щемящая теплота. В своей спокойной, сдержанной красоте она не была шаловливой, не приносила отцу никаких хлопот и неудобств. Но человеческая природа парадоксальна: как известно, именно блудных, непутевых сыновей любят больше. Так же выходило и с дочерьми. Тех, которые чудят, не подчиняются правилам, искрят эмоциями – таких сущих ангелочков во плоти, как Елизавета – вот таких любят до беспамятства.

– Дочь…

– Батюшка, – склонив голову сказала Анна.

Я сделал два тяжелых шага навстречу. Они дались мне не без труда. Сапоги гулко ударили по наборному дубовому паркету. Остановившись вплотную, я протянул руку и мягко, но настойчиво приподнял ее за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза.

В ее темных, глубоких, по-настоящему петровских глазах мелькнуло смятение. Она привыкла к дистанции. Привыкла к тому, что государь-батька всегда где-то далеко: строит корабли, рубит головы, пишет законы или гневается.

– Оставь политесы, Анюта, – тихо произнес я, вглядываясь в ее тонкие, умные черты лица. – Что читаешь нынче? Всё французские романы или что потяжелее?

– Лейбница, батюшка… И записки по механике, что вы привезли, – чуть слышно ответила она. Губы ее дрогнули, но взгляд она не отвела.

Господи. Какая же она умница. И какую беспросветную, короткую судьбу уготовила ей реальная история. Выдать замуж за тщеславного голштинского герцога, отправить в продуваемый всеми ветрами Киль, чтобы она тосковала по родине и угасла там в двадцать лет от родильной горячки, произведя на свет будущего полоумного Петра III?

Ну уж нет. Пока я нахожусь в этом теле и правлю этой империей, такому не бывать.

Я вдруг усмехнулся и неожиданно для нее – да и для самого себя – шагнул еще ближе и крепко обнял.

Анна замерла. Оцепенела, словно птица, пойманная в силки. Жесткое сукно моего камзола царапнуло ее нежную щеку. Несколько долгих секунд она стояла, вытянувшись по стойке смирно, а затем вдруг робко, неуверенно подняла руки и обхватила меня в ответ. Ледяная корка дала трещину.

– Слушай меня внимательно, дочь, – проговорил я, глядя поверх ее аккуратно уложенных волос в высокое, заиндевевшее окно дворца. – Я знаю, что редко бываю ласков. Всё дела, суета, империя эта треклятая тянет жилы… Но ты должна знать одно.

Я отстранился, положив тяжелые ладони ей на хрупкие плечи, и заглянул прямо в расширившиеся от удивления глаза.

– Если не желаешь, то можешь за голштинца того не выходить. Твое счастье мне дороже. А мы и так Голштинию в кулаке держать станем. Ведаю я, – а я действительно это знал. – Что к Петру, внуку моему ты прикипела. Так и возьми над ним воспитание. Стань матерью ему. А голштинец… Пущай в России живет, коли что.

В ее глазах блеснули слезы. Для восемнадцатого века это были слова немыслимые, почти еретические. Дочь монарха – это высший сорт дипломатической валюты, инструмент большой игры. А тут – такие речи.

– Батюшка… Вы в своем уме ли? То есть… простите, государь, я не то хотела сказать… – она испуганно запнулась, прижав тонкие пальцы к губам, пораженная собственной дерзостью.

Я рассмеялся. Искренне, раскатисто, так, что звякнули подвески на канделябрах.

– В своем, Анюта. В кои-то веки – абсолютно в своем. А теперь ступай. И скажи своим учителям, чтобы добавили тебе в расписание политэкономию и географию. Моей Империи нужны не только послушные принцессы, но и умные советницы.

Она плавно присела в глубоком, безупречном реверансе. Но когда Анна подняла голову, на ее губах играла совершенно иная улыбка – живая, теплая и полная безграничной преданности.

Я коротко кивнул Анне, отпуская её, и стал собираться с духом. Пора было полноценно выходить к людям.

* * *

Петербург

29 января, 8 часов 20 минут

Гвардейские офицеры пили. Вернее, они пытались опохмелиться в полутемной, пропахшей кислым вином и табачным дымом зале полковой канцелярии, но делали это так неумело и нервно, что процесс стремительно перерастал в новую пьянку – еще более беспробудную и мрачную, чем накануне.

