Текст книги "В здоровом теле... (ЛП)"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– А что насчет разбитой амфоры? – настаивал Аврелий.

– Непросто определить, что в ней было, – ответил светило, погружая указательный палец в винный осадок на дне черепка. Затем он долго нюхал палец, словно пес, идущий по стерне за запахом заблудившейся овцы. Наконец, он провел по нему языком, внимательно пробуя на вкус.

– Эй, осторожнее, не хватало еще, чтобы ты разделил участь старика Папиния! – предостерег его сенатор, удивленный такой неосмотрительной бесцеремонностью.

– Хороший врач должен уметь распознавать все запахи и вкусы, – с профессиональной гордостью заявил Иппарх. – Одних книг недостаточно. В нашем ремесле нужен железный желудок. Если бы я рассказал тебе, что мне доводилось пробовать за свою долгую карьеру…

– В другой раз, может быть! – тут же прервал его Аврелий, уже изрядно измученный дотошным копанием в мусоре.

Внезапно Иппарх из Кесарии нахмурился, резко встал и подбежал к металлическому тазу, чтобы сплюнуть.

– Что такое? – обеспокоенно спросил патриций.

– Странный привкус, необычный для вина, пусть даже и с пряностями… Готов поклясться, это яд, но какой именно, сказать не могу…

– Значит, Папиния убили!

– Не думаю, благородный Стаций. Смерть от яда редко можно спутать с сердечным приступом. К тому же, сам видишь, пробка все еще запечатана. Чтобы опорожнить амфору, пришлось разбить ее у горлышка, о чем свидетельствует и ровный излом на этих двух черепках, – заметил врач, протягивая ему осколки сосуда.

– Возможно, убийце удалось впрыснуть яд в жидкость, не повредив печать, – предположил Аврелий.

– Нет, – исключил Иппарх. – Это было бы возможно только с пробковой затычкой, а эта – из вощеной глины.

Сенатор удовлетворенно кивнул. Этот человек знал свое дело. В будущем его помощь могла бы оказаться бесценной.

– Тебе о чем-нибудь говорит тот факт, что на руках у покойного было несколько крошечных ожогов? – спросил он еще.

– Что ж, полагаю, твой покойный коллега получил их незадолго до смерти.

– Но жаровня была потушена!

– Возможно, только на поверхности, – возразил светило. – Легко обжечься, вороша еще тлеющие под пеплом угли.

– Cinerem, пепел! – воскликнул сенатор. – Это был пепел, а не пыль, что пачкала занавески! И вот как объясняется пометка на стихотворении Катулла! Спасибо, Иппарх, ты прояснил мне голову! – поблагодарил Аврелий, безропотно заплатив за консультацию баснословную сумму.

«Папиний Постумий был далеко не так неосторожен, оставляя свое последнее послание», – думал сенатор, возвращаясь к носилкам. Он хотел привлечь внимание именно к стиху Катулла, а не к числу, которое служило лишь для того, чтобы сбить с толку алчных родственников. В тридцать четвертом свитке, должно быть, содержался некий юридический акт, с самого начала предназначенный для того, чтобы его легко нашли. Сын и невестка, завладев им и уверовав в свою безопасность, передали бы книгу тому, кто смог бы отыскать тайник с более важным документом. И поскольку старик избрал хранителем тайны именно его, выказав неожиданное доверие его способностям, Публий Аврелий не собирался его разочаровывать.

Вскоре, забрав Кастора из домуса на Виминальском холме, нубийцы уже неслись во весь опор к Овощному рынку.

– Опять ты здесь, сенатор? – холодно встретила его Анния.

– Твой свекор был мне очень дорог, и я не нахожу себе места от его кончины, – оправдался Публий Аврелий, втайне надеясь, что жаровню не разжигали со дня смерти Папиния Постумия. Кастору, проникшему в дом с черного хода благодаря гостеприимным служанкам, было поручено ее осмотреть, пока он будет как можно дольше удерживать матрону.

– Неужели? – усомнилась Цикута. – Мне не известно, чтобы Папиний Постумий питал к тебе особую привязанность, и, да не будет тебе в обиду, не сказал бы, что он тебя высоко ценил. Он говорил о тебе как о безрассудном распутнике, привыкшем насмехаться над священными обычаями предков.

