Текст книги "Игра света (ЛП)"
Автор книги: Дебра Доксер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
Он пожал плечами, убирая с лица волосы.
– Аннабель сейчас здесь. Поэтому Спенсер, скорее всего, не пойдет, а Бен должен ехать в Бостон, чтобы помочь с переездом своей сестре. Рик скажет, что придет, а сам не появится там или заставит нас ждать его там вечность. Если честно, я даже не хочу спрашивать его.
Райли лизнула свой рожок мороженого и нахмурилась.
– Я просто предлагаю весело провести вечер. Я не пытаюсь затянуть вас на концерт Джастина Бибера.
Колби усмехнулся.
– Ты достала билеты на Бибера? – затем он начал напевать «Детка, детка, детка» достаточно громко, чтобы люди начали оглядываться на него, но ему было все равно. Он продолжать делать это своим удивительным голосом, который мог заставить звучать привлекательно даже песни Джастина Бибера.
Райли передернулась и зажала руками уши, а я не могла не засмеяться над этими двумя. На самом деле, я ощущала своего рода радость, проводя здесь время и слушая их непринужденные подшучивания. Я решила, что вечер прошел хорошо. Я увиделась со Спенсером и выжила. Это отняло много нервов, а его реакция поставила меня в тупик. Но если бы я больше не увидела его, находясь в этом городе, то, по крайней мере, я уже увидела выступление его группы и получила представление о том, на что теперь похожа его жизнь. Этого было недостаточно, даже близко нет, но это было больше, что я имела прежде, и это было лучше, чем совсем ничего.
По крайней мере, именно так я говорила себе, пока откусывала кусочек своего шоколадно-ванильного мороженого в рожке, наблюдая за тем, как капли стекают по краям прямо на мои пальцы.
Глава 6
Разочарование
(Примеч.: «Разочарование» работа художника Кароля Бака.
Родился в 1961 году в Польше. Получил профессиональное образование в Познани – окончил Академию изобразительных искусств)
Раньше…
После отважного спасения моей жизни в тот день на пляже Спенсер начал ходить в школу вместе с нами.
Я ходила в школу вместе с Райли, которая жила в соседнем доме. Мама заставила мою сестру ходить с нами, но Эмма обычно держалась от нас на несколько шагов позади, не желая портить свою репутацию, находясь рядом с парочкой детишек. Так было до того момента, когда мы узнали, что Спенсер – второй кузен Райли, и она должна была дождаться его на углу улицы. Как только Эмма узнала об этом, она прилипла к нам, как клей, в ожидании, когда Спенсер появится на нашей улице.
Мы все замерли, наблюдая за его приближением. На нем были выцветшие синие джинсы и темно-синяя рубашка с длинными рукавами. Он был без кепки, и я увидела, что его каштановые волосы были густыми и блестящими, откинутые со лба назад и вьющиеся на концах, они достигали воротника рубашки. Он был высоким и худощавым, с узкими бедрами и широкими плечами. Я практически почувствовала, как рот Эммы наполнился слюной.
– Привет, Спенсер, – сказала она ему так, будто они были старыми друзьями. Я уже знала, что Эмма виделась с ним в пятницу. Он был с ней в одном классе математики на последнем уроке, и после школы они вместе пошли домой. Пятница была тем днем, когда у меня были дополнительные занятия по искусству у миссис Дэвис. Мама привозила меня туда и отвозила домой, именно поэтому я пропустила это грандиозное событие – знакомство со Спенсером.
– Привет, Эмма, – сказал Спенсер, улыбаясь ей, обнажив ряд идеально белых зубов. Она приосанилась и захихикала. Потом он перевел свой взгляд на нас. – Доброе утро, Райли. Привет, Сара Улыбашка.
На моих губах растянулась радостная улыбка, в то время как улыбка Эммы окаменела.
– Откуда ты знаешь ее прозвище? – спросила Эмма обвиняющим тоном. – Только члены нашей семьи называют ее так.
От смущения мои щеки заалели.
– Я услышал, как его использовал ваш отец, – спокойно ответил Спенсер, затем он повернулся ко мне. – Это для тебя будет проблемой, если я стану называть тебя так?