Именно что мрачную. Гвардия была растеряна. Буквально сегодня утром, стоя на плацу и слушая щедрые посулы светлейшего князя Меньшикова, эти люди в зеленых и синих мундирах чувствовали себя истинной властью. Они мнили, что преторианцы, янычары, те, кто решает судьбу престола огромной Империи.

Ведь кто они при Петре? Элита военная, но именно что военная, а нисколько не политическая. Не решает кому сидеть на троне. Власть опьяняет. Однажды поверив, что от тебя зависят судьбы, сложно после отказаться от такого тянущего за собой шлейф из пороков, чувства.

А еще деньги… Многие уже мысленно распределяли между собой поместья, золотые табакерки и новые чины, которые неминуемо должны были посыпаться на них, как из рога изобилия, едва Екатерина наденет корону. Бывшая никем, но ставшая императрицей Всероссийской должна понимать, что ее власть иллюзорна и нужно задобрить всех и каждого, кто добыл трон.

От власти, как правило не отказываются, если только ты уже ощутил ее сладкий, дурманящий аромат. Когда ты понял, что можно не быть безмолвным винтиком военной машины, слепо подчиняющимся приказам жесткого Государя, а можно самому стать вершителем судеб, лишь издали наблюдая за тем, кто именно будет греть трон.

А теперь этот карточный домик рухнул. Мертвый Император оказался жив. И он смотрел на них из окон дворца так, что кровь стыла в жилах.

– Нужно Александра Даниловича выручать… – вдруг прохрипел в повисшей тишине осипший голос поручика Антона Ивановича Манджарова.

Только что в зале стоял гул голосов и звон металлических кубков, но после этих слов установилась звенящая, зловещая тишина. Манджаров, бледный, с расстегнутым воротом рубахи, просто озвучил мысль, которая ядовитым облаком висела в спертом воздухе. То ли он был пьянее остальных, то ли просто оказался самым отчаянным, понимая, что взял от Меньшикова слишком много серебра, чтобы Государь оставил его в живых.

– Мы птенцы Петра! – взвился с места молодой подпоручик Павел Воронцов. Он с такой силой ударил своим медным кубком о дубовый стол, что рубиновое вино брызнуло на измазанную скатерть, словно кровь. Глаза юноши горели яростью. – Скотина! Ты измену Государю предлагаешь⁈

Манджаров тут же вскинулся, опрокинув тяжелый стул. Его рука хищно метнулась к поясу и недвусмысленно легла на эфес шпаги.

– Заткнись, щенок! – прорычал поручик, обнажая клинок на ладонь. – Петр при смерти! Нам глаза отводят! Если светлейшего в застенок бросят, завтра нас всех поодиночке Ушаков на дыбу утащит! Сказывали, что это он подставил всех. Он – зло. Светлейший в Полтавской битве решил… Он за отца был. Кто со мной, братцы⁈ Кто выручать Светлейшего?

– Не позволю! Сие супротив самого императора! – возражал поручик Воронцов.

Рядом с ним уже были некоторые офицеры. Причем цвет мундира не имел значения. А ведь семеновцы часто спорили с преображенцами.

– Государь всегда со Светлейшим. Не быть такого, что супротив его пойдет. Сам князь сказывал о том, – продолжал Манджаров.

Но даже он, даже в изрядном подпитье не решался сказать, что императора подменили, или в него бесы вселились. Вот только это и без слов понимали те, кто выступал на стороне Манджарова.

Зал раскололся надвое. С лязгом стали вылетать из ножен шпаги. Половина офицеров, те, у кого карманы оттягивало меньшиковское серебро, качнулась к Манджарову. Другие, верные присяге или просто напуганные до смерти воскрешением царя, сплотились вокруг молодого Воронцова. Воздух заискрил. Еще секунда – и зеленое сукно мундиров окрасится красным. Гвардия собиралась резать гвардию.

Двойные двери распахнулись с такой силой, что ударились о стены с пушечным грохотом.

– Шпаги в ножны! – Голос ударил по барабанным перепонкам, как раскат грома.