– Да, mos maiorum, – улыбнулся Аврелий. – Я знаю, как дорожил им мой покойный коллега… он ведь последовал примеру Катона, зачав сына в возрасте семидесяти пяти лет!

– Сына? Не знаю, о чем ты говоришь, – с яростным блеском в глазах отрезала Анния.

– А я думаю, ты прекрасно осведомлена, как и твой безупречный супруг, блистательный образец сыновней почтительности и преданности. Именно поэтому вы и украли копию брачного договора, что хранилась в тридцать четвертом свитке библиотеки. Чтобы помешать свадьбе, вы были готовы даже на убийство.

– Ты что, Публий Аврелий Стаций, разума лишился? Какие у нас были причины совершать отцеубийство? Даже если бы мой свекор и обрюхатил какую-нибудь рабыню или потаскушку из Субуры, нас бы это нисколько не касалось. Мой муж – единственный законный наследник всего состояния…

– Лишь половины, госпожа! – раздался голос у нее за спиной.

Кастор появился в этот миг из таблиния, с головы до ног покрытый пеплом. В правой руке он сжимал тонкий инкрустированный цилиндр, из которого извлек кусок папируса и издали показал его хозяину.

– Новое завещание было прямо под пеплом в жаровне, как ты и думал, господин. Папиний усыновляет будущего ребенка, завещает ему половину своего имущества и назначает тебя попечителем плода!

Лицо Аннии исказилось от ярости.

– Отдай! – закричала она, бросаясь на вольноотпущенника, но тот, как опытный игрок в тригон, перебросил пергамент хозяину идеальным параболическим броском над головой матроны.

– Это тебе не поможет, Публий Аврелий. Я скажу, что это ты спрятал свиток, а потом притворился, будто нашел его в моем доме! – прорычала невестка, пытаясь вырвать у него документ.

– Здесь есть подпись, Анния, – заметил патриций, снова перебрасывая пергамент Кастору.

– Они подумают, что ты подделал ее с помощью печати, украденной у Папиния! – прошипела матрона, позеленев от гнева.

– И как бы я это сделал? Этот позер, твой супруг, нацепил ее на палец сразу после смерти отца и с тех пор не снимал! – напомнил ей сенатор.

– Никто тебе не поверит! – взвыла жена Папиния-младшего.

– Поверят, если я представлю в суде донышко некой амфоры, которую этот дурак, твой муж, выбросил в мусор, не потрудившись смыть с черепков остатки, после того как вылил ее содержимое в отхожее место по твоему совету, – спокойно произнес Аврелий.

– Не смыл? – побледнев, переспросила женщина, и слегка пошатнулась, словно у нее закружилась голова.

– Нет, моя дорогая госпожа, – безжалостно продолжал сенатор. – Великое имя, куча денег и длинный список знаменитых предков отнюдь не гарантируют тонкости ума. Папиний-младший так же беспринципен, как и ты, но, по милости богов, не столь же проницателен.

– Этот идиот не смыл… – повторила Анния, почти говоря сама с собой.

– Именно так, – добил ее Аврелий. – По твоему наущению он отравил вино отца, но старик умер от естественных причин, даже не пригубив отраву, избавив вас от проблем. Папиний испытал такое облегчение, что ему и в голову не пришло, что его все еще могут подозревать… Теперь, – добавил патриций после эффектной паузы, – выбор за вами: вы можете попытаться получить все наследство, отвечая на обвинение в покушении на отцеубийство, или же принять новое завещание, чтобы все замять. Советую тебе решать самой, Анния. Этот болван, твой муж, легкомысленно пойдет под суд и угодит прямиком на плаху!

– Вот так безродный бастард и унаследует род консулов, – процедила матрона, подавив ругательство.

– Ты что же, и свекра своего дураком считаешь? К счастью, судьба этой семьи в твоих руках, Анния. Однако впредь советую обращаться с ядом поосторожнее. Папиний, при всей его хитрости, может ненароком подать его тебе к столу! – насмешливо бросил сенатор, направляясь к выходу в сопровождении верного секретаря.

В фауциях они столкнулись с хозяином дома, который возвращался с Форума с важным и скорбным видом, подобающим трауру.