– Совсем нет.
Я одарила Эмму тяжелым взглядом.
По какой-то причине Эмма была раздражена на меня, и мне доставило огромное удовольствие, что Спенсер не реагировал на нее.
– Не важно. Это прозвище все равно глупое, – сказала Эмма, натянув на лицо поддельную улыбку, потом взяла его за руку, разворачивая в направлении школы.
– «Сара Улыбашка» – это же старая песня Hall & Oates, да? – услышала я его вопрос. Он на самом деле знал эту песню! Я не могла в это поверить.
– Наверно. Я не знаю, – ответила Эмма, выдавливая свою ложь сквозь стиснутые зубы.
– Твоя сестра сучка, – прошептала Райли, когда мы пошли следом за ними.
– Не думаю, что нам следует использовать это слово, – пробубнила я, чувствуя разочарование от того, как легко Спенсер позволил Эмме монополизировать себя.
Райли резко посмотрела на меня и сказала:
– Она завидует.
– Чему?
– Тому, как дружелюбно он вел себя с тобой. Ей это не понравилось. Хотя можешь не беспокоиться. Спенсер слишком умен, чтобы запасть на твою сестру. Я не слишком хорошо его знаю, но уверена, что он не дурак.
Я посмотрела на нее с любопытством.
– Но он же твой кузен. Как так получилось, что ты плохо его знаешь?
– Двоюродный кузен, – уточнила она. – Недостаточно близкий, чтобы проводить с ним выходные, просто часть семьи, с которой достаточно видеться на свадьбах и иногда общаться.
Мы наблюдали за тем, как Эмма наклонилась к Спенсеру, и было не похоже, что ему это не понравилось. Да и с чего бы? Эмма была красивой, высокой, с выпуклостями во всех местах, на которые обращали внимание парни, что делал и Спенсер.
– Моя мама ездила в Бостон на похороны его матери, – продолжила тихо Райли, заправляя за ухо выбившийся локон, пока мы все больше отдалялись от них. – Она сказала, что это было на самом деле печально. Все очень переживали за него. Все считали, что для него это не лучший вариант – переехать сюда и жить со своим дядей.
– Твоя мама и отец Спенсера кузены? – спросила я, пытаясь понять, насколько близки бывают двоюродные кузены. Райли была как-то связана с Пирсами, напомнила я себе, даже несмотря на то, что ее фамилия была другой, и они не вели себя, как одна семья. Ее родителям не нравился Джексон Пирс еще больше, чем моим.
– Да, а отец Спенсера был братом Джексона, что странно, потому что Джексон намного старше. Я слышала, что они ненавидели друг друга. Родители Спенсера никогда бы не захотели, чтобы он жил вместе с Джексоном. Именно это сказала моя мама отцу. Но дерьмо случается. Папа настаивал на своем. Он сказал, что все это произошло, потому что родители Спенсера не оставили никаких счетов или чего-то подобного.
Я повернулась к ней лицом.
– Счета?
Она кивнула.
– Ты имеешь в виду завещание?
– Ага, неважно. Ты поняла, что я хотела сказать.
Наблюдая за Спенсером, я думала о том, что иметь такого кузена было неплохо, даже пусть и двоюродного. У меня не было кузенов. Наша семья была маленькой, только мы вчетвером. Отец моей мамы умер, когда она училась в колледже, а бабушка умерла в прошлом году. В детстве у моего отца была сестра, но она умерла, когда была еще совсем маленькой, даже младше меня. Его родители тоже уже умерли. Эмма помнила их, а я нет. Единственным другим родственником была моя тетя Линда, сестра моей мамы. Она ни разу не была замужем и из-за своей работы сейчас жила в Мичигане, поэтому мы очень редко с ней виделись.
Идя впереди нас, Эмма прожужжала Спенсеру все уши. Поскольку они были в одном классе, ему, должно быть, было примерно четырнадцать лет, хотя, как по мне, он выглядел старше. Это так печально, что его родители умерли, но он не выглядел грустным, хотя и счастливым он тоже не выглядел.
– Как умерли родители Спенсера? – спросила я тихо.
