Текст книги "В здоровом теле... (ЛП)"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Аврелий не смог с ним не согласиться: Эгла и Арсиноя были тонки как тростинки и не доставали ему даже до плеча.

– И все же двери храма были уже распахнуты, и кто угодно мог проникнуть внутрь... – тем не менее заметил патриций.

– Хранитель никого не видел, а он не из тех, кто легко отвлекается, – последовал ответ.

– У святилища наверняка есть служебный вход…

– Да, но ключи были у Палемнона, который никогда не забывал на ночь запирать личные покои.

– Это не помешало бы ему открыть кому-то, кого он хорошо знал. Одному из вас троих, например…

– Как ты можешь думать, что мы осмелились бы поднять руку на жреца Исиды? – возмутился Ипполит, и голос его прервался от негодования.

«Юноша – слабое звено в цепи, – подумал Аврелий. – Именно на него и нужно давить…»

– Что ты намерен делать, сенатор? – спросил Вибий.

– Для начала я желаю видеть тело, – приказал Аврелий, твердо решив осмотреть труп, прежде чем им завладеют либитинарии для мумификации. С тех пор как Гай Цестий велел похоронить себя под пирамидой у самых ворот Города, сложные египетские погребальные обряды вошли в большую моду…

– Ты можешь осквернить останки… – с сомнением произнес Ипполит, но двое других, быстро переглянувшись, согласились.

Вскоре Аврелий уже стоял перед телом верховного жреца, благочестиво уложенным учениками в пургатории на каменную скамью рядом с бассейном, где тот нашел свою смерть. Опухшее и синюшное лицо ничем не отличалось от лица любого другого утопленника, а коренастое тело уже было облачено в парадные жреческие одеяния: тунику из ослепительно белого льна и жесткое золотое ожерелье. «Неужели верующие и впрямь намерены похоронить его вместе с этим сокровищем?» – подумал Аврелий, пытаясь расстегнуть на нем тяжелый нагрудник, чтобы оценить его стоимость.

Задача оказалась сложнее, чем он предполагал. Как ни старался патриций справиться с крючками, ему не удалось снять широкую золотую пластину с уже окоченевшей шеи жреца, у основания которой выделялось уродливое винное пятно. Однако попытка принесла свои плоды: внимательно рассмотрев броское украшение, Аврелий заметил две крошечные насечки и несколько легких изъянов, которые выдавали под поверхностной позолотой неблагородный металл. Значит, Палемнон, несмотря на щедрые подношения, жертвовал на служение Богине лишь медное ожерелье, покрытое тонким слоем драгоценного металла…

– Я не могу вести расследование, не познакомившись ближе с кругом посвященных, – заявил сенатор, положив ожерелье. – Лишь глубже вникнув в ритуалы культа, я смогу добраться до мотива этого преступления.

Вибий, Нигелло и Ипполит растерянно переглянулись, а затем предоставили слово своему глашатаю.

– Разумеется, я не могу раскрыть тебе таинства, но я в твоем распоряжении, чтобы растолковать все, что поможет тебе приблизиться к нашим обрядам, – заявил Нигелло, вечно жаждущий обрести новых прозелитов. – Я уверен, что такой чувствительный человек, как ты, будет глубоко тронут высочайшим духовным смыслом церемоний. В наш век, столь низменно материалистичный, религия Исиды – единственный способ возвыситься над мелкими телесными нуждами.

«Боги, сколько же проповедей мне придется выслушать, чтобы докопаться до сути этого дела?» – смиренно подумал патриций, пока Нигелло без умолку продолжал свою речь.

– Сегодня не осталось уважения к священным ценностям. Молодежь думает лишь о наживе, побрякушках да легкодоступной любви! Наше общество теперь богато, но при этом отчаянно и ужасно несчастно!

Аврелий, верный долгу помочь Помпонии, прикусил язык, чтобы не возразить, и склонил голову в жесте, который должен был означать согласие.