На пороге, в сопровождении десятка гренадеров с примкнутыми штыками, стоял секунд-майор Степан Салтыков – один из тех шести, что только что вышли из спальни Императора. Следом за ним в залу шагнул его товарищ, секунд-майор Алексей Мещерский. Их лица были бледными, но в глазах горела абсолютно непреклонная, холодная решимость людей, получивших приказ от самого Бога.

– Господа, я призываю вас к порядку! – процедил Салтыков, чеканя шаг. Он вошел прямо в центр зала, не обращая внимания на обнаженные клинки, направленные друг на друга.

– Майор! – крикнул Манджаров, не опуская шпаги. – Светлейшего арестовали! Нужно поднимать полки…

Салтыков даже не замедлил шага. Подойдя к Манджарову вплотную, он неуловимым, отработанным движением ударил тяжелой рукоятью плети поручику по запястью. Манджаров взвыл, шпага со звоном покатилась по половицам. В ту же секунду два гренадера заломили бунтовщику руки за спину.

– Светлейший вор арестован по личному приказу Государя Императора, – чеканя каждое слово, произнес Салтыков. В мертвой тишине его голос резонировал, как колокол. – Император жив, в твердом уме и гневен зело.

Салтыков обернулся к Мещерскому, и тот бросил на залитый вином стол два тяжелых, звенящих холщовых мешка. Мещерский развязал тесемки, и на стол водопадом хлынуло серебро.

– Серебро, что раздавал вам сегодня Меньшиков на площади, – это украденная им полковая казна, – громко, так, чтобы слышал каждый, объявил Салтыков, в точности повторяя слова Петра. – Это ваши деньги. Деньги за недопоставленное сукно и порох. Государь изъял их у казнокрада и возвращает вам.

Салтыков обвел тяжелым взглядом притихших офицеров. Тех, кто еще держался за эфесы, словно ветром сдуло – руки опустились, шпаги скользнули обратно в ножны.

– А теперь слушайте приказ Государя, – Салтыков выпрямился, и в этот момент в его фигуре проступила пугающая тень самого Петра. – Выступаем немедля. Патрули на каждый проспект, на каждый мост. Город взять под караул. Услышу хоть каплю сомнения или перешептывания – отправлю в Сибирь. В город призваны полки, Ладожский, Новгородский, иные. Так что… не хотите, кабы они гвардией названы были? Служите справно!

Майор сделал паузу и усмехнулся той самой жестокой усмешкой, которой наградил их четверть часа назад царь:

– Или, может, кто-то из вас думает, что на гвардию нет управы? Государь велел передать: кто нынче ослушается, завтра проснется офицером армейского пехотного полка. И никаких гвардейских привилеев. Все уяснили⁈

– Виват Государю Императору! – первым пришел в себя подпоручик Воронцов, вытягиваясь во фрунт.

– Виват! – нестройно, но с явным облегчением грянули остальные офицеры. Раскол был преодолен. Страх перед царским гневом и перспективой потерять гвардейские привилегии оказался сильнее любой жадности.

– Воронцов! – рявкнул Салтыков. – Берешь десяток и отводишь господина Манджарова в Тайную канцелярию. Передашь лично генералу Ушакову. Остальным – строить роты! Время пошло.

Гвардейская машина, скрипнув шестеренками и сбросив с себя пьяный дурман, наконец-то начала работать так, как ей и было предписано – безжалостно и точно.

Глава 11

Петербург.

29 января 1725 года, 18 часов 10 минут

Вопросов было море, и каждый второй – расстрельный, но один, самый шкурный, бил наотмашь, лишая сна и покоя. Мое здоровье. В прошлой жизни я привык, что любая инфекция сдается под натиском курса антибиотиков за пару сотен рублей. Здесь же я был заперт в теле титана, которое гнило изнутри, и медицина восемнадцатого века могла предложить мне разве что молитву да кровопускание. Так себе спасение. Вот только подобные мысли даже мне, императору не стоит говорить вслух.

Оставаться «овощем»? Стать живым памятником самому себе, пока свищи и воспаление дожирают плоть? Нет, такая перспектива меня не прельщала.

В голову лезли идеи, которые любому здешнему лекарю показались бы безумством, а человеку из будущего – жестом отчаяния. Плесень. Обычная зеленая дрянь на корке ржаного хлеба. Я помнил из школьного курса, что пенициллин выжали из грибков, но как соблюсти технологию в условиях заиндевевшего Петербурга 1725 года?