Публий Аврелий дружески хлопнул его по плечу.

– Поздравляю, – сказал он. – Ты скоро станешь братом!

– Ты уверен, что его не убили? – с сомнением спросила Помпония.

– Да, – ответил Аврелий. – Иппарх знает, что говорит.

– А я бы поспорила! – покачала головой Присцилла.

– Я тоже, – сказал сенатор, – и признаюсь, что подозревал в основном тебя, девушка. Я был убежден, что ты заставила его замолчать, чтобы он не узнал о некоторых щекотливых подробностях…

– Присцилла никогда бы так не поступила! – вступилась за нее Помпония.

– В тот вечер Папиний Постумий, должно быть, переусердствовал. Когда после счастливой, но утомительной дневной встречи ему пришлось столкнуться с яростной реакцией семьи, напряжение оказалось для него смертельным.

– Хочешь сказать, он умер, потому что… в общем, что в этом отчасти виновата я? – побледнела Присцилла.

– Не терзайся угрызениями совести, – вмешался Аврелий. – Старик Папиний сам напросился на неприятности, посещая ложе девушки, которая годилась ему во внучки.

– Бедняжка! – растрогалась Помпония. – Когда ему стало плохо, он не захотел звать на помощь, хотя, возможно, этот жест мог бы спасти ему жизнь!

– Верно, – подтвердил сенатор. – Вместо этого он предпочел спрятать брачный договор среди папирусов в библиотеке, чтобы убедить своих наследников, что это единственный документ, который нужно уничтожить. Затем он дотащился до угасающей жаровни и засунул металлический футляр с новым завещанием под самый пепел, кое-как вытерев руки о занавеску. Наконец, он написал ту пометку на стихе Катулла, прямо на слове cinerem, в надежде, что я пойму, что послание скрыто в стихе, а не в числе. Лишь после этого он потряс колокольчиком, чтобы позвать слуг.

– Я и не знала, что он так ко мне привязан… – пробормотала Присцилла, и Аврелий не стал ее разубеждать, хотя был уверен, что старик использовал ее лишь для того, чтобы обзавестись новым наследником взамен того, чью никчемность он слишком хорошо знал.

– Он умер, чтобы обеспечить будущее своему сыну! – воскликнула Помпония, разразившись бурными рыданиями.

– Если он и вправду его, – усомнился сенатор.

– Клянусь! – с жаром заявила девушка, пряча руки за спину.

– Постыдись этих своих циничных и недоверчивых мужских речей, Аврелий! – с гордым негодованием отчитала его Помпония. – Милой Присцилле и так уже достаточно досталось от судьбы, даже без твоих злобных намеков!

– Хорошо, хорошо, беру свои слова обратно, – смирился патриций. Чей это был ребенок, было не его дело, и в любом случае раздел наследства казался ему слишком мягким наказанием за покушение на отцеубийство – преступление, безусловно, ужасное, но столь же безусловно недоказуемое. Ведь не было никаких доказательств, что в разбитой амфоре содержался яд, и обвинение основывалось лишь на феноменальном обонянии и выдающемся опыте врача Иппарха. Но Анния, прекрасно осознавая, что совесть у нее далеко не чиста, предположила существование куда более веских улик и убедила мужа поделиться наследством…

– Полагаю, новое финансовое положение Присциллы подтолкнет семью Лукцея расторгнуть предыдущую помолвку, – предположил Публий Аврелий.

– Да, именно так. Сервилий как раз составляет брачный договор между молодыми. Пойду-ка я посмотрю, как у него дела! – ликующе объявила матрона и побежала к мужу, оставив сенатора наедине с Присциллой.

– Поздравляю, лучшего опекуна для будущего ребенка ты и найти не могла, – с сарказмом улыбнулся Аврелий.

– Прекрати эти разговоры! – нахмурилась она.

– Боишься, что завещание признают недействительным? Успокойся, это уже невозможно. Твои планы увенчались успехом, даже лучшим, чем ты могла надеяться…

– Что… что ты имеешь в виду? – пролепетала девушка.