– Ты и сам, признайся, в глубине души часто чувствуешь себя опустошенным и скучающим среди роскоши, пиров и легионов рабов, – с гримасой отвращения продолжал Нигелло. – Со временем женщины, что так легко предлагают себя тебе в этом развращенном городе, начинают вызывать у тебя лишь омерзение, а твое небо больше не чувствует вкуса изысканных яств, которыми ты обжираешься. Секс, бани, пирушки, сухая, книжная мудрость – вот от всей этой гнили и должна избавить нас Исида!

Аврелий лишь понадеялся, что Богиня не слишком поспешит со своим очистительным трудом и оставит ему время еще немного насладиться всеми теми ужасными пороками, которые с таким пылом осуждал ревностный Нигелло. Он лишь вяло кивнул, подыгрывая ему. С религиозными фанатиками спорить было бесполезно, думал он. Уверенные, что владеют единственной и неопровержимой истиной, они считали совершенно естественным, что другие должны принимать ее на веру без всяких возражений.

– Преданность Исиде возносит тебя над этой грязной помойкой, – неистовствовал Нигелло. – Что такое земная жизнь, как не простой переход в царство загробного мира? Богиня, воскресившая мужественность своего убитого супруга, спасет и нас от смерти, даруя тем, кто этого заслуживает, вечность мира и ликования!

«Целую вечность ликовать, боги, какая скука!» – подумал про себя патриций, с сокрушенным видом слушая проповедь.

Наконец Нигелло был вынужден прерваться, чтобы приступить к своим обязанностям в храме. Дело в том, что небольшая община назначила его временно исполнять роль покойного Палемнона, в ожидании, пока из Египта укажут нового верховного жреца. А поскольку в Александрии, похоже, не слишком беспокоились о новообращенных из Бай, можно было поспорить, что Нигелло продержится на этом посту довольно долго.

Как только новоявленный верховный жрец удалился, Вибий смерил сенатора взглядом, полным откровенного недоверия.

– Нигелло проявляет наивность, принимая всерьез твой интерес к Исиде, сенатор, – резко прокомментировал он. – Но меня не проведешь. У тебя на лице написано, как ты гордишься тем, что ты эпикуреец, который насмехается над богами и верит лишь в бренный человеческий разум. Твое поведение – оскорбление для истинно верующих.

– Я уважаю твои убеждения, Вибий, а ты уважай мои! – отрезал сенатор, которому проповеди уже осточертели.

– Я был таким же скептиком, как и ты, когда пришел сюда, уже готовый умереть, после того как все светила Капуи признали меня безнадежным. У меня не оставалось никакой надежды, но Богиня полностью меня исцелила, и с тех пор я служу ей. Разумеется, ты припишешь мое чудесное исцеление случаю или ошибке врачей…

Ипполит примирительно вмешался:

– Прояви должное терпение, Вибий. Нельзя же ожидать, что ты обратишь сенатора вот так, с наскока. Мы должны выслушать его мнение, пытаясь в то же время предоставить ему неопровержимые доказательства милосердных деяний Исиды. Конечно, чтобы по-настоящему понять, он должен попросить о посвящении в таинства и тоже пройти через наш чудесный опыт…

Патриций навострил слух: со стороны ему было бы практически невозможно проникнуть в тайны этих загадочных церемоний, но, став приверженцем культа, он развязал бы себе руки. В конце концов, разве не обращался он уже к Некромантейону, к Дельфийскому оракулу и даже к Кумской сивилле в надежде раскрыть их уловки? Еще одно посвящение не принесет ему особого вреда.

– Признаюсь, это меня влечет, но кое-какие сомнения еще остаются, – сделал он вид, что колеблется.

– Это естественно, естественно! Но Богиня, вот увидишь, сумеет ответить на все твои сомнения! – воскликнул Ипполит, и, казалось, он лучился радостью.

Вибий, ничуть не убежденный внезапным рвением сенатора, под каким-то предлогом поспешно удалился.

– Знаешь, это совсем неправда, что Исида требует отречения от всех удовольствий. Напротив, она возвращает в тысячу крат то, что, казалось бы, отнимает, – объяснил Ипполит, когда они остались одни.

