Текст книги "В здоровом теле... (ЛП)"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

XV

Седьмой день до октябрьских Календ

– Что читаешь, Кастор? – спросил Аврелий у раба, погруженного в папирус.

– О, ничего, это трактат Овидия, «Средства от любви». Ты его, конечно, знаешь: он учит, как излечиться от страстей.

– Да, неплохой трактат. Но почему ты его изучаешь? Не знал, что ты влюблен! – удивленно воскликнул патриций.

– Нет, это не для личного пользования. Мой интерес чисто академический, – заверил его слуга, тут же пряча свиток.

Тем временем он мысленно повторял последние главы.

Первый рецепт: избегать праздности и бездействия.

Тут дела шли из рук вон плохо: хозяин совсем сник и часами бездельничал, созерцая потолок.

Рекомендуемые занятия: суд, меч, охота, путешествия.

Вот, нужно было его отвлечь.

Погруженный в свои мысли, Аврелий, казалось, был загипнотизирован узорами мраморного пола.

Его взгляд скользил по изящным арабескам павонацетто, задерживался на элегантных изгибах порфира, созерцал извивы серпентина. И время от времени его рука лениво тянулась к серебряному кубку, полному цервезии.

– Она уже теплая! – раздраженно воскликнул он, с нетерпением отодвигая кубок.

Кастор, снисходительный, приказал принести еще, свежайшей, из снежных погребов, а затем, чтобы не пропадать добру, залпом осушил ту, от которой отказался хозяин.

– А что, если ее и вправду убили? – вдруг спросил патриций, словно не ожидая ответа.

Верный секретарь промолчал.

Он давно знал, что в такие моменты ему следует быть лишь безмолвным слушателем: любая жемчужина мудрости, сорвавшаяся с его уст, пока хозяин размышляет, была бы встречена в штыки.

«По крайней мере, он думает о расследовании, а не об этой обезьяне», – утешил он себя, готовясь выслушивать умозаключения Аврелия.

– Рубеллий, казалось, был уверен в том, что сказал раввину. Если только он не хотел обмануть святого мужа, чтобы скрыть, как умерла Дина. Но в таком случае достаточно было бы сказать о несчастном случае. Зачем было выдумывать преступление? И потом эта фраза… «воссоединиться с ней в один не столь далекий день»… словно он опасался за собственную жизнь!

– Ему и впрямь стоит бояться, потому что если он встретит того жуткого еврея… – выпалил Кастор, не в силах больше молчать.

– Но зачем аборт? – продолжал Аврелий, будто не слыша его. – Они любили друг друга, и Рубеллий даже собирался сделать обрезание.

– Ты только представь себе лицо Мордехая, если бы дочь за месяц до свадьбы, которую планировали годами, заявила ему, что не хочет выходить за своего законного жениха, а хочет за свежеобращенного римлянина, который к тому же ее обрюхатил?

– И все же молодые люди собирались уехать, – размышлял патриций, – как иначе объяснить записку, найденную на кукле? А что, если девушка в последний момент передумала, несмотря на любовь к Рубеллию? Что, если она решила бросить страстного гоя ради надежной гавани еврейского жениха, которому была обещана с детства? Тогда сам Рубеллий мог ее убить.

Аврелий недоверчиво покачал головой: Дина умерла от скальпеля, а не от кинжала.

Тревожная мысль пронзила его. Он снова увидел изящную руку, сжимающую острейший инструмент: «Это оружие страшнее гладия и сики». Его пальцы сжались на кубке, и он почувствовал на руке холод янтарной жидкости.

Но что, если Дину не убили? Что, если ее смерть была трагической ошибкой? Тогда все остальное могло оказаться лишь горькой фантазией преданного юноши, выброшенного, как поношенная туника.

Признать, что его бросили, было бы для него слишком тяжело. Лучше убедить себя в существовании заговора, в тени убийцы, размахивающего ножом.

Шула говорила, что девушка твердо решила бежать.

А что, если старуха сама орудовала этим лезвием, этой чудовищной иглой, а потом выдумала историю о побеге, чтобы отвести от себя подозрения? Шула, которая, будучи трезвой, была не так безумна, как хотела казаться; Шула, которая раздобыла для своей воспитанницы бесполезный амулет, которая послала ее к Эрофиле, которую выгнали бы из дома Мордехая, узнай он, что она знала о тайной связи.

