Текст книги "В здоровом теле... (ЛП)"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Римлянин, выслушай меня, прежде чем судить! Я ударил его, это правда. Я выслеживал его несколько дней, чтобы убить. Он обесчестил мою невесту и разрушил мою жизнь. Я знал, что он рано или поздно придет, и наконец нашел его. Он был один. Я обнажил сику и набросился на него.

– Вонзив ее ему в тело, – заключил патриций.

– Да, я ранил его. Я хотел драться, но этот трус и пальцем не пошевелил. У него был лишь ножичек, годный для резки хлеба, и тот он тут же выронил. Я крикнул ему в лицо, что убью его, а он рухнул на колени с распростертыми руками, как баба.

– И ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты ждал его ночь за ночью, чтобы, найдя, оставить в живых? – скептически спросил Аврелий.

– Вдалеке я увидел приближающегося человека. Я подумал: сейчас я его прикончу. Но он стоял на коленях и взывал к Дине.

– Тогда ты предпочел бросить его, еще живого, уверенный, что яд довершит дело!

– Я убиваю мечом, а не ядом!

– А я думаю, что ты все спланировал. Убежден, что ты давно знал о связи твоей невесты с Рубеллием. Ты заставил ее сделать аборт, потому что она носила во чреве нечистый плод гоя! А потом отравил этот клинок, чтобы уж наверняка!

Еврей слушал, не опуская глаз.

– И знаешь почему? – продолжал Аврелий. – Потому что Рубеллий был не просто прелюбодеем, увлекшим у тебя Дину, нет. В твоих глазах Рубеллий был Римом. Римом с его легионами, его продажными прокураторами, что морят голодом твой народ, с солдатами, что топчут священную землю Израиля, оскверняют Храм и превращают его в вертеп идолопоклонства, с властями, что распинают твоих братьев и насилуют твоих сестер.

Рука Элеазара сжалась, словно ища рукоять меча.

– Для тебя Рубеллий был этим и многим другим. Он был Калигулой, что устанавливает свою статую в Святая Святых, Тиберием, что ссылает евреев на болота Сардинии, Клавдием, что сажает на трон Иудеи царя-марионетку, в чьих жилах течет идумейская кровь.

– Думай что хочешь, римлянин! Прийти к тебе было проявлением слабости, и я об этом жалею. Радуйся, магистрат, судьба тебе благоволит. Римский гражданин убит, и перед тобой еврей, готовый отправиться на крест.

Двое мужчин смотрели друг на друга, как хищники перед броском.

– Я в твоих руках, сенатор Рима. Я отдал тебе свой меч. Он должен был служить свободе моего народа, а не смывать позор блудницы! Зови префекта Города, он меня ищет. Какая разница, что Рубеллия убил не я? Кому интересно, чтобы заплатил настоящий убийца? Казнить еврея куда удобнее!

«Фанатик, – думал Аврелий. – Они все фанатики. Они добились права совершать свои обряды, их освободили от присяги на божественность императора, мы дали им дом, работу, защиту. Чего они еще хотят?»

– Я приставил сику к его сердцу. Но он не защищался. Он звал Дину, он хотел умереть, как она.

– Весьма любезно с твоей стороны попытаться исполнить его желание! – с иронией бросил Аврелий.

– Я ненавидел его и ненавижу до сих пор. Как ненавижу и тебя, римлянин.

«Какой учтивый способ просить у меня убежища», – размышлял патриций.

– Почему же ты его не прикончил?

– Потому что я кое-что понял.

Аврелий ждал с недоверчивой усмешкой.

– Он, этот мальчишка… Он был даже не мужчиной, а просто испуганным юнцом, – с трудом продолжил Элеазар. – Он любил ее больше, чем я, – заключил он, словно избавляясь от тяжкой ноши, которую слишком долго носил в себе.

Аврелий изумился. Высокомерный, безумный, но человек! Значит, и у него в сердце было что-то, кроме мести и свободы Израиля! Он с недоумением изучал его: во взгляде гордого израильтянина не было ни просьбы о понимании, ни мольбы о жалости. Напротив.

«Я не ослышался?» – спросил себя патриций.

– Ты любил своего Бога гораздо больше, чем ее, – констатировал он.

– Как и подобает, – согласился еврей.