– Неужели? – удивленно спросил патриций, гадая, не имеют ли к этому щедрому воздаянию отношения две очаровательные жрицы.

– О, сенатор, если бы ты знал, что я испытал! – ликовал Ипполит, и глаза его блестели.

– Но это правда, что ты и Богиня… – заговорщицким тоном прошептал патриций.

– Кажется невероятным, правда? – сказал юноша с восторженной улыбкой, и Аврелий не счел нужным его разубеждать.

– Была глубокая ночь, – вспоминал Ипполит, – и я долго молился. Палемнон приготовил мне снадобье, чтобы настроить душу на экстаз…

«Значит, жрецы используют наркотики и галлюциногены, чтобы обманывать легковерных», – перевел для себя Аврелий.

– …Я уже готов был поддаться сну, когда в дыму благовоний мне явилась Богиня. Она была огромна и великолепна, облачена в длинную золотую мантию…

«Опытная актриса на ходулях, надежно скрытых просторным плащом, – заключил патриций. – Нужно как можно скорее выяснить, кто она».

– …Она возлегла на меня, лежавшего нагим в центре священного ковра со знаками зодиака, и…

Тут юноша прервался, слишком взволнованный, чтобы продолжать рассказ.

«Что ж, постановка неплоха, – подумал Аврелий, – и может даже оказаться весьма занимательной». И он тут же решил просить о посвящении в первые таинства.

Кастор сидел на скамеечке у подножия триклиния своего хозяина, попивая выдержанное фалернское, которое Помпония приберегала для особ консульского ранга.

– Добрая половина состояний Ипполита и Нигелло уже ушла на пожертвования. К тому же, оба составили завещания в пользу храма. А вот Вибий проявляет меньше щедрости, хотя за последние пару лет, с тех пор как перебрался сюда из Капуи, его доходы многократно выросли благодаря вложениям в верфи, – доложил вольноотпущенник и сделал знак виночерпию снова наполнить его чашу.

– Исида ведь покровительница мореплавателей, в память о морском путешествии, которое она предприняла, чтобы собрать части тела своего супруга Осириса, убитого коварным Сетом, – напомнил Аврелий.

– А затем зачала сына Гора от покойного мужа, почему и считается Богиней воскрешения. Как защитницу моряков, ее почитают по всему побережью, и каждый год в ее честь устраивают праздник по случаю открытия средиземноморских торговых путей, – закончил Кастор, который, как истинный александриец, знал египетские мифы назубок.

– Ты что-нибудь узнал о Палемноне и жрицах? – спросил патриций.

– Обе девушки, Эгла и Арсиноя, – сестры, вольноотпущенницы разорившейся семьи из Стабий. Отпущенные на волю без единого сестерция, они стояли перед выбором: храм или лупанарий. Сомнений у них не было: роль жрицы дает немало привилегий.

– И если им захочется доставить себе известное удовольствие, им остается лишь играть роль Богини с самыми молодыми и пылкими адептами, – с иронией заметил сенатор.

– Что до Палемнона, то я, по правде говоря, немногое разузнал. Он появился в Путеолах некоторое время назад, выдавая себя за мага и прорицателя. Затем перебрался в Байи, где обилие богатых курортников открывало ему более широкие возможности. Вскоре после этого ему и доверили пост верховного жреца Исеума.

– Значит, мы даже не уверены, что он египтянин, хотя он тут же растолковал мне значение той надписи, когда я его спросил… Кстати, куда делся скарабей? А, вот он, – сказал Аврелий, беря в руки бирюзовый кулон. – Неплохо бы проверить, правильно ли этот мнимый жрец истолковал молитву.

– Какая жалость, что Нефер осталась в Риме. Она могла бы нам помочь, – вздохнул Кастор, имея в виду египетскую массажистку сенатора.

– Думаешь? Мне кажется, наша Нефер вряд ли способна перевести церемониальный язык своих древних предков. А ты, неужели ты не умеешь читать иероглифы, после стольких лет, проведенных в Александрии? Я несколько раз пытался их выучить во время своих поездок в Египет, но так до конца и не осилил, – сказал сенатор.