Кормилица была почти что повитухой. И часто кормилицы помогали девушкам выпутываться из неприятностей.

«Даже Апеллий справился бы с такой операцией».

Апеллий, помощник! Дина обращается к нему.

«Абсурд», – сказал себе Аврелий.

Такими темпами он заподозрит весь Рим.

Он не мог представить себе Дину хладнокровной и расчетливой, избавляющейся от плода запретной любви, чтобы вступить в законный брак, пока юноша, бросивший ради нее свою семью, тщетно ее ждет.

Бесполезный, необъяснимый аборт, если только он не скрывал чего-то другого. Чего-то гораздо более мрачного, бесконечно более жестокого: желания уничтожить человеческое существо, выдав его смерть за несчастный случай.

– Да, ее убили! – громко и гневно заключил он.

– Ах, и кто же? – скептически спросил Кастор, искоса поглядывая на хозяина, который снова насупился и умолк. – Ее красавчик, который любил ее до безумия? Несостоявшийся тесть, чтобы его почтенная семья не породнилась с варварами-иудеями? Или сам Мордехай, чтобы скрыть позор? – подначивал он. – А почему не Элеазар, который, по-моему, вполне способен убить женщину? Или Флавий, из ревности к другу?

– Постой, давай рассмотрим Флавия.

Он мог видеть их из отдушины своей спальни, когда встречался с «золотой женщиной».

– И по-твоему, обезумев от ревности, этот юный развратник встал бы с ложа той восхитительной красотки, чтобы подглядывать за нежностями двух подростков? А потом, в порыве ярости, зарезал бы их? Не сходится! И потом, этот аборт… ты уверен, что Дина его себе устроила? Я, например, вполне могу предположить, что она потеряла ребенка от сильного перенапряжения, пока готовилась к побегу с Рубеллием. Волнение и все такое. Пей вино, а не цервезию, господин, от этого напитка цвета мочи у тебя мозги разжижаются!

– А пронзенная матка? А ее визит сначала к Демофонту, а потом к Мнесарете? Нет, слушай. Вернемся к Флавию. Если он мог видеть этих двоих, то и они могли видеть его.

– И ты думаешь, Флавий настолько стыдлив, что зарезал бы двух сопляков, подглядывающих за его соитиями? Да он и на публике совокуплялся, в лупанарии!

– Я думал о женщине. Мы не знаем, кто она.

– Шлюха, все просто!

– Шлюха, которая владеет золотом, серебром, янтарем и оставляет все это практически без присмотра!

– Она, должно быть, много зарабатывает. Ты знаешь, сколько куртизанка Цинтия получила в прошлом году? Больше, чем доход всадника.

– Она несметно богата, и никто никогда не видел ее лица. Кто тебе сказал, что она настоящая проститутка? Это может быть дама из аристократии, что тайно от мужа предается утехам. Не она первая будет посещать притоны и ложа гладиаторов!

– Да, мне говорят, что сейчас модно целовать следы от плети. Рабы популярнее сенаторов!

Аврелий искоса на него посмотрел. Их взаимопонимание с Кастором едва не дало трещину несколько месяцев назад, когда, сразу после получения вольной, слуга был застигнут в интимной беседе с матроной, за которой патриций долго и безуспешно ухаживал.

После первого приступа гнева Аврелий, однако, решил великодушно закрыть глаза на это тяжкое оскорбление его мужской гордости, и теперь ему показалось очень мелочным со стороны Кастора напоминать ему о том жгучем унижении.

С другой стороны, если он сам хотел развлекаться, необходимо было предоставить и греку равные права в безжалостной охоте на сговорчивых красавиц.

Поэтому он пропустил намек мимо ушей, ограничившись тихим ворчанием.

Слуга поспешил вернуться к главной теме: да, его дерзость нравилась хозяину, но, возможно, на этот раз он перегнул палку.

– Думаешь, Дина увидела что-то лишнее? И даже если так? Это не могло быть чем-то серьезным. Прелюбодеяние больше не карается смертью, как во времена республики. Мужья теперь закрывают на это один глаз, а то и оба, и всеми силами стараются избежать развода, чтобы не потерять репутацию и, что важнее, приданое!