– Ты была молода и бедна, без всяких перспектив, и вдруг тебе представился шанс всей твоей жизни. Тебе достаточно было родить ребенка, чтобы войти в знатную семью, куда более важную, чем семья юноши, в которого ты была влюблена. Зачать от пожилого мужчины – дело непростое, но, к счастью, у тебя под рукой был материал получше… Разумеется, Лукцей должен был на время исчезнуть, чтобы не возникло подозрений. И он отправился в Ланувий, делая вид, что подчиняется воле семьи. Но потом, будучи более совестливым, чем ты, он не смог довести обман до конца и разрушил твой план, написав правду Папинию.

Присцилла почувствовала, что слабеет, и ей пришлось ухватиться за колонну, чтобы не упасть.

– Это неправда, – еле слышно попыталась возразить она.

– Хочешь, я процитирую тебе точные слова, которыми Лукцей признается, что он отец ребенка?

Присцилла громко зарыдала.

– Я знала, знала, что рано или поздно это проклятое письмо всплывет! Лукцей только два дня назад сказал мне, что отправил его, но я-то уже успела прийти к тебе! И что теперь будет?

– Послание у меня в руках, – сказал Аврелий.

– Ты собираешься его обнародовать? – задрожала девушка.

– По правде говоря, я еще не решил, – уклонился от ответа сенатор и добавил с суровым видом: – Полагаю, ты, вся в волнении от предстоящей свадьбы, совершенно забыла об обещаниях, которые обронила, прося у меня помощи…

– Боги, и вправду, я совсем об этом забыла! – широко раскрыв глаза, воскликнула Присцилла, пытаясь уйти от ироничного взгляда сенатора.

– Ну так что?

Девушка, казалось, на мгновение задумалась, затем выпрямилась, спрятала руки как следует и сказала вкрадчивым голосом:

– Послушай, благородный Стаций, давай заключим сделку. Верни мне этот пергамент, дай мне время выйти замуж и родить ребенка, а потом, клянусь, я…

– И речи быть не может, – прервал ее Аврелий, с широкой улыбкой вручая ей письмо. – Я еще слишком молод. Возвращайся, когда мне перевалит за семьдесят и я соберусь диктовать свою последнюю волю!

Присцилла рассмеялась, не переставая, впрочем, плакать.

– Эй, что ты сделал с этой бедной девочкой? Уж не домогаешься ли ты ее? – отругала его Помпония, внезапно ворвавшись в комнату.

– Признаюсь, я назначил ей свидание, – заявил патриций.

– Свадьба уже назначена, ты что, хочешь ее скомпрометировать? – с суровым видом возразила матрона. – Я тебе этого не позволю, Аврелий!

– Не торопись, Помпония. У тебя есть тридцать лет, чтобы найти способ… – безмятежно ответил ей сенатор.

БОГИНЯ ДЛЯ ПУБЛИЯ АВРЕЛИЯ СТАЦИЯ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПУБЛИЙ АВРЕЛИЙ СТАЦИЙ, римский сенатор

КАСТОР, его секретарь

СЕРВИЛИЙ и ПОМПОНИЯ, его друзья

ПАЛЕМНОН, верховный жрец Исиды

ЭГЛА и АРСИНОЯ, жрицы

ДАМАС и ФАБИАНА, хранители храма

ВИБИЙ, НИГЕЛЛО и ИППОЛИТ, богатые верующие

Байи, 798 год ab urbe condita

(45 год новой эры, лето)

Караван остановился близ Баули, и Публий Аврелий Стаций, потягиваясь, сошел с хозяйской повозки. Пока нубийцы собирали легкие носилки, сенатор подошел к краю дороги, чтобы еще раз полюбоваться портом Байи во всем его великолепии.

Байи, обитель всех наслаждений, в чьих чудодейственных термах сочетались самые изысканные удовольствия тела и духа. Байи, жемчужина моря, где старики молодели, юноши становились женоподобными, а девы недолго оставались таковыми. Байи, рай для охотников за женщинами, откуда прекрасные матроны возвращались исцеленными телом и с раненым сердцем…

Волшебная, идеально круглая бухта, колоннады, нависающие над морем, огромные купола термальных залов, цветущие сады, роскошные резиденции великих мужей Рима, и первая среди них – императорская. Все это делало Байи самым прекрасным и самым знаменитым курортом империи.