Аврелий посмотрел на коптящую лампу под носом у Эпикура. «Приходит сюда, оскорбляет меня, – думал он, – не скрывает, что хотел бы видеть меня мертвым, чистосердечно заявляет, что, если спасется, возьмется за оружие против Рима. С какой стати я должен его защищать?»

– Кастор, проснись!

Грек, совершенно нагой, громко храпел среди белоснежных простыней. В перепутанной ткани виднелся клочок светлых волос.

«Поликсена не теряет формы», – подумал Аврелий.

– Ну, вставай, лежебока! А ты уходи, – приказал он девушке. – У меня здесь гость, которого нужно разместить.

Кастор сел с сонным стоном, пока Поликсена, вздыхая, выходила из комнаты.

– Гостья? Вместо блондинки? Что ж, должен сказать, я не против. Эта девица становится слишком прилипчивой. Как она, хорошенькая?

– Это крепкий мужик в самом расцвете сил, ловкий на руку и с очень чутким сном. Он орудует мечом, как Ортензий своими вертелами. Не советую оказывать ему галантные знаки внимания.

– Мужчина? Я должен делить свою спальню с волосатым амбалом? – возмутился Кастор.

– Но вы, греки, сделали из этого целую философию! – пошутил Аврелий, знавший о твердокаменной гетеросексуальности вольноотпущенника.

– Именно поэтому я и покинул родину! – запротестовал Кастор. – По какой еще причине, скажи на милость, я бы согласился жить среди вас, варваров? Надеюсь, он хотя бы в кости играет, – вздохнул он, решив содрать хоть немного деньжат с незваного гостя.

– Ничуть: не играет, не пьет, не…

– Да кто этот скучнейший образец добродетели?

– Элеазар, жених Дины.

– Ты имеешь в виду того самого Элеазара, что только что зарезал Рубеллия отравленной сикой? – возмущенно закричал Кастор. – Я и глаз не сомкну с таким соседом по комнате, буду бояться, что он в темноте проткнет меня стилусом, смоченным в скорпионьей крови.

– Если это случится, я произнесу над тобой самую прекрасную погребальную речь, какую когда-либо слышал этот город! – ухмыльнулся хозяин. – И учти: никто не должен знать, что он здесь!

– Отлично. Если меня не прирежут, то я готов к пыткам. Он же в розыске! Меня арестуют за укрывательство убийцы!

Кастор был поистине вне себя.

И когда на пороге появился иудей, он плотно свернулся калачиком в самом дальнем углу кровати, притворяясь спящим, лишь бы не приветствовать его.

И, из соображений предосторожности, сжимал под подушкой нож для резки бумаги с чрезвычайно острым концом.

В скромном таблинии дома на окраине было жарко.

Аврелий сидел рядом с Децимом с подобающим случаю видом.

Снова привело его на улицу виноторговцев не только тягостное обязательство выразить соболезнования семье Рубеллия, но и желание подтвердить еще одну, ошеломляющую новость, которую сумела раздобыть пронырливая Помпония, запустив своих шпионов в самые потаенные уголки Палатинского холма.

Децим, однако, визиту был не особенно рад.

– Когда похороны? – осведомился Аврелий, который позаботился о том, чтобы тело бедного Рубеллия было возвращено родителям для последнего прощания.

– Евреям не устраивают публичных почестей, – угрюмо заявил старик.

– Но, Децим, это твой сын!

– Он сделал обрезание, он сделал свой выбор. Он больше не был римлянином и не может покоиться в гробнице моих предков.

– Децим, твоего мальчика убили. Как ты можешь так говорить?

– Ты хуже Фаннии, Аврелий! Она тоже целый день хнычет! Рубеллий отвернулся от нас, чтобы бегать за этой потаскухой. Он так любил своих евреев, что обратился в их веру. Пусть они теперь и хоронят его. Потому что римских похорон у него не будет.

Аврелия охватил гнев. Вот из-за таких людей Рим и был ненавистен покоренным народам.

Из-за таких непримиримых и косных Децимов провинции бунтовали и отказывались платить дань.

Рим был целым миром, со всеми его нациями, а этот болван не мог этого понять! Он сдержал едкую фразу, что уже вертелась на языке, и совладал с собой.

Нужно было выяснить кое-что важное.

– Я точно знаю, Децим, что около месяца назад, до смерти девушки, Рубеллий просил аудиенции на Палатинском холме.