– Тогда Элеазар. Он мог ее убить. Возможно, он давно знал о связи своей невесты и заставил ее сделать аборт, чтобы уничтожить плод прелюбодеяния. И, возможно, прямо сейчас он ищет Рубеллия, чтобы заставить его заплатить. Он ужасно горд. Он буквально следует заповеди Торы: «Око за око и зуб за зуб». Мы должны найти парня, пока не поздно!

Сенатор вскочил на ноги.

Кастор с любопытством на него посмотрел. Все эти гипотезы казались ему высосанными из пальца и совсем не убеждали.

С другой стороны, они великолепно справлялись с задачей отвлечь его от некой особы, что была вреднее града.

«Рекомендуемые занятия: меч, суд».

С книжечкой Овидия в мыслях, вольноотпущенник широко улыбнулся.

– Гениальная догадка, господин! Мы должны найти его как можно скорее!

XVI

Шестой день до октябрьских Календ

– Говорю тебе, я не знаю, где он! – Флавий нервно расхаживал по таблинию.

– Я тебе не верю, как не верю и в то, что ты не знаешь имени «золотой женщины». Ты слишком рискуешь, Флавий Фуск!

– Да, я рискую, принимая тебя в доме своего отца, в двух шагах от его смертного одра. Я принял тебя как друга, а ты пришел меня обвинять!

– Проявим уважение к старому умирающему отцу, да? Какая восхитительная сыновья преданность! Сколько у тебя долгов, Флавий, и как ты думаешь их платить? Какая жалость, что твой добродетельный родитель так долго умирает. Ты никогда не думал его подтолкнуть? Из сострадания к его мучениям, разумеется!

– Не оскорбляй меня, или ты об этом пожалеешь!

– Неужели? И как же, мой обидчивый юноша? Ты – главарь шайки бездельников, а я – действующий магистрат. Или, может, ты пользуешься неким таинственным покровительством?

– Берегись, сенатор. Я гораздо могущественнее, чем ты думаешь.

Аврелий его не слушал.

– Рубеллий – римский гражданин древнего рода. Думаешь, его отец долго будет медлить, прежде чем прийти искать его у тебя? Не лучше ли тебе рассказать мне все, что знаешь, вместо того чтобы разыгрывать это глупое возмущение? Но ты, вероятно, не можешь. Я начинаю думать, что в этом деле на тебе гораздо больше ответственности, чем я подозревал. Ты хорошо знал Дину, более того, именно ты первым на нее и позарился. А потом Рубеллий увел ее у тебя из-под носа.

– Да какое мне дело до какой-то иудейской девчонки, смуглой, как утиное яйцо, и более целомудренной, чем Диана-охотница? – фыркнул Флавий.

– О, до нее лично – никакого! Но до твоей славы соблазнителя, до твоего авторитета в стае мелких хулиганов… вот это тебя волновало, и очень! Должно быть, тебя до смерти задело, что Рубеллий не дал тебе ее и пальцем тронуть!

– Что до этого, уж я ему задал трепку, долго помнить будет!

– Конечно, хоть ему и досталось, девчонку-то он отхватил.

– Жалкая карьеристка. Поняла, что со мной ловить нечего – я бы с ней провел ночь, от силы две, – и набросилась на этого простофилю, да еще и обрюхатела от него! Свадебный убор, подумать только! Будто Децим позволил бы им! Рубеллий был наивным тюфяком, и эта ведьма его обвела вокруг пальца, затащила в свои колдовские сети, в свои чужеземные обряды. Ты знаешь, что он хотел… обратиться?

– Да, и думаю, что он это сделал.

– Но она же умерла!

– Очевидно, его интерес к Дине был не таким уж и поверхностным.

Флавий разразился хохотом – громким, сальным.

– Так этот псих все-таки дал себе отчекрыжить? Если отец узнает, он ему не то что… он ему шею свернет!

– А ты почем знаешь? Децим мог бы и смириться. Времена нынче новые: Исида, Митра, Моисей, Христос. Менять религию вошло в моду!