– Эта письменность используется только в официальных документах, господин. В Александрии еще есть те, кто немного знает исковерканный демотический, но основная масса населения теперь пишет только по-гречески, и даже литании в честь Исиды читают на этом языке. Впрочем, мы всегда можем попытаться разобраться вместе, – заявил Кастор, принимаясь разглядывать амулет. – Вот, здесь гусь, что, если не ошибаюсь, означает «сын», а этот прямоугольник, открытый снизу, может означать «дом». Затем идут две женщины и сокол, а за ними – какая-то закорючка.

– Странно, человеческие фигуры изображены лицом друг к другу, – внезапно заметил Аврелий. – А ведь обычно именно направление, в котором нарисованы персонажи, указывает, с какой стороны читать фразу. Иероглифы ведь можно писать безразлично – справа, слева, сверху или снизу, а иногда даже по диагонали!

– Действительно, несоответствие, – согласился секретарь.

– Может, стоит приложить еще немного усилий, Кастор. Я помню, например, что эта палочка, похожая на изогнутую стрелу, всегда обозначает царя, – размышлял патриций.

– Выбрось из головы идею перевести надпись, господин. Даже если со временем тебе удастся расшифровать все идеограммы, в чем я позволю себе усомниться, ты все равно останешься ни с чем, потому что в египетской письменности есть слова, состоящие из двух или даже трех знаков, которые имеют фонетическое значение, как буквы алфавита.

– Ты прав, мы ввязались в безнадежное дело. Одних только слов, образованных знаком, означающим «царь», – десятки, и все с разными значениями. Но вот что мне приходит в голову… – сказал Аврелий, с предельным вниманием изучая талисман. – Взгляни-ка на эту надпись. Иероглиф, о котором я говорил, вставлен между двумя другими, составляющими слово…

– Ну и? – недоуменно спросил секретарь.

– Это немыслимо. Я уверен, что из уважения к божественной крови фараонов символ царя всегда пишется в начале слова…

– На что ты намекаешь? – спросил секретарь, поглаживая свою острую бородку.

– Кастор, эта надпись не означает ровным счетом ничего. Это лишь бессвязный набор знаков, нацарапанных как попало кем-то, кто не имел ни малейшего понятия о древнеегипетском, – убежденно заявил Аврелий.

– Значит, это подделка, созданная лишь для того, чтобы произвести впечатление на простаков! – заключил секретарь.

– Готов поспорить! Впрочем, меня это ничуть не удивляет. Нам следовало сразу догадаться, что это афера! Восточные религии – золотое дно. Чтобы сестерции потекли рекой, достаточно пары амулетов, нескольких торжественных процессий, немного экзотической и таинственной атмосферы. А тому, кто пытается копнуть глубже, отвечают, что некие тайны доступны лишь посвященным…

– Египтяне – мастера одурачивать чернь. Вся эта театральщина, эти исполинские изваяния, эти боги со звериными головами производят огромное впечатление. Добавь сюда несколько искусно состряпанных чудес…

– Кстати о чудесах, что в городе говорят о жене претора?

– Муж потребовал бы развода, не роди она ему в скором времени наследника, а она была недостаточно богата, чтобы прожить на возвращенное приданое. Сын был ей совершенно необходим, и, оказавшись в безвыходном положении, она без колебаний обратилась к Палемнону.

– Который, надо полагать, не поскупился на старания, чтобы чудо свершилось! – с сарказмом закончил сенатор.

– Но как же внезапное исцеление Вибия, свидетелями которого были сотни верующих, – заметил Кастор.

– Если только недуг, которым он страдал, и впрямь был так серьезен. Ты же знаешь, что многие болезни вызваны самовнушением… все трактаты об истерии, включая труды Гиппократа, предостерегают от мнимых хворей.

– А близкое знакомство, которым Ипполит, по его словам, удостоился с Богиней? – спросил секретарь.