А никак! Синтеза не получится.

«Буду тупо экспериментировать», – решил я. Когда на кону стоит не просто жизнь, а способность быть мужчиной и самодержцем, брезгливость отправляется в топку.

Я отдал распоряжение разыскать самый черствый, заплесневелый хлеб. Слуги косились со страхом, шептались по углам – государь, мол, совсем умом тронулся, скверну жрать велит. А я лихорадочно перебирал в памяти обрывки знаний: малиновые косточки – там салицилаты, природный аспирин; соленые огурцы – молочная кислота, пробиотики… Слабая замена современным людям из XXI века препаратам, но это было лучше, чем ничего.

А еще капуста вытягивает гной… Буду пробовать все средства, ну и организм свой наполнять витаминами, а так же питаться нужно продуктами для повышения гемоглобина.

К полудню следующего дня, едва отогнав от себя секретарей с ворохом «государственных нужд», я занялся самолечением. Зрелище было то еще: император Всероссийский, запершись в опочивальне, сосредоточенно мазал пахучими составами свои самые интимные места. Туда, где багровел след от прокола и торчал самодельный катетер, я не подпускал никого. Боль была тупой, изматывающей, она сидела где-то в глубине таза, напоминая о себе при каждом вдохе.

Резкий, бесцеремонный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Застали врасплох на самом пикантном моменте.

– Чтобы пусто вам было, черти, – выругался я.

Но не сразу дозволил войти. Закончил самые сложные запланированные процедуры, только потом позволил войти, не особо заботясь, как выглядел и что «проветривал», ну или «выгуливал» некоторые царственные места моего тела.

На пороге возник Андрей Иванович Остерман. Мой вроде бы как верный, но уж что без сомнений, что он приторно-вежливый секретарь. Часто сосредоточенный и безэмоциональный, на этот раз он выглядел так, будто за ним гнались все черти ада.

– Что тебе⁈ – рявкнул я, успевая прикрыться пологом. Злость закипела мгновенно – интимность момента была грубо растоптана.

Остерман даже не поклонился. Лицо его было серым, губы дрожали.

– Да… Петр Толстой сбежал, – выпалил он, забыв про все свои дипломатические экивоки.

Мир вокруг меня на мгновение замер.

– Ты же… уда гангренная… – слова давались с трудом. – Твои люди… его охраняли! Ты отвечал за него!

Я начал подниматься с кровати, судорожно натягивая порты. Но стоило мне встать на ноги, как реальность поплыла. Перед глазами нахлынула багровая пелена, звуки города за окном превратились в монотонный гул. В челюсти появился странный зуд, зубы начали выбивать дробь, а руки… руки налились такой тяжестью, словно в вены залили расплавленный свинец.

Я кожей почувствовал: это оно. Не просто гнев, а та самая легендарная «падучая» или приступ ярости Петра, о котором писали историки. Неведомая, древняя сила вскипела в этом огромном теле, вытесняя мой разум. Я еще понимал, что происходит, но уже не владел собой. Мои мышцы жили своей жизнью, подчиняясь инстинкту разрушения.

– Бам!

Удар вышел страшным. Огромный кулак Петра – не мой, его – привыкший гнуть подковы и рубить мачты, врезался в лицо Остермана. Дипломата снесло, как пушинку. Он пролетел через пол-комнаты, выбивая паркетную крошку, проскользил задом о паркет, и с глухим стуком вписался головой в ножку массивного стола.

Я рухнул на край кровати. Легкие горели.

– Вдох… выдох… – командовал я себе, пытаясь нащупать остатки сознания.

Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица в клетке. Икроножную мышцу на левой ноге скрутило судорогой так, что я едва не взвыл. Боль внизу живота, потревоженная резким движением, вспыхнула с новой силой.

– Андрей Иванович… – просипел я сквозь стиснутые зубы, глядя на распластанное тело секретаря. – Подай… с того стола… лекарство.

Остерман, пошатываясь и прижимая руку к разбитому лицу, начал медленно подниматься. В его глазах не было обиды – только первобытный ужас перед зверем, который только что едва его не убил.

Я схватил склянку с валерианой и пустырником, которую приготовил заранее, и жадно присосался к горлышку. Горькая, противная жидкость обожгла горло.