– Этот старый сыч? Да он с него живьем шкуру спустит! Он чужеземцев на дух не переносит, а евреев – особенно! Кто знает, может, и он приложил руку к устранению девицы? Кто тебе скажет, что они не встретились и старик не дал ей ясно понять, что о браке и речи быть не может? Немного денег, чтобы избавиться от ребенка. Дверь, захлопнувшаяся перед носом. Да, это в духе Децима. А девица, увидев, что ее маневр не удался, пошла другим путем – тем, что привел ее на улицу подыхать.

– Возможно, – не слишком убежденно проворчал Аврелий.

– Это единственное объяснение. А потом этот болван Рубеллий, в своей нелепой гордыне, идет и делает себе обрезание, чтобы позлить старика, чтобы тот научился не совать нос в его дела. Это так на него похоже!

Флавий смеялся, успокоенный. Теперь он удобно развалился, довольный и спокойный, напыщенный своей обычной спесью.

Аврелий долго смотрел на него, словно до последней капли смакуя отвращение, которое вызывал у него сам факт существования этого человека.

Расслабленный блондин решил, что разговор окончен, и встал, чтобы его проводить.

– Какой болезнью страдает твой отец? – вкрадчиво осведомился патриций.

– Телесные соки в нем не в гармонии, и это вызывает разлад. Говорят, избыток желчи.

– Интересно. А кто его лекарь? – с безразличным видом спросил Аврелий.

– Это наши дела! – жестко отрезал Флавий.

– Полно, юный Фуск! – с презрением усмехнулся сенатор. – Думаешь, мне долго пришлось бы узнавать это у одного из твоих слуг? И потом, к чему такая скрытность? Что плохого в том, чтобы лечиться у одного врача, а не у другого? Может, это какое-нибудь знаменитое светило. Демофонт, например.

– Демофонт. Да, именно он лечит моего отца уже больше года.

– И с тех пор ему стало лучше или хуже?

– Что ты имеешь в виду?

Флавий угрожающе встал перед ним, преграждая путь.

– Ты что, сомневаешься в его способностях?

– О нет. Напротив, я уверен, что Демофонт в полной мере способен добиться исцеления. Если это то, чего от него требуют.

– Вон отсюда! Я устал слушать твои гнусные намеки.

– Ухожу, ухожу. Но не мог бы я передать привет твоему благородному родителю?

– Он не в том состоянии, чтобы принимать посетителей!

– Жаль, я бы с удовольствием с ним поболтал.

– Ты все еще здесь?

– Лишь один совет, – ледяным тоном произнес патриций, направляясь к выходу. – Найди Рубеллия. И побыстрее. Какие бы высокие покровители у тебя ни были, ты от меня так просто не ускользнешь, грязная мразь. И учти, что в Риме отравителей ждет костер.

– Береги спину, сенатор! – в ярости прокричал тот.

– Непременно, Флавий. С таким, как ты, не приходится бояться нападения в открытую.

С этими словами Аврелий переступил порог.

XVII

Канун октябрьских Календ

– Мы везде искали, господин! – защищался Кастор, которого Аврелий упрекнул в безделье.

Уже три дня рабы домуса были мобилизованы все как один, вместе с многочисленными сомнительными друзьями, которых грек имел в трущобах города.

– Его никто не видел! – вздохнула Помпония, которая спустила с цепи всю свою разветвленную сеть светских шпионов – служанок, парикмахерш, стилистов, – чтобы найти Рубеллия.

– Нелегко отыскать человека в мегаполисе с населением более миллиона, – убежденно заявил Сервилий, – особенно если он хочет спрятаться!

Юноша не вернулся ни в отчий дом, ни в бордель Оппии, к тому же и его смертельный враг Элеазар, казалось, канул в небытие.

Кастор, однако, не считал эти три дня тщетных поисков напрасными: хозяин, поглощенный расследованием, изрядно пренебрегал своей драгоценной Мнесаретой.

Именно ради этого побочного эффекта вся прислуга, умело направляемая вольноотпущенником, и трудилась с таким самоотречением.

В общем, Кастор мог считать себя вполне довольным и в тот вечер выказал свое прекрасное расположение духа, обратившись уважительным, почти дружеским тоном к бывшему сопернику Парису, ныне союзнику в заговоре против сердечных искушений хозяина.