– Неужели? Кто знает, может, он хотел обратить Клавдия! Впрочем, тот и так прекрасно ладит с евреями, Ирод ведь его друг.

– Аудиенция была запрошена у Мессалины.

– Наверное, хотел представить ей свою красотку. Шлюхи друг друга поймут! – прошипел Децим. – А теперь, Аврелий, если позволишь, у меня дела. Можешь не выражать мне соболезнований. Тот, кто умер, не был моим сыном, он был просто евреем!

«Тупой болван, – подумал юноша, – дешевый ксенофоб!» И что ему теперь делать с телом Рубеллия?

На пороге заплаканная Фанния излила свое горе.

– Ничего не поделаешь, он не хочет ни хоронить его, ни сжигать! Говорит, что он чужой, враг!

– Я позабочусь об этом, Фанния. Его проводят в последний путь с достоинством, – пообещал Аврелий, подумав о человеке доброй воли и с добрым сердцем, который в порту Остии будет бодрствовать у тела юноши, читая над ним погребальный Каддиш.

На обратном пути его захлестнула горечь.

Принципы, принципы. Когда же люди вместо принципов начнут наконец руководствоваться здравым смыслом?

Когда он вернулся домой, настроение у него было отвратительное, и сцена, что его ожидала, не сулила улучшения.

Заплаканная Поликсена билась в припадке ревности, а Кастор любовно ее утешал.

– Эта гречанка – большая шлюха, чем я! – кричала девушка, обрушиваясь на Мнесарету. – Говорю тебе, я видела ее в кабаке! Со всеми ее замашками! – и снова в слезы.

– Убери эту женщину с глаз моих! – крикнул Аврелий.

– Конечно, конечно, господин, – с явным неодобрением согласился вольноотпущенник, уводя девушку. – Но ты должен ее понять, бедняжку.

– Я ее купил, не так ли? Я забрал ее из лупанария. Чего она еще хочет? Я не обязан с ней спать! Я здесь хозяин.

– Конечно, господин, но…

– Я хотел бы, чтобы вы все раз и навсегда поняли: хозяин здесь я, а вы – рабы! Я не обязан делать то, что вам удобно!

– Конечно, господин, ты наш повелитель. Но именно поэтому у тебя есть обязательства перед нами. Мы зависим от тебя, любое твое желание – приказ, но…

– И ты тоже вон отсюда! – в отчаянии закричал Аврелий. – А впрочем, нет. У меня есть идея. Ты сказал, что любое мое желание – приказ? Отлично. У меня есть желание. Подойди-ка сюда.

Кастор видел, как сгущаются тучи.

Вот что бывает с теми, кто радеет за общее благо.

Защищая других, платишь сам.

«Если бы я молчал…» – думал он.

– У меня есть для тебя поручение.

– Не сейчас, господин. Я не смогу исполнить его с должным усердием. Я плохо спал этой ночью, с наемным убийцей в постели и…

– Тебе ведь нравится одеваться элегантно, Кастор?

– Скромно скажу, вкус у меня есть, господин!

– Я кое-что для тебя приготовил!

Все еще не ведая о злосчастной миссии, что уготовил ему хозяин, Кастор позволил нарядить себя, с гордостью созерцая результат в зеркале.

– Мне идет! – наконец с удовлетворением прокомментировал он, и лишь тогда, увидев его в полном облачении, Аврелий объяснил, в чем именно заключается его задача.

Неповторимые слова и жесты, которыми отреагировал вольноотпущенник, были таковы, что повергли в шок не только благочестивого Париса, но и Поликсену, которая полагала, что в борделе изучила все возможные непристойности.

Аврелий не обратил на это внимания. Ему предстояло исполнить еще один, тягостный долг.

Когда римлянин вошел в его комнату, старик снимал филактерии.

Медленным жестом он закончил разматывать ленты с руки и пальцев, благоговейно поцеловал их и убрал, аккуратно сложив, в шкатулку.

Патриций подождал, пока друг закончит обряд, прежде чем заговорить.

– Я его нашел, Мордехай.

Еврей не шелохнулся.

Никакой реакции, ни единого вопросительного взгляда на лице, изрезанном глубокими морщинами.

– Я знаю имя отца ребенка, – уточнил патриций, словно тот не понял.

– Я не хочу его знать, – спокойно ответил старик.