– А вот эту подробность я намерен выяснить лично. Я внимательно наблюдал и за Эглой, и за Арсиноей, и был бы совсем не против, если бы одна из них под покровом ночи заняла место Исиды и навестила меня во время посвящения! – пошутил Аврелий.

– Остается хранитель, который, однако, утверждает, что всю ночь провел с женой. Кто знает, не лжет ли она, чтобы его выгородить…

– Не думаю. С Фабианой не забалуешь. К тому же, судя по тому, как косо она смотрит на двух юных жриц, я готов поклясться, что она в открытую не одобряет некоторые экстазы, в которых от мистики очень мало. Пойду-ка я спрошу у нее подтверждения алиби мужа… мне кажется, она единственная среди всех приверженцев храма, у кого голова на плечах!

Прежде чем принять его в своей каморке, женщина плотно запахнула на себе скромнейшую паллу, застегнутую до самого запястья, и позаботилась прикрыть голову покрывалом, чтобы защититься от возможного нескромного взгляда.

Аврелий нетерпеливо фыркнул. Он не доверял женщинам, которые выставляли свою стыдливость напоказ, словно боевое знамя, так же как и многим своим согражданам, слишком кичившимся своей римской добродетелью. Опыт научил его, что показная строгость на людях часто служит лишь ширмой для нравов, далеко не безупречных.

Фабиана, однако, не походила на лицемерку. Обращаясь к нему, она держала глаза опущенными, и смущение, которое она выказывала, оказавшись с глазу на глаз со столь важной особой, казалось неподдельным.

– Да, возможно, среди последователей Исиды есть и нечестные на руку, – неохотно признала женщина. – Слишком много денег крутится в храме, чтобы не заподозрить корысти в чьей-то набожности. Я пыталась предостеречь мужа на этот счет, но он и слышать ничего не хочет. Когда он узнал о беременности жены претора, то оставил свою работу конюха и перебрался сюда хранителем храма на куда меньшее жалованье, уповая, что то же чудо произойдет и с нами. Он больше всего на свете желает сына и убежден, что Исида исполнит его мольбу. Я, конечно, тоже на это надеюсь, но чем больше проходит времени, тем больше я боюсь, что мне не хватает веры, необходимой для обретения столь великой милости от Богини. Иногда мне кажется, что люди слишком многого просят у своих богов. Они только и делают, что взывают о помощи, каждый ради своих мелких, эгоистичных нужд. Может, лучше было бы предоставить решение им самим…

«Женщина здравого смысла, – думал сенатор, – ей не место среди всех этих экзальтированных». Уж ее-то Палемнон не смог бы так легко обмануть или заручиться ее молчаливым соучастием, какое он, без сомнения, получил от жены претора…

– Может, твой муж Дамас, ослепленный своей верой, лжет, чтобы защитить одного из верующих, – предположил он.

– Он бы никогда так не поступил. Он слишком честен, чтобы покрывать чужие проступки, – сказала Фабиана. – Кроме того, я могу засвидетельствовать, что он не выходил из дома в то утро. Вечером он засыпает как ребенок, и на рассвете мне приходится потрудиться, чтобы его разбудить.

– Значит, ты исключаешь, что он мог выйти без твоего ведома…

– Да, у меня очень чуткий сон, и я бы непременно это заметила, – уверенно заявила женщина.

– Чуткий сон, говоришь. И ты никогда не слышала подозрительных шумов по ночам, когда посвященные остаются в храме?

Фабиана поджала губы с явным неодобрением, однако ничего не добавила.

– Некоторые явления убеждают меня мало, особенно если учесть присутствие двух миловидных девиц под одной крышей с посвященными… – нажал Аврелий, уверенный, что намек найдет благодатную почву в душе строгой матроны.

– И впрямь, следовало бы выбирать в жрицы девушек, менее падких до внимания. С другой стороны, не мне судить, – с кислой миной прокомментировала Фабиана, после чего погрузилась в суровое молчание, которое красноречивее всяких слов говорило о ее мнении.

На следующий день Аврелий в компании Сервилия допрашивал Помпонию, предварительно в мельчайших подробностях изложив супругам результаты расследования.