Со своей стороны, управляющий ответил ему так любезно, что можно было заподозрить в его чувствах к нему едва уловимый оттенок привязанности.

В довершение всего, в утешение уставшим сыщикам, повар Ортензий в тот вечер превзошел себя, приготовив особые яства и решительно исключив из меню сырые травки и слишком здоровую пищу.

К огромной радости маэстро кухни, Аврелий ел с аппетитом, не жалуясь на возможный вред для печени.

Кастор со сдержанным оптимизмом насвистывал, чувствуя, что дело на верном пути.

Ему даже удалось добиться, чтобы на ужине в качестве кифаристки присутствовала позабытая Поликсена, тщательно укутанная в волнующие покровы.

Стараясь, чтобы прелести девицы всегда представали в лучшем свете перед рассеянным взором Аврелия, грек был готов испариться при малейшем знаке интереса со стороны хозяина.

Даже Сервилий, хоть и был предан своей Помпонии, не упускал случая искоса, с живым одобрением, следить за изящными движениями, которыми блудница, наставленная многогранным греком, пыталась привлечь внимание своего господина.

Казалось, тайная мечта маленькой проститутки имела некоторые бледные шансы осуществиться после бури, вызванной внезапным появлением Мнесареты.

Но именно в этот миг Фабеллий, которого грубо оторвали ото сна, появился, зевая.

– В дверь стучат. Мне открывать?

Довольно поздний час оправдывал недоумение привратника.

Получив утвердительный кивок Аврелия, Фабеллий пересек фауции и, сопровождаемый по пятам Кастором, приоткрыл тяжелые ворота.

На миг бедный привратник вытаращил глаза, думая, что все еще спит: откуда, как не из мира снов, могла явиться эта бесплотная голубая фигура сомнительного пола? Гермафродит бросился внутрь, взволнованно спрашивая хозяина дома.

– Эхион, какими судьбами? – спросила Поликсена, обрадованная встрече со старым коллегой по лупанарию.

Не обращая на нее внимания, юноша кинулся к Аврелию и схватил его за тунику.

– Спокойно, спокойно, – предостерег его патриций, пытаясь уберечь свое белоснежное одеяние от этих синих рук.

– Меня послал Флавий, из дома Оппии. Иди скорее, сенатор. Он нашел Рубеллия!

Не дослушав объяснений, патриций сорвался с места, поднимая на ноги нубийцев.

– Он тяжело ранен, его пырнули ножом на улице, а Флавий не может найти Демофонта!

Аврелий понукал носильщиков, жалея, что не держит в городском доме верховых лошадей. Какими бы быстрыми ни были его носильщики, они не могли сравниться со скоростью доброго жеребца.

Но при римском движении использовать лошадь на центральных улицах, пусть даже в ночные часы, ему всегда казалось рискованным, не говоря уже о том, что неуместным.

«Завтра же превращу часть склада в конюшню», – решил он про себя, пытаясь добиться хоть каких-то объяснений от мечущегося эфеба.

Увы, единственное, что удалось разобрать в сбивчивой речи Эхиона, – это то, что Оппия вне себя от ярости, потому что ей разнесли все заведение, и в этой суматохе она рискует растерять всю свою знатную клиентуру.

Наконец, опережаемые оповестителями, что прокладывали дорогу локтями, нубийцы добрались до Целимонтанских ворот. Нападение случилось здесь же, на площади, и Флавий не нашел ничего лучше, как на руках оттащить раненого прямо в этот притон.

– Вы что думаете, это больница? Я содержу честный бордель, а не гладиаторскую казарму! – завопила им навстречу взбешенная Оппия. – Кто возместит мне ущерб? Мои клиенты разбегаются. Они приходят за веселой девицей, а находят на столе в прихожей парня с выпущенными кишками! Из-за такого и лицензии лишиться можно, при всех-то налогах, что я плачу!

Аврелий оттолкнул ее и бросился к столу, где без чувств лежал юноша.

Первое впечатление было обнадеживающим: рана зияла на плече и, если повезет, могла не задеть легкое.