Возвращение сюда всегда было радостью для сенатора, хотя, как утверждала его подруга Помпония, в последние годы здешнее общество несколько опошлилось из-за обилия нуворишей сомнительного происхождения, чье воспитание оставляло желать лучшего. Впрочем, утонченность и культура не всегда соседствуют с туго набитым кошельком, и наоборот, – размышлял патриций, – а Рим остро нуждался в свежей крови, чтобы укрепить аристократическую верхушку, находившуюся в полном упадке.

Аврелий поймал себя на улыбке, думая о старой подруге, которая его ждала. Что-то она придумает на этот раз, чтобы оживить сезон? В прошлом году была большая ночная фиеста на воде, с гостями, переодетыми в нереид, тритонов и сирен...

– Я отправил часть мулов грузиться на корабль до Питекузы, – сообщил в этот момент секретарь Кастор.

Аврелий кивнул. Хотя он и был рад окунуться в бурную светскую жизнь знаменитого курорта, ему хотелось и немного отдохнуть, поэтому он собирался чередовать купания и пиры с короткими уединениями в своей резиденции на острове Питекуза, где, имея в услужении всего около тридцати слуг, он мог наслаждаться относительным одиночеством.

– Полагаю, первые несколько дней ты будешь гостем Помпонии и Сервилия, – сказал вольноотпущенник.

– Конечно, Кастор. Слугам нужно время, чтобы прибраться на вилле и привести в порядок мой гардероб. И кстати, предупреждаю, я велел составить опись всей моей летней одежды, на тот случай, если ты, по своему обыкновению, вознамеришься припрятать пару-тройку вещей, – уточнил Аврелий, прекрасно зная склонность грека присваивать чужое. – А теперь пошли раба предупредить, что мы скоро прибудем, и помоги мне надеть другую тунику. Та, что на мне, уже вся взмокла от пота.

– Мы потеряли слишком много влаги, господин. Необходимо восстановить равновесие телесных соков, иначе мы можем пасть замертво в любой момент, – с испуганным видом заявил слуга.

Аврелий фыркнул. Было очевидно, что Кастора мучает жажда, и уж точно не жажда воды.

– Ты уже осушил кувшин сетинского в Литерне и две чаши ульбанского в Кумах… – заметил он.

– Вот именно! Чтобы их переварить, нужно легкое винцо. Вот, я уже приготовил, выпей и ты немного! – пригласил вольноотпущенник, щедро наливая из хозяйского кувшина, который всю дорогу хранили между двумя плитами льда. – Я отвезу багаж на виллу и присоединюсь к тебе. Не против, если я допью вино? Ты-то почти на месте, а мне еще идти и идти…

Патриций с досадой на него посмотрел. Его вилла находилась на отроге между Байями и Лукринским озером, а вилла Помпонии располагалась прямо у главного термального комплекса города, чтобы матрона, удобно устроившись на своей террасе, могла наблюдать за снующими туда-сюда клиентами, а затем с должной компетентностью комментировать богатство их нарядов, состояние здоровья и возможные сомнительные связи.

– Тебе всего-то полмили лишних пройти, – заметил Аврелий своему секретарю.

– Зато в гору! Идем, дай я помогу тебе с чистой туникой… эй, ты и впрямь хочешь надеть эту? – спросил Кастор, указывая на скромную тунику песочного цвета, выбранную сенатором. – Матроне Помпонии будет приятнее, если ты наденешь ту, что она тебе подарила, с пурпурным фризом, вышитым летящими лебедями!

– Но они похожи на гусей… – слабо возразил патриций, уже смирившись с тем, что придется пожертвовать своим изысканным вкусом, лишь бы порадовать старую подругу.

Вскоре сенатор, облаченный в порхающих лебедей, въехал в город под приветственные крики толпы мальчишек, охотившихся за горстью монет.

Повозка остановилась у дома Помпонии. Странно, но у дверей его ждали не привратник и не управляющий, а сам всадник Тит Сервилий.

