Текст книги "Игра света (ЛП)"
Автор книги: Дебра Доксер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
– Значит, ты бы не стал этого делать. Я обнаружила что-то, чего ты боишься, и теперь ты не хочешь отвечать.
Я с самодовольным видом уставилась на него.
– Ладно. – Он вздохнул и драматично закатил глаза. Я не могла перестать хихикать от того, как смогла выкрутиться.
– Я один из выживших или типа того? – спросил он. – В смысле, может, мне кто-то заплатил, чтобы я съел лягушачьи лапы? (Прим: имеется ввиду американское реалити-шоу «Выживший» на канале CBS, аналог шоу «Последний герой»).
– Нет. Для «Выжившего» лягушки – это слишком скучно. – Я ждала ответа, но он просто смотрел на воду. Ощущая свою победу, я заправила волосы за уши и улыбнулась, глядя на него. – Твое молчание я принимаю за ответ «нет». Очко в мою пользу.
Он ответил возмущенно:
– У меня была домашняя лягушка, ясно? Его звали Фред. Это как если бы ты спросила у меня, смог бы я съесть Фреда.
Я взорвалась от смеха, гадая, говорил ли он правду.
– Ты бы съела лягушачью лапу? – спросил он.
Я скривилась.
– Ни в коем случае. Так что, я победила?
– Ты получила свое очко, но игра еще не окончена, – проворчал он. Я знала, он просто делал вид, что не умеет проигрывать. Его губы были плотно сжаты, будто он сдерживал улыбку. – В следующий раз я загадаю что-нибудь такое, на что ты никогда не осмелишься.
– Удачи, – я подмигнула ему.
После этого дня я постоянно думала о том, что он собирался мне загадать. Но все это было бессмысленно, потому что наступили холодные месяцы, и мы со Спенсером не общались вообще. Это была суровая зима. Никто особо не выбирался на улицу, и папа настоял на том, чтобы отвозить нас с Эммой в школу и забирать после занятий, когда температура опускалась до тридцати градусов, но я слышала мелькавшее в разговорах Эммы имя Спенсера, когда она в своей комнате разговаривала по телефону. Как я поняла, Эмма переключилась на Тайлера, более взрослого парня, с которым она однажды познакомилась в кафетерии, и я услышала намного больше, чем мне хотелось, о том, чем они занимались в подсобке для уборщиков. Спенсер, очевидно, стал старой новостью. Новостью, о которой не стоило больше говорить.
Переживая за Спенсера, я каждый вечер поглядывала на его дом, подмечая, когда свет в его комнате был включен, а когда нет. Мне хотелось узнать его распорядок дня. Он поздно ложился спать, уже за полночь. Затем рано утром я видела, как он проходил мимо нашего дома вниз по улице, стойко перенося холод в лыжной шапке и черном шерстяном пальто, выгуливая Астро или направляясь в школу. Несколько раз я порывалась подбежать к нему, но никогда не решалась на это, понимая, что он, скорее всего, сразу поймет, под каким бы предлогом я ни подошла, он будет выдуманным.
Имя его дяди продолжало доноситься из кухни, когда мы с Эммой, как предполагалось, должны были уже спать. Вслед за ним шли красочные выражения. Мой отец иногда сквернословил, но я и не подозревала, насколько много, пока однажды не подслушала разговор о Джексоне Пирсе.
К тому времени, как наступила весна, мы все уже с ума посходили в вынужденной изоляции. В первый же день, как стих ветер, а температура приблизилась к норме, я выбежала из дома и направилась к дюнам, ожидая его там. Я повалилась на холодный сырой песок, наблюдая за дорогой. Но Спенсер не появился ни в тот день, ни в другой из последовавших за этим теплых дней.
Моей первой реакцией был страх за него, но потом, наконец, Эмма упомянула о нем в телефонном разговоре, сплетничая о том, что Спенсер порвал со своей летней подружкой и пригласил на свидание Хизер, которая была выпускницей. Несмотря на свои отношения с Тайлером, она говорила о том, как было зла, что Спенсер был снова свободен, а она упустила этот шанс.