Затем он подошел и своей морщинистой рукой похлопал друга по плечу.

– «Мне отмщение, Я воздам», – говорит Господь Бог Саваоф. В Торе написано, что Вечный обрек Каина на скитания по миру и наложил на его чело знак, чтобы все знали о его преступлении. Но Он также повелел, чтобы тот, кто поднимет руку на братоубийцу, был наказан в семьдесят раз по семь более самого Каина. Так что не говори мне имени этого человека, ибо я не подниму на него руки.

Аврелий растерянно на него посмотрел.

– Проблематичный у вас бог, Мордехай!

– Знаю, за это мы его и любим, – с гордостью ответил тот. – Я скоро уезжаю, друг мой. Благословляю тебя за все, что ты пытался сделать, и если я не ненавижу этот город, то лишь потому, что ты – его часть. Но я не могу больше оставаться. Дина мертва, и я впервые чувствую себя чужаком в Риме. Я прожил слишком долго и не оставил потомства. Теперь я устал. Мое единственное желание – умереть в Эрец-Исраэль, на земле моих отцов.

– Мордехай, твою дочь убили! – на одном дыхании выпалил Аврелий.

Он боялся, что если промедлит еще, то не найдет в себе смелости ничего ему объяснить.

– Я и этого не хочу знать! – крикнул старик, резким жестом отстраняя его.

– Мордехай! – воскликнул патриций, хватая друга за худые руки и заставляя его посмотреть на себя. – Она умерла не от аборта, ее убили, потому что она видела то, чего не должна была видеть. Отец ребенка тоже мертв!

– Убили… И отец ребенка тоже… – Старик казался потерянным, словно давящая тяжесть горя лишала его ясности ума. – Дина была прелюбодейкой, она отдалась идолопоклоннику, – пробормотал он, словно говоря сам с собой.

– Нет. Он не был язычником, он был евреем. Обрезанным евреем!

– Это правда? – с подозрением спросил Мордехай.

– Даю тебе слово римского сенатора! – парировал Аврелий. – Они бы поженились перед раввином Остии, как только расторгли бы договор с Элеазаром. Он сам сможет тебе это подтвердить.

– Еврей! – повторил Мордехай, и в его глазах зажегся бледный огонек надежды. – Ее убили. Она не предала свой народ, не продалась язычнику, не погубила жизнь, которую даровал ей Всевышний. Она все еще была одной из нас!

Морщинистое лицо, казалось, разгладилось, и отблеск, появившийся мгновение назад в потухшем взгляде, на миг превратился во вспышку радости.

Старик, дрожа, воздел руки к небу.

– Хвала Вечному, что вывел нас из рабства египетского! – с благодарностью воскликнул он, пока Аврелий молча удалялся, закрывая за собой дверь.

XVIII

Шестой день до нон октября

Оппия взвизгнула от радости, когда перед ней во всем своем великолепии предстал очаровательный восточный принц.

Грек прибыл с великой помпой, в носилках Аврелия, а впереди шли глашатаи, расчищавшие дорогу криками: «Дорогу Птолемею Кастору! Дорогу благородному Кастору!» Сводня была почти напугана этим высоким сановником, который так открыто выказывал ей свое расположение.

– Сладчайшая моя, сегодня нет праздника?

– Входи, входи, народ скоро соберется! – восторженно приветствовала его сводня.

Затем, опасливо оглядевшись, спросила:

– А твой друг, сенатор?

– Не думаю, что он придет.

– И слава богам! Он мне не слишком-то симпатичен, знаешь ли! У него такие неприятные манеры, не то что у тебя – всегда корректные и благородные! Что тут скажешь, сразу видно, когда человек получил изысканное воспитание!

– Мне посчастливилось иметь прекрасных учителей! – скромно отнекивался Кастор, мимолетно вспомнив жестокого надсмотрщика, который с кнутом в руке преподал ему азы хороших манер в переулках Александрии. – Но ты не суди Аврелия строго. Да, ему не хватает некоторых тонкостей, но он хороший человек. В любом случае, будь спокойна: сегодня вечером у него другие дела, – заверил грек, пытаясь представить себе хозяина, вооруженного универсальным ключом, который он сам ему и предоставил – память о некоторых его прежних трудовых подвигах. Как тот ждет в ночи подходящего момента, чтобы проникнуть в спальни на задворках лупанария. Именно поэтому было так важно, чтобы Оппия ни на миг не ускользнула от внимания своего царственного ухажера.