– О, Аврелий, слава богам, ты здесь, – воскликнул тот, взволнованно идя ему навстречу. – Столько всего случилось, если бы ты знал! Не удивляйся, если заметишь некоторые небольшие изменения…

Но предупреждение запоздало. Пройдя быстрым шагом фауции, сенатор застыл как вкопанный на пороге атрия, ошеломленно уставившись на две колоссальные черные статуи с собачьими головами, нависавшие над ним. По бокам от чудовищ несколько огромных бабуинов из розового гранита угрожающе взирали на него, а на дальней стене во всей своей мощи возвышалось изображение рогатой Богини, богато одетой в белый лен и украшенной драгоценными камнями.

– У вас гостит фараон? – с сарказмом спросил Аврелий, пока его друг с покорностью разводил руками.

– Хуже, Аврелий, хуже, – вздохнул Сервилий. – Моя жена обратилась в культ Исиды!

– Не может быть! – простонал патриций, уже предвидя, в какие неприятности вляпается благочестивая, набожная, да к тому же еще и египтизированная Помпония.

– Увы, ее здорово зацепило! Участвует во всех службах, лично меняет мантию на статуе и постится каждые нундины!

– Помпония постится? – недоверчиво переспросил Аврелий. Положение, должно быть, серьезное, если пышная матрона, славившаяся своей ненасытной прожорливостью, воздерживается от лакомств и изысканных блюд…

– Да, и требует, чтобы я делал то же самое! – возмущенно запротестовал Сервилий, трогая свой необъятный живот.

– Бедный мой друг, – сказал Аврелий, сочувствуя доброму всаднику, который в гастрономии разбирался куда лучше, чем в делах.

– К тому же, у меня на вилле ежедневно толпятся адепты культа, сборище фанатиков, пропахших ладаном и способных рассказывать самые невероятные байки… а вот и они! Являются всегда вовремя, после каждого обряда, готовые пить и есть за мой счет. Ты не представляешь, сколько еды эти мнимые постники умудряются сожрать за один присест!

– Аврелий, дорогой Аврелий! – подбежала к нему Помпония, восторженно размахивая руками. – У меня столько новостей… представь, сегодня я была свидетельницей чуда!

– Статуя Исиды в храме источала кровавые слезы! – с видимым волнением объяснил молодой человек, следовавший за ней.

– Выборы на носу? – язвительно спросил Аврелий, тут же заслужив косой взгляд от мужчины в белых одеждах, возглавлявшего процессию.

За ним две весьма миловидные девушки, с обнаженными плечами и телами, затянутыми в лен с исидическим узлом на талии, одарили сенатора ослепительной улыбкой.

– Это Палемнон, верховный жрец.

– Рад знакомству, – сказал Аврелий, силясь казаться искренним. – Позволь мне пожертвовать несколько амфор моего сетинского вина в подвалы храма, – добавил он, чтобы угодить старой подруге, которая, казалось, очень высоко ценила жреца.

– Спасибо, сенатор. А ты прими в дар этот могущественный амулет, способный уберечь тебя от дорожных происшествий, – ответил жрец, снимая с шеи бирюзового скарабея.

– Красиво. А что означает иероглифическая надпись? – с любопытством спросил сенатор.

– Это благословенная молитва, испрашивающая защиты Собека, Бога-Крокодила, – с некоторой надменностью уточнил жрец.

Обмен любезностями был прерван Помпонией, которой не терпелось закончить представления.

– Вот Дамас, хранитель святилища, с его женой Фабианой. А это жрицы Эгла и Арсиноя, которым поручено омывать и причесывать изваяние Богини, – сказала она, подталкивая вперед двух девушек.

«У Исиды были и свои приятные стороны», – подумал сенатор, оценивая изящество девушек, которые смотрели на него с нескрываемым интересом. Однако не все, должно быть, разделяли его мнение, потому что при виде обильно обнаженных тел жриц жена хранителя – матрона весьма сурового вида – еще плотнее закуталась в свою скромную тунику и скривила губы в знак неодобрения.

– Вибий, Нигелло и Ипполит, самые ревностные последователи Богини, – представила Помпония.

Последний из них, Ипполит, тот самый юноша, что с таким жаром поведал об истекающей слезами статуе, тут же поспешил пригласить сенатора посетить храм.