Кроме этого, у нас с Эммой было еще кое-что общее. Когда в тот день я завалилась на свою кровать, то подумала о том, что если Спенсер приглашал на свидания девушек, значит, с ним все было в порядке. Я была сбита с толку от своих ощущений, я то страдала, то чувствовала облегчение. Я надеялась, что это был знак того, что у него дома все стало лучше. Может, поэтому я и не видела его. Если в его жизни все наладилось, у него больше не было причин приходить к дюнам поговорить со мной. Но если мы были настоящими друзьями, он должен был, по крайней мере, один раз появиться там, чтобы поговорить со мной, зная, что я переживаю за него.
Когда я об этом подумала, то поняла, что не слышала о Спенсере ничего, кроме слухов. Поэтому я, как жалкая неудачница, продолжала выискивать его каждый день, понимая, что сразу же прощу его, как только он появится. Я даже представляла извинения и сожаление, которые будут исходить от него. У него было много домашних заданий. У него появилась работа. Его новой подружке не нравилось, что он общался со мной.
Последнее мне даже нравилось. Мне нравилась сама мысль о том, что его подружка могла ревновать его к нашей дружбе. Мое воображение работало сверх меры, выдумывая ему оправдания, я старалась не замечать той боли, которая, как я знала, была бессмысленной. На самом деле, Спенсер не обязан был ничего мне объяснять. Он вообще ничем не был мне обязан.
Глава 10
День перед расставанием
(Примеч.: «День перед расставанием» работа художника Йосефа И́сраэлса или Израэльса. Голландский жанровый живописец, глава реалистической Гаагской школы живописи. Родился 24 января 1824 года. С раннего детства он обнаруживал большое художественное и музыкальное дарование. Работая у отца в меняльной лавке, Йосеф Исраэлс в свободное время копировал гравюры и писал красками под руководством Ван-Бюиса и Ван-Вихерена)
– Ты бы смогла прогулять школу, Сара Улыбашка?
Этот вопрос задал Спенсер, когда выступил из-за кустарника, который отделял передний двор дома в двух кварталах от школы. Райли всю неделю лежала дома с бронхитом, и я снова ходила в школу одна.
Мои глаза стали похожи на два блюдца. Я так давно его не видела, сердцебиение усиливалось, внутри все сжалось, ведь он так хорошо выглядел в своей черной шапочке и протертых джинсах. У меня заняло несколько секунд, чтобы вновь прийти в себя и упереть руки в бедра, склонив голову набок, глядя на него.
Сохраняй спокойствие. Не показывай ему, как тебе больно. Не веди себя как полная дура.
– Зависит от обстоятельств, – смогла выговорить я.
– От каких?
– Например, чем бы я занялась вместо уроков.
Я всегда думала, что никогда не буду прогуливать школу, но если бы он сейчас предложил, я бы согласилась. И в то же время, я сама себя немного ненавидела за это, потому что он пропал на месяцы, не сказав ни единого слова, и мне хотелось злиться на него за это. Но я не злилась. Я была слишком рада видеть его.
Он сложил руки на груди и посмотрел на меня сверху вниз с озорной ухмылкой.
– Что если бы у тебя была возможность попасть в определенное место, где находятся вещи, которые ты любишь больше всего на свете?
Я прищурилась, раздумывая. Вещи, которые я любила больше всего на свете?
Спенсер покачал головой так, будто я была самым глупым человеком на земле.
– Из тебя бы вышел отстойный детектив. Я говорю о картинах. Место, где выставляются картины.
От одной только мысли об этом мои глаза расширились, а лицо засветилось яркой улыбкой. Фигня «сохраняй-спокойствие» совсем не работала.
Он засмеялся.
– Ты бы смогла прогулять школу, чтобы сходить в музей изобразительного искусства в Бостоне, Сара?
Я заколебалась. Что-то в его поведении наводило меня на мысль, что это вопрос задан не просто ради игры.
– Это еще один гипотетический вопрос из серии смогу ли я?
– Не обязательно. У меня с собой достаточно денег на проезд в автобусе для нас двоих, если ты захочешь поехать со мной.