Самоубеждение это было или реальное действие трав, но туман начал рассеиваться. Судорога отпустила ногу, оставив лишь ноющую боль. Я сидел, согбенный, тяжело дыша, и понимал: мне досталась не просто корона и больное тело оборотня. Может вот от таких людей и пошли суеверия про оборотней?

Мне достался демон, который сидит внутри этого великана, и усмирять его придется каждый божий день. Иначе я разрушу эту империю раньше, чем успею её спасти.

Я медленно опустил пустую склянку на стол. Гул в ушах стих, оставив после себя лишь звонкую, ледяную пустоту. Победа. Маленькая, незаметная для истории, но грандиозная для меня – я не просто подавил приступ, я удержал штурвал своего разума, когда его едва не сорвало штормом чужой, мертвой ярости. Почти… Ухо Остермана быстро наливалось даже не краснотой, а синевой, становилось огромным. Чебурашка… Чебурмен.

– Как так получилось, что та тварь сбежала? – спросил я. Мой голос прозвучал на удивление ровно.

Никакого рыка, никакой пены у рта. Обычный деловой тон человека, который обнаружил недостачу при инвентаризации.

Остерман, прижимая платок к уху, выпрямился. Его глаза, обычно скользкие и расчетливые, сейчас горели непривычным, почти человеческим огнем.

– Государь, ваше императорское величество… – он запнулся, оценивая мой тон. – Прибыли неизвестные к дому Толстого. Люди со стороны. Похожи то ли на наемных бойцов, то ли на лесных бандитов, а иные – вылитые малоросские гайдуки. Действовали слаженно, как по часам лучших голландских мастеров. Троих моих людей убили на месте. Опытных людей, государь. Тех, кто со мной огонь и воду прошел.

Я внимательно смотрел на него. Андрей Иванович не просто докладывал о провале – он скорбел. Но как опытный аудитор, я видел за этой скорбью не столько верность павшим, сколько страх перед потерей ресурсов. В его мире люди были инструментами. Потерять трех «универсальных исполнителей» в условиях назревающего переворота – это как потерять три ферзя в шахматной партии, где на доске остались одни пешки. Хотя… разве в будущем люди не инструменты, не ресурсы? Время течет, технологии меняются. Люди и отношение к ним – нет.

«Предательство», – мелькнула холодная мысль. В моем прошлом бизнесе такие «случайные» налеты на закрытые объекты всегда имели одну причину: инсайд. О месте, где держали Толстого, знал крайне узкий круг. Если туда пришли «гайдуки», значит, им нарисовали карту и выдали расписание смен караула.

– Остались ли у тебя еще люди, Андрей Иванович? – спросил я, и в моем голосе проскользнула почти жизнерадостная нотка.

Остерман вздрогнул. Его поразила не суть вопроса, а моя реакция. Император только что едва не размозжил ему голову, а теперь вел себя так, будто мы обсуждаем закупку пеньки.

– Дозвольте, ваше величество, провести следствие, кто мог сие сделать, – решительно проговорил он, и в его голосе лязгнула сталь.

Я не спешил с ответом. Более всего, из узкого списка посвященных в дело об аресте Толстого, попадает под подозрение Андрей Иванович Ушаков. Он уже назначен начальником Тайной канцелярии. Человек-тень. Тот, кто знает всё о каждом, но о ком не знает никто. Ну так все это представляется.

В моей практике кризис-менеджмента кадровый вопрос всегда был самым болезненным. Математика – жестокая сука, она не знает морали. Если твой финансовый директор – законченный мерзавец, который крадет скрепки и спит с секретаршами, но при этом филигранно выводит компанию из-под налоговой проверки и знает, где зарыты все «собаки» конкурентов – ты его не уволишь. По крайней мере, пока не вырастишь замену.

Об этом я думал, и не только сейчас. Круто взялся… Это как пилить большой сук, на котором сидишь. Понятно, что он гнилой и даже неумолимо становится трухлявым. Но пока ветка держит вес неразумного лесоруба. И ее нужно отпилить, спасая все остальное дерево, но только лишь когда переберешься на другую, прочную опору.