– С величайшей радостью. К сожалению, неотложные дела не позволяют мне… – попытался было уклониться Аврелий, но Помпония решительно его прервала, заверив всех в его непременном присутствии на завтрашних церемониях. Это послужило сигналом к атаке: патриция немедленно засыпали непрошеными сведениями о молитвах, новенах, медитациях и невыразимых мистических экстазах.

Аврелий в отчаянии огляделся по сторонам, пока не заметил острый профиль Кастора, который, вернувшись с виллы на горе, подавал ему знаки из-за занавесок таблиния. Сенатор поспешил к нему, радуясь возможности уклониться от не слишком желанной беседы.

– Ты думаешь спать на обычном ложе, господин, или на эту ночь мне раздобыть тебе саркофаг? – поддразнил его секретарь.

– Боги Олимпа! – воскликнул сенатор, схватившись за голову, и направился в свои покои. – Даже самый наивный ребенок не поверит в эту гору чепухи! Этот Вибий твердит, что Исида исцелила его от смертельной заразы, Нигелло слышит голос Богини во время медитаций, а Ипполит и вовсе намекает, что насладился ее благосклонностью!

– Это еще не все, господин. Слуги рассказали мне, что жена одного претора после многих лет полного бесплодия смогла зачать благодаря всего одной ночи молитв, – сообщил Кастор, не скрывая своего недоумения.

– Вздор! – покачал головой Аврелий. – К сожалению, Помпония слепо верит словам своих единоверцев и смертельно обидится, если мы их опровергнем. Однако, к нашему счастью, религиозные увлечения нашей подруги недолговечны. Нужно лишь найти способ ее отговорить. Немедленно собери сведения об этой кучке экзальтированных, Кастор, и в первую очередь о верховном жреце, который кажется мне весьма сомнительным типом.

– Что за мерзкая рожа, с этими выпученными глазами. Золотое ожерелье, что он на себя нацепил, делает его похожим на быка в ярме. Нет ли у тебя для меня поручения поинтереснее? – спросил вольноотпущенник.

– Расследуй беременность жены претора и болезнь Вибия. И то, и другое довольно сомнительно.

– А что, если я начну со жриц? – с готовностью предложил Кастор. – Уверен, они хранительницы тайных знаний, и чтобы их допросить, нужен человек, обладающий тактом и деликатностью.

– Верно, Кастор. Поэтому я займусь этим сам, – разочаровал его Аврелий. – А ты лучше выясни, сколько денег уже прикарманил Палемнон с пожертвований верующих. Кроме хранителя, все остальные адепты весьма состоятельны, и я подозреваю, что они часто раскрывают свои кошельки, чтобы одарить храм щедрыми дарами.

– Чуешь обман, а?

– Не отрицаю. Эти новые восточные божества с их чересчур впечатляющими ритуалами внушают мне еще меньше доверия, чем греческие и латинские боги.

– На этот раз твоя эпикурейская аллергия на сверхъестественное рискует сбить тебя с пути, господин. На побережье Богиня Исида – далеко не чужестранка, она здесь как дома уже много веков, с тех самых пор, как в порту Путеол появились первые моряки, в большинстве своем египтяне.

– Где ей, собственно, и посвящен большой храм.

– Как и в Неаполе, и в Помпеях. Культ теперь распространен по всей империи, да так, что Исеум на равнине у Оград Юлия в Риме посещают граждане из лучшего общества, и он даже пользуется признанием императора, – заметил Кастор.

– В Городе управление храмами подлежит строжайшему контролю, – уточнил Аврелий, – но в Байях дела обстоят иначе. Здесь все дозволено, ты и сам это знаешь. И не было бы ничего удивительного, если бы кто-то, вместо того чтобы делать ставку на бани, празднества и куртизанок, решил делать деньги на религии, которая испокон веков была одной из самых процветающих отраслей.

– И впрямь, я помню, что еще пару лет назад Исеум в Байях был закрыт для публики, а теперь стал очень модным. И нет такой матроны, которая между косметическим массажем и погружением в бассейн не уединилась бы на несколько мгновений для молитвы, – заметил Кастор.

– Забота о духе в сочетании с заботой о теле – отличное дело, ничего не скажешь. Эй, послушай… – сказал Аврелий, навострив уши. – Кому-то плохо… я слышу отчаянные стоны из атрия!