Я с изумлением уставилась на него.
– Прогулять школу и поехать с тобой в Бостон? Сегодня? Ты серьезно?
Губы Спенсера вытянулись в жесткую линию.
– Для тебя это чересчур, да? Слишком плохо для такой хорошей девочки, как ты, да?
Его тон ни с того ни с сего стал весьма серьезным. Было такое чувство, что он хотел тем самым обидеть меня.
Затем он наклонился ближе ко мне и сказал:
– Слабо?
Он победил. Это были те самые волшебные слова.
– Я бы поехала. Прямо сейчас, – сказала я спокойно, удивив его. Он понятия не имел, как часто Эмма на слабо заставляла меня делать разные сумасшедшие вещи, и я гордилась собой, что никогда не отвечала «нет».
Он смотрел на меня так, будто раздумывал над тем, была ли я честна. Я уже начала волноваться, что он передумает, когда его темные карие глаза посмотрели прямо в мои.
– Тогда, пошли, – сказал он. Он снова наклонился ко мне и добавил: – Прямо сейчас.
Затем он взял мою руку, чего не делал никогда прежде, и я почувствовала, как снова в него влюбилась, прямо здесь на тротуаре, в двух кварталах от школы, которую сегодня я не собиралась посещать. Пока мы шли полторы мили по городу, а потом поймали автобус, который мог довести нас до Южного вокзала Бостона, все мое внимание было сосредоточено на том месте, где соединялись наши руки.
Дорога заняла полтора часа, все это время я сидела прямо рядом со Спенсером. Пока за окном в тумане мелькали деревья, мои внутренности превращались в желе. Я была со Спенсером. Вау! Но я прогуляла школу, и мои родители будут в ярости, когда узнают об этом. А вот это совсем не вау. Полная противоположность вау.
Но несмотря ни на какие наказания, это того стоило, потому что, не считая урагана из внутренностей в моем животе, я никогда еще не была так взволнована и счастлива, как в этот момент. Спенсер пригласил меня погулять с ним наедине. Сегодня он хотел быть со мной. И мы направляемся в город, прочь от Си-Порта, чтобы провести весь день вместе. Я ощущала себя такой взрослой, я была с парнем, с которым хотела быть каждая девчонка. Но он был со мной, и он не был таким, как все о нем думали. Я знала его таким, каким не знал никто. Сейчас, мне бы позавидовала любая девчонка.
– Ты никогда раньше не была в музее, да? – спросил он, переключая мое внимание от его отражения в окне к нему настоящему, сидящему рядом со мной во всей своей сводящей с ума красе.
Я покачала головой.
– Мой папа сто раз обещал свозить меня туда, но всегда что-то мешало этому.
– Я был там много раз, – сказал он невозмутимо.
– Ты был? – Почему-то меня это удивило. Он выглядел слишком крутым, чтобы заниматься чем-то таким занудным, как походы по музеям.
Он кивнул, откидывая волосы назад со лба.
– Мама водила меня туда. Ей нравилось проводить там время.
– Твоей маме нравилось искусство? – спросила я, поворачиваясь лицом и всем телом к нему, думая при этом о том, почему он никогда прежде не упоминал об этом.
– Ага, – сказал он мягко с полуулыбкой на губах. – Ей очень нравилась одна картина на втором этаже. Она висит прямо напротив скамейки, и мы садились вдвоем туда и разглядывали ее. Не знаю, почему она ей так нравилась. На самом деле, картина из рода депрессивных. На ней изображена женщина, сидящая напротив девочки, возможно, она ее мать, я точно не знаю. Женщина плачет, потому что должна попрощаться с ней, а девочке на картине насрать. Ее лицо спокойное, и она обводит взглядом комнату. Ей вообще плевать на то, что эта женщина ревет.
Спенсер несколько раз моргнул и прочистил горло.
– Думаю, моя мама знала, что умрет, – сказал он, его взгляд опустился вниз на руки, зажатые между колен. – Хотя она никогда не говорила мне этого. Она всегда говорила, что в порядке.