– Я тебе уже тысячу раз говорила, что не узнала голос, доносившийся из пургатория! – в отчаянии воскликнула матрона. – В любом случае, Палемнон уже выходил, чтобы пробудить Богиню от ее ночного сна, так что целла должна была быть открыта…

Сенатор кивнул, стараясь сохранять терпение. Он знал, что Исида была божеством с большими запросами: ее нужно было будить на рассвете особыми воззваниями, мыть, одевать, причесывать гребнями из слоновой кости и, наконец, умащивать драгоценными благовониями. А на закате нужно было повторять всю процедуру в обратном порядке, чтобы уложить ее спать.

– Кроме того, – продолжала женщина, – я ровным счетом ничего не знаю о прошлом Вибия или Палемнона. Они были моими товарищами, и мне не хотелось о них сплетничать.

«Боги, какая катастрофа! – подумал Аврелий. – Помпония восприняла свое обращение настолько серьезно, что отказалась даже от своего любимого развлечения!»

– А жена претора? – снова попытался патриций. – Как бы велика ни была твоя вера, подруга моя, не могу поверить, что ты устояла перед искушением натравить пару шпионок на след столь пикантной истории. Незаконная беременность, внебрачный ребенок, жрец, готовый сотворить чудо… это же лакомый кусок для тебя, дорогая моя. Неужели ты отказалась откусить хотя бы маленький кусочек?

– Ну, по правде говоря, кое-какие слухи до меня дошли. Цирюльник претора – двоюродный брат одной из моих служанок, и некоторое время назад мне довелось спросить его о ребенке, – наконец призналась добрая госпожа.

– Ну и? – в один голос спросили Сервилий и Аврелий.

– Похоже, у него немного выпуклые глаза, – неохотно призналась Помпония. – Но это еще не значит, что он сын жреца. Исиду часто изображают с бычьими чертами, и она могла намеренно придать новорожденному такой облик.

Аврелий не скрыл своего раздражения.

– Не цепляйся за соломинку, Помпония! Эта банда мошенников вот-вот упечет тебя за решетку по обвинению в убийстве, а ты все еще думаешь их защищать!

– Послушай, дорогая! – умолял ее муж.

Помпония смерила сенатора суровым взглядом, нахмурив лоб и уперев руки в бока в воинственной позе. Пышное тело матроны было сплошь укутано в белую простыню, отчего она походила на статую Юноны, ожидающую открытия, и гнев ее был подобен гневу Богини в тот день, когда та узнала о проделке своего божественного супруга с прекрасной Алкменой.

– Не хочешь же ты заставить меня поверить, что все это ложь! – возмущенно прогремела она. – Сотни верующих готовы засвидетельствовать то, что видели своими глазами!

– Иногда люди видят то, что хотят видеть, – возразил патриций.

– На этот раз тебе не удастся меня убедить, Аврелий. Это твой чрезмерный скептицизм заставляет тебя повсюду подозревать обман! – возмутилась Помпония.

– Рассуди сама, жена моя, – вмешался ее муж Сервилий. – Если наш друг и может что-то сделать, чтобы вытащить тебя из этой беды, то лишь вскрыв всю ту гниль, что скрывается за культом Исиды. Это вовсе не значит, что все ее последователи – обманщики, а лишь то, что некоторые нечестивцы пользуются добросовестностью других, чтобы набить свои пустые кошельки. Если нам удастся их разоблачить, секта от этого только выиграет.

Слегка смягчившись, матрона пошла на уступки.

– Ну хорошо… – сдалась она. – У так называемого сына претора есть винное пятно на шее.

– Вот теперь я тебя узнаю, подруга моя! – с удовлетворением произнес Аврелий. – Так что, ты готова поддержать мою кандидатуру на посвящение?

– Договорились, Аврелий. Но смотри, если я узнаю, что ты собираешься насмехаться над таинствами… – мрачно пригрозила Помпония.

Патриций поклялся, скрестив пальцы за спиной.

На следующий день Аврелий уже стучал в дверь хранителя, чтобы убедить его оказать небольшую помощь.