Шумные посетители толпились вокруг раненого, кто встревоженный, кто заинтригованный происшествием. Кто-то уже пытался промыть рану, поливая ее вином.

Аврелий не стал терять времени и приказал с величайшей осторожностью перенести Рубеллия на свои носилки.

С тяжелым вздохом измученные африканцы снова поднялись на ноги.

Вскоре сенатор и его свита уже стучали в деревянную дверь на Викус Капитис Африке, над которой висела вывеска с изображением Гигиеи.

– Это серьезно? – спросил сенатор у Мнесареты, которая внимательно осматривала рану.

– Похоже, нет. Лезвие вошло глубоко в мышцу, но, думаю, жизненно важные органы не задеты.

Женщина отдала короткий приказ Апеллию, и тот удалился.

Аврелий краем глаза увидел, как тот склонился над хирургическими инструментами, и на миг ему показалось, что он уже был свидетелем этой сцены.

Пока помощник возвращался, держа щипцами большой комок чесаной шерсти, патриций внимательно его изучал, не в силах вспомнить, где же он его видел.

Помощник передал шерстяной тампон Мнесарете, та смочила его в бурой жидкости и уверенными движениями принялась очищать рану.

– Acopo encrista! – приказала она затем.

Послушный Апеллий извлек из ларца шкатулку слоновой кости, разделенную внутри на равные ячейки, в которых лежали твердые брусочки разного цвета и плотности.

Аврелий наблюдал, как он выбрал один из них и подошел к жаровне, чтобы расплавить его на огне.

На каждом бруске было вырезано название препарата и инициалы лекаря.

Размягчив массу, помощник тщательно вымыл руки и занял место рядом с Мнесаретой у ложа, где все еще без сознания лежал раненый.

Женщина-лекарь отдала ему несколько коротких указаний, а затем отошла со словами:

– Припарку я приготовлю сама, Апеллий.

Аврелий последовал за ней в глубь комнаты.

– Но почему он не приходит в себя? – обеспокоенно спросил он.

– Помимо раны, он получил еще и сильный удар по голове. Я и не пыталась привести его в чувство. Ему же лучше оставаться без сознания во время перевязки – это избавит его от опия! – объяснила Мнесарета, смешивая какие-то вещества в ступке.

– А что это за клейкая масса, которой его смазывает Апеллий?

– Это акопо, смесь гусиного жира, костного мозга, воска, меда и смолы, разведенных в касторовом масле. Она поможет глубже очистить рану, которую я уже промыла уксусом.

Аврелий открыл было рот, чтобы спросить что-то еще, но женщина его опередила.

– Я должна попросить тебя не стоять так близко к операционному столу, Аврелий, и твоего друга это тоже касается, – сказала она, указывая на Флавия, который, прибежав за носилками, вошел в амбулаторию без единого слова и теперь как завороженный смотрел на бесчувственное тело своего бывшего собутыльника. – К ранам можно прикасаться только чистейшими руками и инструментами, – властно добавила она, размешивая густой желтоватый крем. – Ты закончил? – спросила она затем у помощника и, получив утвердительный кивок, взяла деревянную лопаточку и принялась смазывать внутреннюю часть разорванной мышцы. – Что-то не так с этими ссадинами, – бормотала она, словно говоря сама с собой, – они слишком сухие и темные, и крови почти нет!

Она еще раз внимательно осмотрела края раны, а затем, закончив смазывать, закрыла ее несколькими быстрыми стежками.

Лишь после этого она занялась головой, где не очень большая гематома указывала на место удара тупым предметом.

– Теперь подождем, пока он очнется, – спокойно сказала она, снимая фартук.

– А ты тем временем объяснишь нам, что случилось, – приказал Аврелий Флавию. – И постарайся быть убедительным!

– Я шел к Оппии, когда мне показалось, что я разглядел вдалеке Рубеллия. Не думаю, что он меня видел: он шел, опустив голову, словно не хотел, чтобы его узнали. Я на миг остановился, чтобы присмотреться, потому что не был уверен, что это он. Ночь была темная, а я находился на другой стороне площади. В этот момент на него набросилась какая-то тень, что-то черное, неясное. Я видел, как они борются, и попытался добежать до них. Рубеллий, знаешь ли, не очень силен в рукопашной.