Его челюсти были крепко сжаты, пока я сидела, едва дыша, слушая его рассказ и понимая, что он доверял мне кое-что очень важное для него.
– Я продолжаю вспоминать эту девочку на картине, размышляя над тем, а что думала об этом моя мама. – Он откинулся на спинку сиденья, но продолжать удерживать взгляд на своих руках. – Может, на этой картине она видела нас. Может, она думала, что мне будет плевать, когда ее не станет, может, именно это заставляло ее всматриваться в картину так подолгу. Может, она боялась, что я не стал бы скучать по ней.
– Нет, Спенсер, – сказала я, положив свою ладонь на его руку.
Он зажмурился.
– Почему я не спросил ее об этом? Мы столько раз смотрели вмести на эту картину, и я ни разу не задал ей ни одного чертового вопроса об этом. Думаю, я просто боялся спрашивать. – Он прижал руки к телу, тем самым отталкивая мою ладонь. – В любом случае, – продолжил он, теперь его голос звучал неестественно жизнерадостно, – Я покажу тебе ее. Ты увидишь, что я имею в виду.
Глядя на свою руку, зависшую в воздухе в том месте, где еще недавно была его рука, я опустилась ниже на сиденье, пытаясь не обижаться на его отталкивания и напряжение в его поведении. Я думала о том, от чего могла умереть его мама, и почему она не могла быть с ним откровенной. Но все это не имело значения. Она все еще была мертва, и ему от этого было так больно.
Именно в тот момент я и поняла, что, скорее всего, мы отправились в музей, потому что он этого хотел, а не потому, что я любила музеи больше всего на свете. Он захотел снова увидеть эту картину. Я тоже безумно хотела ее увидеть. А что, если его мама на самом деле знала, что умирает? Я почувствовала злость на эту женщину, которую никогда не встречала. Я вспомнила о том, что сказала Райли в тот первый раз, когда мы все вместе шли в школу, о том, что его родители не оставили никаких сбережений. Если Джексон Пирс был их самым близким родственником, они должны были знать, что будет со Спенсером, если их обоих не станет. Они должны были лучше позаботиться о его будущем.
Когда мы приехали на Южный Вокзал, Спенсер уже знал, какой именно поезд доставит нас к музею. Поэтому мы сели на поезд красной линии, потом пересели на зеленую линию, направляясь к Северо-Западному Университету. Не считая того, что я никогда прежде не прогуливала школу, я также никогда не была в метро. Я была в Бостоне всего несколько раз, и каждый раз мои родители умудрялись заблудиться, колеся по округе на нашей машине, пытаясь отыскать правильный путь в этих узких улочках с односторонним движением.
Остановка метро находилась прямо напротив музея. Мы даже не успели зайти внутрь, а я меня уже потрясло это строение своими огромными столбами и скульптурами, выстроившимися в ряд напротив центрального входа. Как только мы прошли через центральный вход, я отметила, что там было необычно тихо, каждый звук рассеивался под высокими потолками. Внутри здания архитектура представляла собой сложное сочетание старого и нового стилей с множеством арок и окон. Мое тело дрожало от волнения, пока мы шли по длинному коридору, на стенах которого были развешены огромные картины.
Когда я отстала, чтобы получше рассмотреть их, Спенсер сказал:
– Мы вернемся сюда и все рассмотрим. Обещаю. Сначала я хочу отвести тебя наверх.
Казалось, он так стремился попасть туда, что я заставила себя оторваться от картины, которую рассматривала, и поспешить следом за ним, когда он стал взбираться вверх по белым мраморным ступеням к тому месту, которое явно хранило для него определенные воспоминания.
Я наблюдала за тем, как он пронесся по коридору, а потом замедлился, идя более медленно, когда достиг маленькой ниши. Я решила, что, должно быть, там находилась та картина, потому что он медленно двинулся вперед, его взгляд был прикован к картине в позолоченной раме, которая была практически полностью скрыта от меня, стоящей за его спиной. Когда он шагнул ближе к красному канату, я встала рядом с ним. Он попытался отвернуться от меня, но я заметила, что в его глазах стояли слезы. Пока не присела на скамейку, я, на самом деле, практически не смотрела на картину. Как только села, я смело протянула ему руку.