Поразмыслив, сенатор решил сделать ставку на нечестность Вибия, в первую очередь потому, что было совершенно неизвестно, где тот раздобыл те немалые суммы, которые, будучи вложены в верфи, сделали его одним из самых видных людей в Байях.

В делах Вибий проявил необычайное чутье. Вместо того чтобы строить гигантские квадриремы, он посвятил себя созданию флотилии изящных и быстрых лодок с посеребренными носами, веслами, отделанными перламутром, и пурпурными парусами. Оборудовав их подушками и ложами, он теперь сдавал их в аренду курортникам, желающим исследовать побережье. Поскольку не всякий мог позволить себе собственную лодку, в разгар сезона его суда были нарасхват, и о судовладельце уже поговаривали как о будущем кандидате на должность дуумвира.

К тому же начало его успеха во многом совпадало с чудесным исцелением, дарованным Исидой, и этого было достаточно, чтобы возбудить подозрения Аврелия, который поручил Кастору провести разведку в Капуе, где Вибий жил до своего внезапного процветания. Теперь оставалось лишь убедить Дамаса помочь устроить ловушку убийце.

– Мошенник среди нас, не могу поверить! – воскликнул хранитель, разинув рот от изумления перед лицом утверждений патриция.

– К сожалению, не исключено, что кто-то пользуется нашим доверием, Дамас, – посоветовала Фабиана, положив руку на плечо мужа.

Однако хранитель оказался крепким орешком, и ни трогательное красноречие сенатора, ни многообещающий звон кошелька, полного сестерциев, не убедили его подыграть им.

Сенатор бросил свою последнюю кость, воззвав к желанию доброго хранителя иметь потомство.

– Самозванец посмеялся над Богиней и убил ее верховного жреца. Если ты поможешь нам его разоблачить, возможно, Исида вознаградит тебя милостью, о которой ты так давно ее просишь, – сказал он, и Фабиана отвела глаза.

Наконец Дамас сдался.

– Признаюсь, в то утро, проходя мимо пургатория, я слышал несколько возбужденных голосов, а вскоре после этого видел, как Вибий в спешке оттуда вышел, – заявил супруг Фабианы. – Сомневаюсь, однако, что он когда-либо признается, что был там в тот час. Мое слово – лишь слово скромного хранителя, а он – один из крупнейших предпринимателей города. И даже если он обманщик, боюсь, мы никогда не сможем этого доказать.

– Возможно, способ есть. Оставь это послание, свернутое в свиток, на алтаре Богини перед большой церемонией, что состоится через несколько дней, – сказал патриций, вручая ему папирус, запечатанный сургучом.

– Хорошо, однако может пройти немало времени, прежде чем представится удобный случай исполнить твою просьбу. С Палемноном у меня были развязаны руки, он вечно где-то слонялся по улицам. Нигелло же очень серьезно относится к своим новым обязанностям и редко покидает экклесиастерий, – наконец согласился Дамас, ища взглядом молчаливого одобрения жены.

В ночь посвящения Аврелия храм с самого заката оглашался песнопениями.

Тени Анубиса, Аписа и Осириса, отбрасываемые факелами, что висели на стене за огромными статуями, зловеще вытягивались между колоннами святилища. Неподалеку – поменьше, но еще более грозное – возвышалось изваяние Сехмет, Богини Возмездия, каравшей кощунников своими ужасными проклятиями. Из-за причудливой игры света кошачьи глаза статуи, казалось, пристально всматривались в нового верующего, словно пытаясь проникнуть в искренность его намерений. Сенатор отвел взгляд, надеясь, что Эпикур был прав, утверждая, что Боги, если они и существуют, нисколько не занимаются делами смертных…

Внезапно псалмопение стало глухим и ритмичным, а в чаше начало булькать отвратительное варево. Аврелий, с обнаженной грудью и бедрами, окутанными белой тканью, что спускалась до самых ступней, смотрел на отталкивающую жижу, гадая, как бы ему избежать необходимости ее проглотить. Прежде чем решиться на этот важный шаг, он предусмотрительно принял противоядие, способное замедлить, если не вовсе свести на нет, действие наркотика. В глубине души он таил тайную надежду, что ему удастся незаметно все выплюнуть, но теперь глаза всех адептов были устремлены на него, а Нигелло не спускал с него глаз ни на миг.