– Его отец умер в автомобильной аварии несколько лет назад, а его мама, я думаю, очень сильно чем-то болела. Я не могу вспомнить, чем именно, – ответила Райли.
Я не могла представить, каково это – потерять одного из моих родителей, не говоря уже о том, чтобы в течение нескольких лет потерять обоих. Бедный Спенсер. Он был таким мужественным. Я думала о том, что на самом деле скрывают эти глубокие карие глаза.
***
– Это хорошая песня.
Я подняла взгляд вверх, услышав голос, щурясь от солнца, светившего мне в глаза. Спенсер чуть сдвинулся вбок, блокируя лучи солнца, и теперь я смотрела в его затененное лицо.
– А? – спросила я, чувствуя, как от его внимания мои щеки еще больше раскраснелись.
Он тихо засмеялся.
– Песня, в честь которой ты получила свое прозвище.
– О, – ответила я тихо, осматривая школьный двор и задаваясь вопросом, где Райли и Эмма. – Ага, – я пыталась выдавить из себя еще хоть пару слов, но мой рот меня не слушался. Почему он заставлял меня так нервничать? – Мой отец поет ее каждое утро, – наконец, смогла сказать я.
– Должно быть, она ему на самом деле нравится, – предположил он, ожидая, что я скажу что-то еще, потому что именно так и происходит разговор, только у меня были проблемы с речью. Но он наблюдал за мной своим выжидающим взглядом, и мне пришлось заставить себя сказать хоть что-то.
– Он делает это, чтобы заставить меня подняться с постели, – сказала я тихо, чувствуя себя глупо.
– Чтобы заставить тебя выбраться с постели? – повторил за мной Спенсер, ожидая моего пояснения.
Я попыталась не сжиматься от стыда, но от его пристального внимания, у меня в животе все переворачивалось. Я не хотела ничего объяснять, особенно после того, как Эмма назвала все это глупостью. Правда в том, что это не было интересной историей. Как и я сама. Я также не была особо интересной. Я подумала, что если не буду смотреть прямо на него, то смогу связать в одно предложение больше, чем пару слов.
Глядя вниз на свои сникерсы, я проговорила:
– Ну, моя мама говорит, что заставить меня утром встать с постели – это самая трудная вещь, которую ей приходится делать в течение всего дня. Для нее это самая трудная задача, поэтому она переложила ее на папу. Он включает эту песню в гостиной, делая звук достаточно громким, и заходит в мою комнату, чтобы спеть ее. Затем, он заставляет подключиться к этому и маму с сестрой. Поверь, когда я слышу, как вся семья поет во все легкие, при этом абсолютно не попадая в ноты, я в ту же минуту поднимаюсь с кровати. Они начали называть меня Сара Улыбашка именно из-за этой песни. Вот и все.
Закончив, я пожала плечами и перевела взгляд на него.
Выражение лица Спенсера стало серьезным.
– Это на самом деле хорошая история.
Тот факт, что он не рассмеялся, очень удивил меня.
– На самом деле, нет. Это показывает, насколько мы на самом деле скучные.
В тот момент, как эти слова были произнесены, я поняла свою ошибку и подумала, не заставила ли моя история его вспомнить, как сильно он скучал по своей семье.
– Ты называешь меня врунишкой? – спросил Спенсер с вызовом, но по лицу было видно, что он дразнился. Он не выглядел огорченным.
Сдерживая улыбку, я покачала головой, пытаясь придумать, что бы такого сказать, чтобы он почувствовал себя лучше на тот случай, если он заскучал по своей семье.
– Я думаю, что ты ведешь себя очень мило, – ответила я. – Потому что ты… я имею в виду, милый. Правда, милый. На самом деле, ты больше чем просто милый.
– Что?
Я застыла, прокручивая в голове произнесенные слова, внутри все затрепетало, я понимала, что сильно покраснела.
Спенсер тихо рассмеялся, от чего мне захотелось утопиться в опавших листьях, покрывавших школьный двор. В конце концов, он сказал:
– Спасибо, – и отвел свой взгляд в сторону.