Кастор исчез, поглощенный притоном, в то время как Аврелий, скрыв лицо под капюшоном, наблюдал за сценой, съежившись на ступеньке в переулке и уронив голову на руки, словно спящий пьяница.

Прошло два часа, прежде чем патриций решился встать. Два бесконечных часа, в течение которых его ухоженные большие пальцы ног, которых могла касаться лишь Нефер, были неоднократно отдавлены спешащими клиентами, а его гордая патрицианская спина то и дело получала хлопки от весельчаков, входивших и выходивших из борделя.

Кто-то, в порыве щедрости, даже бросил ему несколько монет в складки ветхого плаща.

Наконец переулок опустел.

Сенатор поспешил к двери и, умело орудуя инструментом, предоставленным Кастором, через несколько мгновений сумел войти.

Ориентируясь в темноте в узком коридоре, он добрался до комнатки, где некогда встречались двое несчастных влюбленных.

Из зала доносились самые разные крики: оргия была в самом разгаре.

Внезапно в нескольких шагах от него раздался протяжный голос сводни:

– Почему бы не здесь, сокровище мое? Иди, скорее. Оппия вся твоя!

Аврелий с трудом сдержал смешок, представляя, как бедным Кастором овладевает эта ужасная старуха.

Но он уже слышал в коридоре вкрадчивый голос грека, умело направлявшего эту влюбленную пиявку в другую спальню.

«Придется дать ему очень щедрую награду за эту неприятную услугу», – с легким раскаянием подумал он.

Пронзительные визги Оппии, охваченной страстью, эхом отдавались на лестничной клетке. На данный момент Аврелий мог считать себя в безопасности в своем укрытии.

Ему не пришлось долго ждать. Вскоре он услышал легкий шорох в соседней спальне, и тусклый свет масляной лампы осветил отдушину между двумя комнатами.

Бесшумно, как кошка, Аврелий взобрался на каменное ложе и, выпрямившись во весь свой немалый рост, заглянул внутрь.

Щель была узкой, и поначалу он увидел лишь волну шелка цвета черного дерева.

Затем две белоснежные руки безупречных очертаний взметнулись вверх, собирая в сеточку на затылке копну темных кудрей.

Следом мягкий светлый парик, на который, очевидно, пошли волосы не одной рабыни с далекого севера, скрыл под собой великолепие иссиня-черных локонов.

Наконец, с изяществом, которому в Риме не было равных, женщина обернулась.

Чуть позже Аврелий, уже с открытым лицом, в своем скромном одеянии появился у дверей борделя.

Привратник узнал его и без труда впустил, прекрасно зная, что многие посетители предпочитают участвовать в празднествах Оппии инкогнито.

«Золотая женщина», чье лицо скрывала привычная драгоценная маска, только что закончила танцевать, и многие клиенты все еще рукоплескали.

Флавий, бывший среди самых восторженных зрителей, пытался увлечь ее за собой.

– Не сегодня, Флавий! – голос сенатора, несмотря на учтивый тон, звучал с непререкаемой твердостью. – Сегодня эта госпожа выбрала себе другого кавалера!

В глазах блондина мелькнула ярость.

Вокруг посмеивались.

Аврелий понял, что Флавий обдумывает, не взбунтоваться ли против такого оскорбления.

Но это был лишь миг.

Медленно задира отпустил женщину, которая, не колеблясь, взяла руку новоприбывшего.

Патриций с поклоном провел ее сквозь восторженную публику. Очевидно, у юнца было немного сторонников даже здесь, в самой что ни на есть родной для него среде.

Прекрасная танцовщица снова начала танцевать, но теперь все ее внимание было обращено на Аврелия.

Флавий, не сводя с них глаз, пятился, пока, дойдя до конца зала, не вышел без единого слова.

Женщина улыбалась раскованному магистрату, который, с комком в горле, созерцал ее изгибы, увлекаемые музыкой в пароксизм чувственности.

При каждом звоне кимвалов ее тонкие пальцы с металлическими ногтями тянулись к нему, чтобы коснуться, и Аврелий против воли чувствовал дрожь возбуждения.

Зрители, увлеченные, отбивали такт.

На миг подняв взгляд к балкону, патриций краем глаза заметил недоверчивое выражение лица некоего александрийца, который, обвитый щупальцами сводни, взирал на него с крайним негодованием.