Он резко выдохнул, когда увидел мой жест. Его напряженные плечи расслабились, когда он вложил свою руку в мою и сел рядом со мной. Я сжала его пальцы и, наконец, обратила свое внимание на картину на стене. Под ней висела маленькая позолоченная табличка. На ней была надпись «ДЕНЬ ПЕРЕД РАССТАВАНИЕМ, Йосеф Исраэлс».
Сначала, я увидела в этой картине тьму. Весь задний план был черным, но две одинокие фигуры будто были освещены. Спенсер был прав. Женщина выглядела расстроенной предстоящим расставанием со своим ребенком, сидевшая напротив девочка безучастно смотрела прямо перед собой. Но я не видела того, что видел он, и, к сожалению, я догадывалась, почему его мама не рассказала ему о том, что была больна. Спенсер ошибался.
– Мать ведет себя самоотверженно, – сказала я. – Девочка не знает, что должно произойти. Женщина не сказала ей, чтобы уберечь ее от страданий. Она не хотела ее расстраивать, потому что любила ее, именно так и поступают матери. Они делают то, что, как они думают, будет лучше для их детей.
Сидя рядом со мной, Спенсер молчал, только смотрел, не отрываясь, на картину. Я понятия не имела, что происходило в его голове, пока он не спросил:
– Думаешь, это то, что она чувствовала? Даже если она никогда этого не показывала? – Он указал пальцем на женщину.
Только потому, что я называла себя художницей, не значило, что я была экспертом по живописи, и я не знала, что думать о том, что, возможно, мама Спенсера знала о своей смерти и не подготовила его к этому. Но я понимала то, что видела, и хотела, чтобы он тоже это понял.
– Может, она скрывала это от тебя, потому что хотела защитить. Она держала это внутри себя, скрывала свои чувства. Она любила тебя и знала, что ты любил ее. Я вижу, как сильно ты ее любил, поэтому и она тоже это видела.
Он беспокойно заерзал на скамейке.
– Но мы никогда не узнаем, что она думала на самом деле, потому что ее больше нет, и она ничего мне не сказала. Теперь она ничего не чувствует, и именно я тот, кто это поглощает. Но, может, я не такой сильный, какой была она, и именно меня все это поглощает. – Спенсер развернулся и направил свой взгляд прямо на меня. – Это, черт возьми, нечестно.
Я не могла пошевелиться, пока его слова врезались в меня. Он резко встал и направился в сторону лестницы. Но я не пошла следом за ним. Он позволил мне мельком увидеть ту тьму, в которой находился сам каждый день, и я не знала, что с этим делать или как сделать все это для него немного лучше. В глубине души я понимала, что не в состоянии сделать для него что-то лучше. Это было самым худшим чувством, которое я когда-либо испытывала.
Когда, спустя некоторое время, я, наконец, догнала Спенсера, он практически полностью оправился от произошедшего, будто дернул рубильник и включил свет, и вот появился счастливый Спенсер. Он показывал мне картины Ван Гога и Рембрандта. Также мы посмотрели работы Клода Моне.
После этого мы прошлись по комнате с настоящими мумиями и артефактами из Египта. Спенсер даже попытался напугать меня, пока я всматривалась в лицо мумии. Он подкрался ко мне и ткнул меня в бок, заставив завизжать, поскольку я уже была напугана полыми глазницами мумии. Потом он смеялся, когда ко мне подошел охранник музея и провел мне лекцию об уважении к артефактам. Но я едва могла выдавить из себя улыбку. Спенсер хорошо притворялся, что у него отличное настроение. А я не могла притворяться, что не понимала этого. Все, что я знала, – каждый раз, когда он улыбался, был напоказ.
Поглощенный. Вот как он себя ощущал. Поглощенным скорбью.
Поездка на автобусе обратно домой прошла в тишине. Спенсер казался истощенным, я чувствовала себя точно так же. Мы вернулись домой как раз после окончания занятий в школе. Когда Спенсер оставил меня на углу пересечения двух наших улиц, впервые за этот день я запережевала о том, с чем мне придется столкнуться, когда я пересеку порог своего дома.