После поразительного неловкого разговора, следующие несколько минут прошли в тишине, когда мне хотелось исчезнуть, но я не смогла заставить себя уйти от него. Наконец, громко толкнув боковую дверь, из школы вышла Эмма в сопровождении своих популярных подруг, одетых в облегающие узкие джинсы, черные ботинки и подходящие к нарядам футболки. Они все были похожи друг на друга как клоны. Джинсы и ботинки моей сестры не были знаменитых брендов, впрочем, так же, как и наряды у большинства ее подруг. На мне тоже были джинсы и футболка, но моя одежда на мне висела, и что бы я ни делала, я никогда даже близко не выглядела так хорошо, как моя сестра и ее подруги.
Все еще испытывая смущение, я почувствовала облегчение от того, как быстро Спенсер перевел свое внимание с меня на мою сестру. Только спустя какое-то время я почувствовала, как внутри все сжалось.
– Это Спенсер, – сказала Эмма, указывая на него своим подругам. Они смотрели на него, а я наблюдала за тем, как он разглядывает их в ответ, неловко пробегаясь пальцами по своим волосам.
Понимание ударило меня под дых. Ему понравилось их внимание, это было слишком очевидно. Он посмотрел на них сквозь полуприкрытые веки и улыбнулся. Это не было открытой и дружелюбной улыбкой, которую он подарил мне мгновенье назад. Это была какая-то хитрая улыбка, будто он флиртовал с ними. Он был достаточно умным, чтобы не запасть на Эмму. Так утверждала Райли. Неправда. Он был точно таким же, как и остальные парни.
Меня накрыло чувство разочарования, когда я решила, что он разговаривал со мной, только чтобы убить время, пока ждал их. После того, что я сказала, скорее всего, он больше никогда снова не заговорит со мной.
Глава 7
Храня секреты
(Прим: «Храня секреты» работа художника Эдварда Лоуддинга.
Родился в 1962 году в Питтсбурге, штат Пенсильвания.
Изучал архитектурную инженерию в университете Нотр-Дама.)
Спустя несколько недель я перестала испытывать чувство неловкости. Теперь я просто находилась в раздражении. Со времени того разговора на школьном дворе Спенсер едва смотрел на меня. Не считая быстрого приветствия по утрам, мы не говорили друг другу больше двух слов. Тогда я и решила, что если Спенсер не собирался становиться моим другом, а также не собирался больше разговаривать со мной, то и мне не нужно было слушаться его. Поэтому я вернулась к своим ночным посиделкам на крыше.
Было уже поздно, намного позже полуночи, когда я выбралась из своего окна. Оглядев двор и ближайшую дорогу, я посмотрела на дом Пирсов. В доме было темно. По-видимому, все уже спали. Прошло столько времени, и я в любом случае сомневалась, что Спенсер наблюдал за мной. Для бо́льшего удобства я присела на узком склоне между фронтонным окном и углом крыши. На мне была флисовая кофта от пижамы, которая могла защитить от холодного ночного ветра, на коленях лежал альбом для рисования. Мне нравилось находиться здесь. Я вздохнула и поняла, как сильно скучала по этому месту. Почему я решила отказаться от всего этого ради Спенсера? Потому что он попросил, а я захотела ему понравиться. Я была идиоткой.
Была полная луна, она освещала своим серебристым светом белые листы бумаги, и у меня просто зачесались руки от желания нарисовать одного человека. Спенсера. Сначала я не хотела поддаваться этому желанию, но потом подумала, что если нарисую его, то смогу выкинуть из своих мыслей, как если бы перенесение его из своей головы на бумагу помогло бы удержать его там. Это было нелепо, но мне была нужна уважительная причина. К тому же, с недавних пор я стала одержима его глазами. В его глазах было что-то странное.
Он смеялся и шутил с Эммой и ее подругами. Он разговаривал с ними со всеми ни о чем. Но его глаза выражали совсем другое. Они не улыбались, когда улыбался его рот. Они не светились весельем, когда он смеялся. Эти темные карие глаза с золотой окантовкой и желтыми крапинками всегда были безучастными, пустыми и незаинтересованными, будто ничто его не касалось, будто на самом деле ему нет дела ни до чего. Внешне Спенсер выглядел общительным и дружелюбным. Он делал все правильно, чтобы влиться в коллектив. И он не просто вписался в него, он стал популярным. Но я не думала, что ему это было нужно. Его глаза не сочетались с выражением лица, и я подумала, что если бы я смогла нарисовать, как его счастливое улыбающееся лицо не совпадало с его глазами, то смогла бы каким-то образом понять, о чем же на самом деле были его мысли.