Несколько мгновений спустя, ведомый «золотой женщиной», он уже шел по узкому коридору в задней части дома.

В спальне было совершенно темно: даже маленький потолочный светильник был погашен.

Женщина прижалась к нему, почти одурманив своим ароматом.

«Аристократки не выносят дурных запахов, и уж тем более вони плебса», – подумал Аврелий, глубоко вдыхая аромат, исходивший от гибкого тела, сжатого в его объятиях.

Бархатные губы искали его в темноте. Едкая фраза уже рвалась с его губ, но он с силой заставил ее замолчать. Он должен был лишь молчать, молчать и принимать это нежданное наслаждение, ниспосланное ему как неожиданный дар богов.

Но в тот миг, когда женщина повернулась к нему спиной, чтобы провести к маленькой каменной алькове, очарование ее мягких членов на мгновение покинуло его, и слова, которые он не должен был произносить, сорвались с его насмешливых губ, словно обретя собственную волю:

– Ave, Валерия Мессалина Августа!

Аврелий сидел в своем кабинете, измученный, обхватив голову руками.

Выйдя из лупанария, он медленно побрел по переулку, напряженно вслушиваясь в каждый шорох за спиной, уверенный, что в любой момент почувствует между ребер холодное лезвие.

Но удара не последовало. Он ждал его, почти предвкушал, пока, оцепенев от страха, заставлял себя сохранять обычную походку и боролся с сильнейшим желанием обернуться и взглянуть в лицо смерти.

И вот он здесь, жив и невредим, а Кастор сверлит его разъяренным взглядом.

– Если бы ты не был моим господином и повелителем, я бы тебе сказал…

– …что я болван, – закончил за него патриций.

– Святотатственный язык! Ну не можешь ты устоять перед искушением поразить всех во что бы то ни стало! Проницательный Аврелий! Блистательный Аврелий! Ах, какое, должно быть, неземное удовлетворение – бросить в лицо императрице свое божественное остроумие. Надеюсь, ты вдоволь повеселился, хозяин, потому что за эту выходку мы дорого заплатим!

– Я сто раз назвал себя кретином! Не думал, что доберусь до дома целым.

– И надолго ты целым не останешься, боюсь, если ничего не предпримешь. Уже двое умерли, чтобы не смогли прошептать имя, которое ты, мой хитроумный господин, счел нужным прокричать на весь мир!

– Это правда. Дина и Рубеллий, должно быть, шантажировали Флавия, чтобы он добился от Мессалины одобрения их брака с Палатинского холма в обмен на молчание о том, что они видели. Кто бы посмел воспротивиться императорскому приказу? Уж точно не Мордехай и даже не Децим! А вместо этого…

– Вместо этого Флавий решил проблему по-своему. И теперь у него на очереди еще один умник, которого нужно убрать.

– Думаешь, я буду безропотно ждать, пока этот надутый индюк спустит с меня шкуру? На этот раз он имеет дело не с двумя наивными подростками. Я – магистрат, и мое слово все еще чего-то стоит. Достаточно подать официальное обвинение. Прелюбодеяние сегодня – дело обыденное, но если оскорблен сам принцепс, музыка меняется!

– Преступление против государства, государственная измена и – дзыньк! – произнес Кастор, проведя пальцем по горлу.

– Предать Цезаря – значит предать Рим! Я напишу письмо Клавдию, которое следует доставить, только если со мной что-то случится. И Августа должна быть немедленно об этом извещена!

– Без единого доказательства?

– Подозрения достаточно. Обвинение сенатора не так-то просто замять, особенно если подписавший его только что был найден мертвым. Нет, Мессалине невыгодно, чтобы я исчез. Клавдий, как бы он ни был влюблен, не глуп. Ты немедленно пойдешь к Флавию! Лучше договариваться с ним. Вполне возможно, что наша очаровательная государыня ничего не знает об этих двух преступлениях. Юнец мог все сделать сам.

– Я – к этому мяснику? Да ты с ума сошел? – Кастор вытаращил глаза. – Я не сенатор! Он меня задушит, прежде чем я успею рот открыть! Сколько времени нужно, чтобы избавиться от бедного раба?

– Вольноотпущенника, – поправил хозяин.