С кем я останусь, если сейчас начну рубить головы старой элите? Если отправлю на плаху всех «птенцов гнезда Петрова» за их воровство и предательства? Я останусь один в пустом дворце, а империя развалится на лоскуты прежде, чем чернила на указах высохнут.

– Ушаков мне нужен, – наконец произнес я, глядя в окно на серый петербургский рассвет. – Он тоже всегда действует тихой сапой, как и ты…

– Государь, я ничего не говорил о нем, – сказал Остерман.

Я резко повернулся и впился взглядом в глаза Остермана. Тот не отвел взора, лишь вытянулся во фрунт. Он и сам прежде всего подозревал Ушакова. И, как я понял по реакции, жаждал мести.

– Собери мне на него всё, что только можно. Оформи на бумагах. Факты, связи, счета, расписки, если найдешь. И вот что, Андрей Иванович… если не хочешь, чтобы твой язык украсил стену Петропавловки – держи рот на замке. Об этом разговоре – ни звука. Никому, – жестко говорил я.

– И забудь, Андрей Иванович, – отрезал я, чувствуя, как внутри разливается холодная уверенность. – Времена, когда меня нужно было «прижимать к груди» Катьки, дабы я не входил в Гнев, закончились. Теперь я сам буду решать, когда мне падать, а когда – подниматься. Работай! Уйди и призови мне служанку. После я позову тебя новые указы писать. Еще раз за кого просить станешь… потом за тебя просить будут.

Когда дверь за ним закрылась, я тяжело выдохнул и прикрыл глаза. «Бывшая супруга». Екатерина. Марта Скавронская. Женщина, которая еще вчера должна была взойти на престол в ходе первого из череды дворцовых переворотов. Ну уж нет. В этом аудите будет только один генеральный директор. И его имя – Петр. Единственный и Великий. Величие только желательно подтвердить. И чтобы ни у кого из историков в будущем не было шансов доказать обратное.

– Ваше величество, – в мои покои вошли сразу трое служанок.

– Остерман! Отчего Авдотью не призвал?

Бывший у входных дверях, Андрей Иванович пробормотал что-то не внятное, про то, что знать не знает, кто такая Авдотья. Ну и что-то еще.

– Все, заходи! Готов я к работе, – сказал я, успев одеться за время отсутствия Остермана. – Катьку из дворца никуда не выпускать!

«Мало ли… вдруг не справлюсь с собой», – мысленно подумал я. – «Пусть тогда успокоит.»

Память реципиента тут же накидала мне немало ярких образов, когда подобное случалось. Да и знания из истории подсказывали практически то же самое. Не врали историки, когда говорили, что Екатерина Алексеевна, та самая жёнушка, которая искренне считает, что я выпил у неё галлоны крови, – она и была способна успокоить меня при любом кризисе.

Катька словно бы убаюкивала меня своим голосом. А её огромная грудь становилась мягкой подушкой, я засыпал. И пробуждался совсем другим человеком – спокойным, уравновешенным, способным принимать взвешенные решения.

Ну а Меньшиков был из тех, кто не боялся моего гнева, кто привык получать по своей мордасе, когда у меня начинался приступ, но который умел хотя бы оградить меня от серьёзнейших преступлений. Ведь в таком состоянии я мог убить…

– Как видишь, я справился, – сказал я, а потом недвусмысленно посмотрел на стоящий неподалёку стол, о который я ударил головой Остермана, носить за которым ему придётся этой же головой работать. – А нынче нам нужно собрать все сведения об империи.

Остерман кивнул с предельно серьезным видом. В этот момент мы были с ним одной крови – два бюрократа, планирующие сложную партию против невидимого противника. Но затем он замялся, его взгляд стал просящим, почти испуганным.

– Говори уже, что хотел, – разрешил я, возвращаясь к кровати. – Ты же не только с вестями плохими, или без просьб? Да и не токмо дабы Ушакова изучать. Чай такое положение думал для себя использовать?

А как же! Император по-любому должен был оценить, что Остерман лишился своих людей. Появится чувство признательности. Ну и можно просить, что хочешь. И подобный подход никак не исключает того, что он действительно скорбел по своим людям.

Боль внизу живота снова начала пульсировать, напоминая, что я всё еще смертен и очень болен. Когда уже это закончится? Жить в постоянном ожидании всплеска боли.