Я продолжала удерживать в своих мыслях его глаза, пока рука порхала над листом альбома. Я собрала воедино все, что знала о нем, чего было не так уж и много, и использовала это, чтобы добавить твердости его подбородку и рту. На листе появился его прямой нос над пухлыми губами, искривленными в легкой ухмылке. Затем я нарисовала его высокие скулы и сильную челюсть, которая их только еще больше подчеркивала. Но бо́льшую часть времени я потратила на его глаза, пытаясь очень точно их вспомнить, затеняя их именно так, чтобы они могли показать мне, что прячется за ними.
В тех разговорах, которые я подслушивала, он никогда не упоминал о своих дяде или тете, или о своих родителях, что мне казалось очень странным. Я слышала, как Эмма постоянно говорила ему о том, каким строгим был наш отец, как он чертовски сильно раздражал ее. Но Спенсер никогда не упоминал о жизни в своем доме. После того как он спас меня на пляже в тот день, я много раз видела его гуляющим вдоль побережья, но он только махал мне рукой без особого энтузиазма и отводил взгляд, давая мне понять, что хотел побыть один.
Я приняла это на свой счет. Ничего не могла с собой поделать. В ту первую неделю, когда мы только познакомились, он был таким дружелюбным. И он оставался таким же милым, но с того момента, когда я сказала ему, что он больше, чем просто милый, Спенсер создал между нами дистанцию, чего не делал ни с Эммой, ни с ее друзьями, ни даже с Райли. Это было нечестно. Ну и что с того, что я сказала ему, что он был милым? Его реакция была странной, и я подумала, что ответы на все мои вопросы следовало искать в этих глазах.
У меня заняло часы, чтобы нарисовать его лицо правильно. Луна была уже на другой стороне дома, когда я, наконец, закончила. Щурясь сквозь темноту, я изучала эти глаза, которые были так глубоко посажены на его лице прямо под темными бровями. Я все смотрела и смотрела на этот рисунок.
Спустя какое-то время что-то в нем заставило меня расплакаться. Я поняла, что плакала, только когда слеза скатилась прямо на его нарисованную щеку, размывая ее край, от чего бумага в том месте изогнулась волной. Потом я каким-то образом поняла. Взгляд его глаз стал для меня прозрачным, будто открылось окно в его мысли.
Он был напуган. А также расстроен, но, по большей части, он был ужасно напуган… все время.
Шуршащий звук от земли привлек мое внимание еще раньше, чем я услышала знакомый голос.
– Тебе не понадобится песня, чтобы проснуться утром, потому что утро уже настало.
Я посмотрела вниз, моргая, вглядываясь в полумрак, но не смогла увидеть Спенсера.
– Что ты здесь делаешь? – прошептала я так громко, как могла, чтобы при этом никого не разбудить.
– Я устал наблюдать за тобой из своего окна. Разве я не говорил тебе больше не сидеть на крыше?
Моя спина одеревенела.
– Ну, теперь ты можешь перестать наблюдать за мной. Я собираюсь вернуться в дом.
– Подожди меня. Я поднимаюсь.
Быстро захлопнув свой альбом, я наклонилась вперед, пытаясь разглядеть его. Мое сердце остановилось, когда я услышала, как он начал лезть наверх. Рядом со мной заскрипела и загремела водосточная труба.
– Что ты делаешь? – прокричала я ему шепотом, в ужасе от того, что он мог упасть. – Ты не можешь вот так взять и подняться сюда.
– Похоже, я уже это сделал. – С края крыши показалось его ухмыляющееся мне лицо. Его зубы светились в темноте, а длинные пальцы цеплялись за края черной черепицы, он подтянулся вверх и оказался рядом со мной. – Просто называй меня Спайди (Примеч.: Spidey переводится как имя Спайди и как слово «паучок»), – сказал он с ухмылкой.