– И что? Свобода делает меня неуязвимым? И что я с этой свободы поимел? Одни неприятности, ничего кроме! Ты постоянно влипаешь в истории, а я тебя вытаскиваю! Пока благородный Аврелий проводит время, гоняясь за жеманной кривлякой, кому достается грязная работа? Кастору, разумеется! – запротестовал слуга.

Он вскочил на ноги и встал перед хозяином, уперев руки в бока и всем своим видом источая негодование. Поза его привела бы в восторг самого Софокла.

– Кому приходится держать в своей спальне беглеца? Кастору, само собой! Кому поручают соблазнять старых кляч, которым одна дорога – в ладью Харона? – продолжал грек, решив до конца использовать все ресурсы риторики, чтобы придать своей филиппике больше страсти. – И, наконец, кого безоружным посылают шантажировать убийц? Этого дурака Кастора, конечно! Но теперь хватит: я увольняюсь.

– А когда это я тебя нанимал, смутьян ты этакий? Или ты забыл, что мне пришлось выложить баснословную сумму храму в Александрии, чтобы в последний момент снять тебя с виселицы, рискуя навлечь на себя гнев всех жрецов Аммона, которых ты обворовал?

– Ладно, кое-что ты для меня сделал, но это было очень, очень давно, и я вернул тебе все с процентами!

– Ну-ну, – примирительно сказал Аврелий, – тебе всего-то и нужно, что передать сообщение!

– Меня проткнут на первом же шагу!

– Не преувеличивай! Флавий – трус. Он никогда никого не убьет в собственном доме!

– Правильно, не в своем доме, а сразу за дверью!

– Да брось! Никто и не подумает, что рассудительный патриций доверяет свои секреты такому коварному левантийцу, как ты! Вот если бы пошел я, тогда да, было бы опасно. Давай! Это дело на один миг! – преуменьшил он.

– Передашь ему послание и уходи!

Стойкое сопротивление грека, казалось, вот-вот будет сломлено.

Аврелий заговорил вкрадчиво.

– Ради нашей старой дружбы.

– Если бы ты не был моим господином и повелителем, я бы тебе объяснил, куда можешь засунуть нашу старую дружбу!

– Ради долга, что связывает тебя с твоим покровителем… – Жест обескураживающей выразительности убедил сенатора сменить тон.

– За долю в моем египетском представительстве.

На лице вольноотпущенника мелькнула тень сомнения.

– Пятьдесят процентов? – рискнул он.

– Ты с ума сошел? Десять, бери или уходи, – отрезал Аврелий.

Он не мог позволить этой пиявке доить его в свое удовольствие.

– Двадцать.

– Пятнадцать. Ни сестерцием больше.

– Ну ладно, но это в последний раз! – скрепя сердце согласился грек.

– Отлично, иди к Флавию и доставь ему это письмо, – приказал патриций, вручая ему запечатанный свиток. – И поторапливайся, каждая секунда драгоценна!

Кастор, казалось, колебался.

– Но пусть будет ясно, – добавил он перед уходом. – Когда эта история закончится, я пойду своей дорогой, а ты – своей!

– С удовольствием! – с обидой парировал патриций.

Было бы лучше без этого отъявленного вора под ногами! Давно пора, чтобы в его доме воцарились нежность и женственность вместо спеси этого проходимца!

Кастор молча закрыл за собой дверь.

– Ave atque vale! – в ярости пробормотал Аврелий.

Да пусть катится в преисподнюю этот негодяй! Он прекрасно мог обойтись и без него!

Он лег, пытаясь успокоиться. Предательство старого друга раздражало его больше, чем нависшая над ним опасность.

«Мудрец не поддается страстям, но хранит невозмутимое превосходство духа», – произнес он, черпая изречения из своего любимого Эпикура.

Умеренность, самообладание, олимпийское спокойствие.

– Да провалится этот проклятый раб в Тартар! – взорвался он, вскакивая на ноги и в ярости хватая драгоценную косскую амфору.

Амфора разлетелась вдребезги о дальнюю стену, угодив точно в лицо Марсу, который на многоцветной фреске как раз предавался любви с Венерой.

Аврелию на миг показалось, что глаза бога удивленно на него уставились.

– Ну? Что уставился? – с досадой спросил он.

Ему стало немного легче. И кто после этого посмеет утверждать, что от философии нет никакого толку? И, наконец, он уснул.