– И ты, великодушный, бросился его спасать! – с сарказмом прокомментировал Аврелий.

– Он упал, пока я бежал к ним, – продолжал Флавий, не обращая внимания на намек на его общеизвестную трусость. – Когда нападавший меня увидел, он пустился наутек. Тогда я поднял Рубеллия на руки и отнес к Оппии, а потом побежал искать Демофонта, который живет неподалеку, но не застал его дома. Тем временем я послал к тебе Эхиона, ведь ты просил тебя известить…

Аврелий взвешивал рассказ, пытаясь понять, насколько он правдоподобен. Он ни на грош не верил в храброе вмешательство Флавия, но был готов допустить, что юнец все же удосужился его предупредить, вероятно, встревоженный его подозрениями насчет болезни отца.

В общем и целом, его версия событий, с некоторыми поправками, могла даже оказаться правдой.

Разве он сам не боялся, что Элеазар найдет Рубеллия раньше него?

– Ты узнал человека, который на него напал?

– Нет, но, когда он убегал, я заметил, что у него очень длинные волосы или что-то на голове, вроде покрывала. Не обычный капюшон и не шляпа.

«Еврейский головной убор», – подумал патриций.

Развеваясь от ветра при беге, он мог показаться распущенными волосами.

Как только Рубеллий очнется, он подтвердит обвинение, и Элеазару уже не будет спасения.

Иудеев, покушавшихся на жизнь римского гражданина, ждал крест.

Так вот плод его колебаний. Не в силах решить, защищать ли того, кто пострадал от несправедливости, или юношу, что невольно ее причинил, Аврелий упустил ситуацию из-под контроля и погубил их обоих.

Но для Рубеллия еще была надежда.

В этот миг с ложа, на котором лежал юноша, донесся тихий звук.

«Просыпается!» – взволнованно подумал патриций, подходя ближе.

Глаза юноши были все еще закрыты. Мнесарета приподняла ему веко, обнажив белоснежное яблоко, где сузившийся зрачок был едва виден у самых слипшихся ресниц.

Однако дыхание раненого не показалось ему ровным. Что-то было не так. Это было очевидно даже для его неискушенного слуха, и, когда он поднял взгляд, обеспокоенное выражение лица Мнесареты подтвердило его сомнения.

Рубеллию вовсе не становилось лучше. С его посиневших губ срывался неразборчивый хрип.

– Что происходит? – взволнованно спросил патриций у женщины-лекаря, которая, не отвечая, суетилась вокруг раненого, пытаясь нащупать его сердце.

Прижав ухо к груди юноши и закрыв глаза в напряженной попытке сосредоточиться, Мнесарета казалась гипсовой маской.

Затем она резко выпрямилась, стараясь совладать с волнением, и принялась массировать грудь Рубеллия, чередуя медленные движения с сильными ритмичными нажатиями.

Хрип становился все громче по мере того, как юноша терял силы.

– Держите его! Апеллий, сюда, скорее! – крикнула женщина-лекарь двум мужчинам, ошеломленно смотревшим на происходящее.

Рубеллий судорожно дернулся, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха.

Аврелий крепко схватил его за плечи, не обращая внимания на повязку, пока помощник пытался уложить его на операционный стол.

Флавий ошарашенно смотрел на них, не в силах пошевелить и пальцем.

Мнесарета подбежала за фиалом и разломила его под ноздрями уже обессилевшего пациента.

Тщетно. С последним всхлипом, зловещим, как сам голос смерти, Рубеллий безвольно обмяк на ложе.

Женщина-лекарь тяжело вздохнула и закрыла глаза.

Апеллий приподнял веко раненого над уже невидимым зрачком, затем с состраданием опустил его.

– Он умер? – спросил Аврелий, уже зная ответ.

Женщина молча кивнула.

– Но как это возможно? Ты же сказала, что рана несерьезная! – Сенатор с трудом сдерживал гнев.

Мнесарета – чудо-хирург, великая целительница.

Она молчала, в очередной раз потерпев поражение в вечной борьбе лекаря со смертью.

Такова судьба тех, кто посвящает себя исцелению себе подобных: с самого начала знать, что можно выиграть много битв, но в конце всегда победит великий враг.