Внезапное желание быть посвященным в таинства вызвало немало недоумения у новоявленного верховного жреца, которого убедил лишь престиж, что принесло бы общине высокое социальное положение неофита. Принятие в секту римского сенатора придавало ей большой вес, не говоря уже о том, что Публий Аврелий Стаций был настолько популярен в Байях, что мог побудить многих клиентов последовать за ним в новую религию, хотя бы из желания следовать моде.

Так Нигелло согласился, ограничив пока посвящение первыми обрядами, которые предусматривали принятие волшебного зелья и ночь созерцания, проведенную в одиночестве в храмовой келье. Насчет возможной встречи нового обращенного с воплощенной Исидой жрец, казалось, нисколько не беспокоился. Если только, конечно, он не был уверен, что Богиня не собирается являться…

Тем временем служитель, несколько раз встряхнув корзину со священной коброй, настойчиво протягивал чашу патрицию, который больше не мог уклоняться.

Аврелий осушил ее одним глотком, надеясь, что противоядие хоть как-то подействует. Вскоре после этого его, под пение хора верующих, уложили на ковер, расшитый знаками зодиака. Последнее взмахивание кадилами, и дверь кельи закрылась в тяжелых клубах ладана.

Сенатор растерянно огляделся при свете крошечного светильника и тут же поспешил удостовериться, что его не заперли вместе со священной коброй. Ни корзин, ни пресмыкающихся в поле зрения не было, с облегчением убедился он.

В этот момент у него закружилась голова. Он встряхнулся, пытаясь встать и побороть сонливость, от которой веки становились свинцовыми. Однако через некоторое время спина больше не выдерживала напряжения, и патриций, против своей воли, вынужден был снова опуститься на ковер, как уставший ребенок.

Вдруг ему показалось, что светильник начал качаться. Зелье действовало. Еще несколько мгновений, и начнутся галлюцинации. Нужно быть очень осторожным, чтобы не поддаться. Чтобы побороть забытье, он начал перечислять по одному имена всех ста с лишним рабов своего домуса, затем сосчитал своих многочисленных клиентов, а после принялся мысленно декламировать список научных трудов Аристотеля и Теофраста.

Он уже собирался приступить к томам энциклопедии Посидония, когда заметил в тени легкое движение. Он не слышал, как открылась дверь, значит, незваный гость, кем бы он ни был, должен был войти через тайный ход, ведущий в дальнюю часть кельи, за большой статуей Анубиса.

Тут же явилась Богиня: высокая, властная, устрашающая в своей бычьей маске с рогатым убором. «Эгла или Арсиноя?» – подумал сенатор. Когда она подойдет достаточно близко, он сорвет с нее маску раз и навсегда.

Мантия распахнулась, явив нагое тело, совершенное, словно греческая статуя. Теперь божественное видение было в шаге от Аврелия и уже готовилось склониться над ним.

Патриций попытался поднять руку, чтобы схватить ее, но онемевшие мышцы не повиновались, и кисть лишь беспомощно шарила в воздухе. Противоядие не сработало. Зелье лишало его последних сил, позволяя Богине овладеть им…

Нет, над его телом склонялась не Богиня, а женщина из плоти и крови, – рассудил Аврелий остатками сознания. Однако установить ее личность патриций, казалось, не мог: затуманенный взор мешал ему ее опознать. Когда он ощутил на своей груди давление ее сосков, тяжесть живота и объятия белоснежных рук, то против воли почувствовал, как внутри разгорается возбуждение. Он не хотел поддаваться, но знал, что эта яростная и неведомая доселе страсть скоро сломит его сопротивление. Тогда он собрал все оставшиеся силы, чтобы поднять голову, прильнул губами к левому плечу женщины и впился в него зубами.