Заправив свои волосы за уши, чтобы лучше его видеть, я наткнулась взглядом на его пижамные штаны с завязками и белую футболку. На нем была бейсболка «Рэд Сокс», из-под которой выглядывали выбившиеся длинные пряди волос. Я с трудом могла поверить в то, что Спенсер сидел рядом со мной на моей крыше. Я только попыталась очистить свои мысли от него, а теперь он оказался рядом со мной, будто его позвали сюда мои мысли.
– Что ты все это время рисовала? – спросил он. Его тихий голос был так близко, я даже чувствовала его дыхание, когда он говорил.
Мои пальцы сильнее сжали альбом, пока я мысленно придумывала, какую ложь сказать.
– Это секрет? – спросил он, в его голосе слышалось поддразнивание.
Но мне было не до шуток. Я сглотнула, когда представила его глаза такими, как я их нарисовала. Сейчас было слишком темно, чтобы можно было хорошо рассмотреть его глаза, но я была уверена, что они выглядели именно так. Они были полны секретов. У меня не было секретов, а у него были.
Потом мне пришла в голову мысль, от которой руки стали влажными. Возможно, он открыл бы мне свои секреты, если бы я показала ему свой рисунок. Но тогда мне пришлось бы открыться ему. Он знал, как много я думала о нем, и поскольку он никогда не думал обо мне, я оказалась бы полностью униженной. Но он нуждался в друге, в настоящем друге. Я так сильно хотела стать ему таким другом, что решила, унижение того стоило.
Собрав в кулак все свое мужество, я открыла альбом, перелистнув на страницу с рисунком, над которым работала всю ночь. Когда я снова взглянула на него, то поняла, что работа была очень сильной. Я весь год практиковалась в рисовании портретов, и этот, безусловно, стал моей лучшей работой. Я повернула лист так, чтобы Спенсер смог посмотреть, и услышала, как он втянул воздух.
Посмотрев прямо на него, я увидела шок на его лице, пока он всматривался в мой рисунок. Мне следовало бы почувствовать смущение, зная, какой одержимой я себя выставила. Я была уверена, что захочу забраться в свой дом и навечно спрятаться под покрывалом. Но сейчас, когда Спенсер увидел рисунок, мои чувства были совсем другими. Я переживала за него, и, по-видимому, это чувство оттолкнуло все остальные на задний план.
Долгое время он ничего не говорил. Он просто смотрел на свой черно-белый портрет, пока я ждала, когда он скажет хоть что-то об этом.
Наконец он кашлянул, напугав меня, и прошептал что-то типа «Иисус».
– Я и понятия не имел, что ты так хороша в этом, Сара.
Наблюдая за ним в этой темноте, я видела, что он расстроился из-за рисунка, но, возможно, он расстроился из-за того, что у него появился десятилетний ребенок-сталкер.
Пока он потирал руки о бедра, его взгляд метался между мной и страницей с рисунком. Было похоже на то, что он не был уверен, что еще сказать, а молчание становилось неловким.
Я сглотнула слюну, избавляясь от сухости во рту, и решила, что должна первой начать разговор.
– Рисование – это то, чем я люблю заниматься. – Его взгляд встретился с моим. Я почувствовала небольшое потрясение от его сосредоточенного внимания. – У тебя есть что-то, чем ты любишь заниматься?
После еще одной небольшой паузы, когда он просто смотрел на меня, он облизал губу и отвел взгляд.
– Музыка, – сказал он тихо.
Это привлекло мое внимание.
– Правда? Ты играешь на каком-то инструменте?
Кивнув, он ответил:
– На гитаре и немного на пианино. А также немного пою.
– Правда? – спросила я снова, довольная, что у него была страсть к чему-то такому, как музыка. Он был творческим человеком, прям как я.
– Да, Сара. – Он ухмыльнулся от моей реакции. – Правда.
– Сыграешь мне что-нибудь?
Он громко рассмеялся, мягко, но счастливо, и я обрадовалась, что в его глазах тоже светился смех.
– Конечно, – сказал он.
Уставившись на него, обладая этой блестящей информацией, я спросила:
– Это «конечно» означает, что ты на самом деле сыграешь мне что-нибудь, или это «конечно» означает «если я соглашусь, тогда она, возможно, оставит меня в покое и забудет об этом»?