– Скажи что-нибудь, объясни! – в отчаянии и с ноткой обвинения в голосе крикнул патриций.

Женщина перевела дух, пытаясь побороть дрожь.

– Рана была довольно поверхностной, я не ошиблась. И я хорошо ее обработала. Удар по голове тоже не был опасен.

– Так в чем же дело?

– Есть только одно объяснение. Еще раньше, когда я зашивала рану, я заметила нечто странное: подозрительную сухость по краям, необычный цвет. Я думаю, его ударили оружием, смоченным в яде.

Яд! Аврелий почувствовал, как леденеет кровь.

Неужели Элеазар дошел до такого? Гордый еврей, несгибаемый в своей честности, нанес бы удар столь коварным оружием? Он мог представить, как тот обнажает сику, чтобы хладнокровно прикончить человека, соблазнившего его невесту, но не то, как он опускает лезвие в смертоносную жидкость.

– Другого объяснения нет: так мало крови, суженные зрачки, посиневшие губы, предсмертная судорога. Поверь мне, Рубеллий умер от яда!

Флавий ошеломленно сделал несколько шагов вперед.

Он посмотрел на труп, потом на Аврелия. Он казался потрясенным. Неверящим.

Убивал ли он на самом деле собственного отца? И видел ли он нападавшего или сам нанес смертельный удар? Да, Флавия легко было представить убивающим столь подло.

Аврелий наблюдал за хулиганом: тот, казалось, был в панике.

Внезапно он начал пятиться, пока, дойдя до двери, не выскочил сломя голову на улицу.

Аврелий подошел к Мнесарете, которая так и сидела, поникнув и обхватив голову руками.

– Спасибо, – прошептал он ей. – Спасибо, что попыталась.

Подавленный, Аврелий вернулся в свой домус.

Он чувствовал себя смертельно уставшим и отчаянно бесполезным.

Сон после такого насыщенного событиями вечера не спешил приносить утешение, и уже бледный свет в квадрате неба, видневшемся из перистиля, возвещал о близком рассвете.

Но, очевидно, ночь для него еще не закончилась.

Едва он услышал первое щебетание воробьев в саду, как в тишине ему почудилось, что кто-то тихо стучит в дверь.

Он быстро поднялся с ложа, на котором лежал, не раздеваясь, и прислушался.

И снова услышал стук в дверь – настойчивый, но все же недостаточно громкий, чтобы потревожить сон Фабеллия.

Осторожно, но без страха, он пересек атрий, освещенный высоким канделябром, и приоткрыл ворота.

На пороге, закутанный в еврейскую шаль, с прямой спиной и мрачным взглядом, стоял Элеазар.

Его рука, прижатая к груди, судорожно сжимала боевую сику.

Первым порывом Аврелия при виде меча было резко отпрянуть: отравленное оружие, должно быть, еще не остыло от крови Рубеллия.

Но что-то в нем – гордость или гнев – остановило его. Наследие поколений героических воинов, что без колебаний встречали вражеские гладии, взяло верх над элементарным здравым смыслом, и римский сенатор неподвижно встретил иудея, который, с развевающейся вокруг головы шалью, казался Ангелом Смерти из его варварских мифов.

Еврей поднял сику.

Затем медленным, продуманным движением засунул ее за пояс.

Аврелий указал ему на вестибюль и, не оборачиваясь, пошел вперед в темноту, осознавая, что малейшее колебание может стоить ему жизни.

Дойдя до кабинета, он зажег две потолочные лампы и спокойно сел.

Трепетный свет озарил каменное лицо Эпикура, что с колоннады взирал на стол из черного дерева. Расписные глаза статуи на миг, казалось, вспыхнули призрачным блеском.

Без единого слова иудей снова извлек оружие и положил его на стол, пододвинув к Аврелию.

– Я прошу у тебя убежища, – сказал он без малейшей нотки мольбы в голосе.

– После того как убил любовника своей женщины? – с сарказмом парировал патриций.

– Нет, у меня нет никакого желания тебя прятать, иудей. Если бы ты использовал только это, – сказал он, указывая на изогнутый клинок, – я бы сразу все понял. Но яд недостоин настоящего мужчины, каким ты себя считаешь.