Но ничего не произошло. Очевидно, моим родителям из школы не звонили. Они ничего не знали о дне, который произвел на меня неизгладимое впечатление. Этот день я не смогу забыть никогда.
Глава 11
Внезапный рой крылатых существ, пролетевших мимо нее
(Примеч.: работа художника Артура Рэкема.
Английский иллюстратор, представитель викторианской сказочной живописи)
Следующее утро началось с ворчания папы по поводу того, что ему придется целый день патрулировать центр города. Он был одет в свою синюю униформу, но оставил расстегнутой верхнюю пуговицу на рубашке.
– У нас больше нет весны, – сказал он нам за завтраком. – Мы перескочили от разгребания снега прямо в самое пекло. Что случилось с весной?
– Так происходит всегда, – ответила моя мама. – И каждый год ты жалуешься по этому поводу.
После обеда ожидалась аномальная жара, около 90 градусов, чего никогда раньше не было в апреле месяце, а папе придется находиться в этом пекле в своей униформе с длинными рукавами и, скорее всего, в том уродливом ярко-желтом жилете.
Практически весь завтрак я скрывала свои зевки, потому что прошлой ночью едва ли спала, думая о музее и обо всем том, что сказал мне Спенсер. Внутри него жила тьма, и я понимала, что мне нужно было об этом поговорить с кем-нибудь. Если я не могла помочь Спенсеру, возможно, кто-то другой мог ему помочь.
Я набиралась смелости, чтобы рассказать своим родителям о том, что дядя Спенсера бил его. Я практически сказала это, когда увидела, как папа начал вставать из-за стола. Но в этот момент в кухню ворвалась взволнованная Эмма. На ней были самые короткие шорты, которые мне доводилось видеть, и у мамы с папой случился шок от того, как много голой кожи ног она выставила напоказ, но они смолчали. В последнее время Эмма приносила и так немало неприятностей. Они понимала, что если скажут ей что-то или попросят переодеться, она просто взорвется на них, а по ним было видно, что не было ни малейшего желания сегодня с этим разбираться.
Наспех покончив со своим завтраком, чтобы успеть выйти вместе с папой, я пыталась начать с ним этот разговор, но он был рассеянным, на самом деле он и не слушал меня, а снаружи меня уже поджидала Райли. Папа помахал нам на прощание из окна своей полицейской машины, и всю дорогу до школы я прокручивала в голове все то, о чем хотела ему сказать. Вечером я собиралась рассказать им о том, что произошло со Спенсером. Я больше не могла молчать, даже если Спенсер из-за этого начнет меня ненавидеть. Он нуждался в помощи. Ему некому было помочь. Кроме меня.
Из-за невероятно высокой температуры невозможно было находиться в школе. Всем хотелось вырваться из разогретого строения. Учителя не знали, как сдержать студентов. Когда наконец-то прозвенел звонок с последнего урока, мы все рванули на улицу, как ракеты в космос. Я, конечно же, побежала на пляж. Он был забит людьми, выставляющими напоказ свои купальники и бледную после зимы кожу, но Спенсера среди них видно не было. Я была удивлена этому так же, как и толпе здесь в такое время дня.
Вернувшись домой, я расположилась на заднем дворе и принялась за домашние задания, греясь на солнышке, радуясь, что освободилась от курток и свитеров, которые мне приходилось носить месяцами. Я только закончила свое задание по алгебре, когда услышала, как папа позвонил в дверной звонок. Открыв пошире заднюю дверь, я склонила голову, прислушиваясь.
– Он проехал на красный свет. Поэтому я остановил его и выписал штраф, как сделал бы любому другому в таком случае.
Я заглянула внутрь и мельком увидела папу, пока он вышагивал между гостиной и спальней, он размахивал руками, и при этом его лицо было ярко красным.
– Том сказал мне порвать этот талон. Можешь поверить в это дерьмо? Пирс не может получить даже долбанный штраф в этом городе.