– Не тревожься, господин. Это псалмы во славу Богини. Мне не раз доводилось слышать их в юности, в Александрии. Завтра в храме ты и сам сможешь вдоволь ими насладиться, – безмятежно улыбнулся Кастор, пока его хозяин укладывался на ложе, пытаясь заткнуть уши.

– Господин, господин, проснись! – без особой деликатности растолкал его Кастор. – Мы в беде!

Пока Аврелий вскакивал и окунал голову в таз с водой, секретарь продолжал:

– Сегодня на рассвете Помпония, как обычно, отправилась в Исеум. Перейдя двор, она вошла в зал экклесиастерия, умастила руки освященным маслом и погрузилась в молитву, ожидая, пока верховный жрец принесет из пургатория священную воду для омовений. Палемнона нигде не было видно, но вдруг госпожа услышала его голос, довольно взволнованный, доносившийся изнутри святилища. Казалось, жрец с кем-то ссорился.

– Боги! Помпония, с ее-то любопытством, наверняка не удержалась и сунула свой нос! – воскликнул Аврелий.

– Именно так. Она подождала довольно долго, но потом, не услышав больше ничего, решила нарушить правила и пошла искать Палемнона в крыле храма, предназначенном для адептов, уже прошедших обряды посвящения. Покои жрецов находятся там, в комплексе комнат, куда никому не разрешено входить.

– Но Помпония все же вошла…

– И на свою беду. В пургатории она нашла верховного жреца утопленным в бассейне для священных омовений. Кто-то держал его голову под водой, пока он не захлебнулся.

– Бессмертные боги! Наша подруга – дама в теле, и они могут подумать… – пробормотал сенатор, крайне обеспокоенный.

– Боюсь, это уже случилось, господин. Вибий, Нигелло и Ипполит, едва прибыв в храм, направились в пургаторий, куда им, как посвященным, вход разрешен. Там они и увидели нашу подругу, пытавшуюся помочь верховному жрецу, приподнимая его голову из воды, и ты можешь себе представить, что они из этого заключили… Они намерены выдвинуть против нее обвинение в убийстве!

– За рога бога Аписа, немедленно бежим в Исеум! – вскочил патриций, бросаясь на улицу.

Хранитель, его жена, жрицы и трое адептов окружили бедную матрону, ни в какую не желая уступать мольбам Сервилия, который умолял их отпустить ее. Помпония рыдала в три ручья, да с таким обилием слез, что можно было подумать, будто она могла бы утопить в них Палемнона и без всякой священной воды.

– Я приказываю вам немедленно ее освободить! – прогремел патриций, в два шага взлетев на ступени храма.

– По какому праву? – обратился к нему Нигелло.

– По праву Сената Рима, – отчетливо произнес Аврелий.

– Мы здесь в Байях, – попытался возразить хранитель.

– Сенат есть Сенат, что в Британии, что в Иудее, что в Германии, что в Иберии, – ледяным тоном ответил патриций.

– Он прав, – вмешался Вибий. – Ни один местный магистрат не сможет воспротивиться решению сенатора… Однако мы хотим справедливости, – продолжил он, обращаясь к патрицию. – Палемнон пользовался в городе большим уважением, поэтому мы обращаемся к тебе, именно в твоем качестве сенатора, чтобы ты взял эту женщину под стражу и позаботился о том, чтобы она понесла заслуженное наказание.

– Если и когда ее вина будет доказана, – уточнил Аврелий, пока Помпония обессиленно опускалась в объятия мужа.

– Мы втроем видели, как она держала голову верховного жреца у самой воды! – заявил Ипполит.

– Но кто вам сказал, что она ее топила? Почему вы не верите ей, когда она утверждает, что пыталась вытащить Палемнона из бассейна в надежде, что он еще жив?

– В храме была только она, – помрачнев, ответил Ипполит.

– А жрицы? – спросил Аврелий, указывая на двух девушек, что, дрожа, жались друг к другу.

– Сенатор, взгляните на них! Неужели вы думаете, что у одной из них хватит сил удержать под водой голову мужчины, который изо всех сил борется за жизнь? Не говоря уже о том, что, чтобы дотянуться до края бассейна, им наверняка понадобилась бы скамейка.