Повернувшись ко мне с удивленной улыбкой, он сказал:
– Я на самом деле сыграю тебе что-нибудь.
Улыбнувшись в ответ, я постаралась не показывать ему, как разыгралось мое воображение, пока я раздумывала над тем, как мог звучать его голос во время пения и какая музыка ему могла нравиться. Потому что он знал песню «Sara Smile». Наверно, он знал много разных песен.
– А ты всегда можешь поговорить со мной, – предложила я в надежде, что мы снова будем общаться. – Если захочешь, я имею в виду. Неважно, о чем, о чем сам захочешь. Я никогда никому не расскажу, о чем ты мне скажешь.
Его улыбка исчезла, а темные глаза прищурились. Я закрыла рот и поняла, что снова это сделала, сказала ему о том, что следовало держать при себе. Каким-то образом слова вырвались наружу, и если бы я хоть на секунду остановилась, прежде чем мои мысли вырвались на свободу, я бы поняла, что это были именно те неправильные слова, которые мне не стоило говорить ему.
– Извини, – промямлила я. – Я не имела в виду… Ты не обязан говорить со мной. С чего бы тебе разговаривать со мной? Это было глупо. Не знаю, почему сказала это. – Слишком поздно. Я отвернулась и сжала губы, зная, что сказав что-то еще, сделала бы все только хуже.
Какое-то время, пока я переживала, как он отреагирует, он молчал.
– Сара. – Его палец потер мою руку. Я подняла взгляд и увидела, что он все еще наблюдал за мной. – Мы оба знаем, почему ты это сказала. Мы оба видели твой рисунок.
Мои глаза расширились от ужаса, потому что он все понял. Он знал, что я видела, когда смотрела на него, и ему это не нравилось.
– Я знал, что это будешь ты, – сказал он. – Я знал, что именно от тебя мне следует держаться подальше.
Услышав его слова, я быстро моргнула и запрокинула голову назад.
Он сидел, свесив руки между согнутых коленей.
Мои глаза наполнились непролитыми слезами. Такое я даже не могла себе представить. Он сохранял между нами дистанцию специально. Что он имел в виду, говоря, что я была той, от которой ему следовало держаться подальше? Потому что я слишком многое замечала?
– Могу я оставить себе этот рисунок? – спросил он.
Я уставилась на него, прижимая рисунок к груди. Зачем он ему нужен? Этот портрет мог стать моей лучшей работой из когда-либо нарисованных. Но также он показывал что-то о самом Спенсере, то, чего он не хотел бы показывать никому. Именно поэтому он и хотел его забрать. Это относилось к одному из его секретов, и было такое чувство, что этот рисунок вдруг стал принадлежать ему по праву.
Я аккуратно вырвала лист из альбома и вложила в его протянутую руку. Отодвинувшись от меня, он начал складывать его, сначала пополам, а потом еще раз. Я чуть не всхлипнула от того, что складки могли испортить рисунок, пока бумага становилась все меньше и меньше, пока, наконец, совсем не исчезла в его ладони.
Наклонившись к водосточной трубе, он повернулся лицом ко мне.
– Ты не обязана прислушиваться ко мне в том, что тебе не стоит сидеть тут в одиночестве, но если ты продолжишь это делать, мне придется продолжать следить за тобой. Ты не спишь, я не сплю, и я буду наблюдать за тобой все время, каждый раз. Не забывай об этом.
У меня отвисла челюсть. Он что, пытался заставить меня почувствовать вину или запугать меня, или хотел, чтобы я чувствовала себя настолько неловко, зная, что он наблюдает за мной, что перестала бы выбираться сюда? В этот момент я дала себе слово, что буду выбираться сюда каждую ночь только для того, чтобы показать ему, что у него нет никакого права указывать, что мне делать. Но моя храбрость не проявила себя ни на следующую ночь, ни в ночь после той. У Спенсера было много своих проблем, смерть родителей, а, может, даже что-то и посерьезней. Я не могла лишать его и сна.
В конечном итоге, я больше никогда не сидела на своей крыше.