– Ты должен успокоиться, Сэм. – Мама положила ладонь на его руку, но он стряхнул ее. – Послушай меня, – сказала она, – Я просила тебя оставить это. Тебе не стоило угрожать ему на прошлой неделе, и если Том сказал порвать талон, так просто сделай это. Я не хочу никаких проблем.
– Спасибо за поддержку, – крикнул он в ответ. Злость в его голосе удивила меня. Я никогда не слышала, чтобы папа разговаривал таким тоном, и мне стало интересно, почему он угрожал Джексону Пирсу на прошлой неделе. Я впервые об этом слышала. И почему его шеф сказал ему порвать талон?
– Хорошо. – Мама положила кухонное полотенце, которое сжимала до этого в руках. – Не слушай ни меня, ни кого-либо другого. Своди с ним личные счеты. Поставь под удар свою карьеру. Это гениальная идея. – Она рванула обратно на кухню и тут заметила меня, стоящую у двери. Мама закричала на меня: – Ты закончила свою домашнюю работу, Сара?
От ее тона мой рот будто замурованный. Я только смогла кивнуть.
– Тогда иди помой руки перед обедом. – Ее спина была напряженной, когда она стучала дверцами шкафов, вытаскивая оттуда посуду.
Папа скрылся наверху, в то время как Эмма вернулась откуда-то, где она провела все утро. Позже, во время обеда, мама с папой молчали, молчала и я, будучи чересчур обеспокоенной по поводу того, что услышала ранее. Эмма, естественно, ничего не замечала, рассказала нам о том, кого встретила на пляже, и о новом магазине, открывшемся в центре.
После обеда мы с Эммой помогали маме мыть посуду, когда зашел папа и сказал:
– В любом случае, уже слишком поздно.
Мы все замерли, глядя на него.
– Нет смысла поднимать эту тему. Я уже внес его в систему.
– Сэм. – Мама произнесла его имя с раздражением.
– Это просто штрафная квитанция, – сказал он тихо. И тут же вышел.
– О чем речь? – спросила Эмма, снова возвращаясь к мытью посуды.
– Ни о чем, – резко ответила мама, ее поведение явно указывало на то, что вопросы были лишними.
Из-за напряженной обстановки в доме я упустила очередную возможность поговорить с родителями о Спенсере. Я покинула кухню и вышла из дома, прошла через двор, пересекла улицу и направилась на пляж. Было понятно, что когда дело касалось Джексона Пирса, папа явно боролся со своей совестью так же, как и я боролась со своей, когда дело касалось племянника Джексона.
Солнце почти скрылось за горизонтом, облака окрасились из розового цвета в сиреневый, пока я стремительно неслась сквозь тягучую духоту этого дня. Я завернула за последний угол, в надежде, что в этот вечер Спенсер будет там, потому что мне на самом деле нужно было убедиться, что с ним все в порядке.
Сдерживая дыхание, я ступила на пляж и не дышала вплоть до того момента, как заметила Спенсера, сидящего на песке. Выдохнула и тут же улыбнулась, устремившись к нему. Каждый раз при встрече с ним по моему телу как будто пробегал заряд тока, будто он окутывал меня какой-то энергией. После вчерашнего дня, проведенного вместе с ним, его воздействие на меня стало только сильнее. Но когда я подошла ближе, то заколебалась на мгновение, отметив отдельные детали картины передо мной.
Спенсер сжимал в руках почти пустую бутылку. Его шорты были измазаны чем-то, что я даже боялась распознать, было определенно точно похоже на кровь. Когда я подошла ближе, то заметила те же пятна и на его футболке. О, нет.
Я пробежала оставшееся между нами расстояние и склонилась над ним, откидывая его волосы с лица, чтобы лучше рассмотреть его. Его лицо было опухшим и покрасневшим. Когда я слегка задела пальцем кровоподтек на его лбу, он резко распахнул глаза. Ему потребовалось какое-то время, чтобы сфокусировать взгляд, но когда он посмотрел на меня, его глаза были покрасневшими, будто он плакал. Его зрачки были такими темными, как никогда прежде.
– Что случилось? – спросила я.
Сначала он никак не отреагировал. Потом мягко рассмеялся, но тут же зашелся кашлем. Когда стало понятно, что он не может остановить кашель, я закинула руку ему за спину, придержала его и помогла сесть ровнее. Бутылка выскользнула из его пальцев, и оставшаяся жидкость стала медленно вытекать на песок.
Когда, наконец, остановился кашель, он взглянул на меня.
– Я когда-нибудь рассказывал тебе, что когда впервые появился здесь, мне приснилось, как мои родители зовут меня? Сквозь шум волн я мог слышать их голоса.
Его голос звучал глухо, будто до этого он долго кричал, а его взгляд был рассеянным. Он точно не был в порядке.
– Я бы хотел подняться к облакам или переплыть весь океан, – сказал он. – Тогда я бы смог делать все, что угодно, бывать там, где захочу. Если бы я смог переплыть океан, интересно, на том берегу, вернул бы я себе все то, что любил и потерял?
Его поза выражала так много боли и страданий. Что, черт возьми, произошло?
– Спенсер…
– Мой дядя убил его.
– Что? – Я уставилась на него, пытаясь заставить его посмотреть на меня.
– Астро, – сказал он с дрожью.
– Твой дядя убил Астро? – Я надеялась, что просто неправильно все расслышала. Но когда он так ничего и не ответил, я все поняла. У меня отвисла челюсть, я села на песок рядом с ним.
Спенсер тяжело сглотнул, и я потянулась к его руке, сжав ее в своей. Он не оттолкнул меня. Он даже не шевелился, когда снова заговорил.
– Сегодня вечером он вернулся домой разозленным, будто чертов вулкан, готовый взорваться в любую минуту. Я знаю его достаточно хорошо в таком состоянии, чтобы держаться от него подальше, но Астро начал лаять и никак не замолкал. Я не знаю, что на него нашло. Он никогда раньше так не лаял. Я зажал ему пасть, но он все равно не успокаивался. Дядя Джексон проорал мне, чтобы я его заткнул. В конце концов, у меня не осталось другого выхода, кроме как вывести его на улицу. Когда мы проходили через гостиную, Астро выпрыгнул из моих рук и понесся прямо к моему дяде, снова начав дико лаять.
Спенсер замолчал, сожмурив глаза, будто продолжение было для него слишком тяжелым, чтобы говорить об этом. Я потянула его руку ближе к себе, пытаясь поделиться с ним своей силой. Я уже была готова сказать ему, чтобы он рассказывал дальше, когда он, наконец, снова открыл глаза.
– Он поднял Астро вверх за задние лапы, – сказал Спенсер тихо. – Размахнулся и ударил его головой об стену.
Я всхлипнула, и Спенсер сорвался. Его плечи затряслись, по щекам потекли слезы.
– Потом, он бросил его на пол, и Астро не шелохнулся. Он не двигался. – Спенсер начал раскачиваться вперед-назад.
– О, Боже. Мне так жаль, – прошептала я и притянула его к себе, обняла и сжала так сильно, как только могла. Он отпустил мою руку, и обнял меня, прижав к себе. Мы оба плакали, я оплакивала все, через что ему пришлось пройти. Я думала о том, каким спокойным и собранным он выглядел снаружи, в то время как внутри был полностью сломленным. Это, должно быть, было очень тяжело – постоянно притворяться, что с тобой все в порядке.
Спустя какое-то время он отодвинулся от меня, шмыгая носом и вытирая щеки.
– Я должен похоронить его.
Я покачала головой.
– Ты не можешь вернуться туда за ним.
Протирая пальцами глаза, он сказал:
– Я не оставил его там. Думаешь, я смог бы оставить его? – Затем он указал пальцем себе за спину, где невдалеке на песке лежала свернутая в рулон его куртка.
Моя рука взлетела ко рту. Он закутал Астро в куртку? Пока я переводила взгляд от куртки к нему, в груди у меня все сжималось. В это время взгляд Спенсера был устремлен в никуда, пока палец потирал ушиб на лбу, будто он и не помнил о том, что этим вечером тоже был ранен.
