Текст книги "В здоровом теле... (ЛП)"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

X

Двенадцатый день до октябрьских Календ

– Она необыкновенна, обворожительна, не похожа ни на кого! – говорил Аврелий.

– Ну, не преувеличивай, – прервал его Сервилий. – И среди римлянок бывали выдающиеся женщины. Фульвия, к примеру, вела легионы на помощь Марку Антонию, а Ливия Августа правила империей почти сорок лет! А что сказать о вдове Германика? Она в одиночку противостояла Тиберию.

– Я не спорю. В политике римские женщины всегда были исключительны, – согласился Аврелий. – Но все они были чьими-то дочерьми, женами или любовницами. А эта женщина независима, она сама по себе.

Кастор метался вокруг полукруглого стола, как зверь в клетке: хвалебные речи хозяина в адрес Мнесареты делали для него невыносимым даже превосходное фалернское, которое он, впрочем, продолжал осушать.

– Конечно, с тем, что творится во дворце, поневоле захочется…

Аврелий вытаращил глаза: подобная фраза в устах светской до мозга костей матроны была, по меньшей мере, поразительна.

– Что же такого серьезного происходит на Палатине?

– Теперь все в ее руках и в руках Палланта. Кое-кто даже утверждает, что они в сговоре и…

«Она», разумеется, была императрицей, прекрасной, юной Валерией Мессалиной Августой, излюбленной мишенью всех римских сплетен.

Выданная насильно замуж в пятнадцать лет за пожилого Клавдия, она уже родила ему двоих детей и сумела полностью завоевать его доверие, до такой степени, что хранила вместо него печать, которой подписывались императорские указы.

К тому же старый принцепс, на словах выказывая большое почтение сенаторам, на деле оставил все управление государством в руках молодой жены и ее верных вольноотпущенников – Палланта, Нарцисса и Побилия, которые уже возвысились до ранга полномочных министров.

– Паллант только что получил в дар поместье на Эсквилине, достойное восточного монарха. И подумать только, у него еще щека горит от пощечины при отпущении на волю! – фыркнул Сервилий.

Это была правда: еще семь лет назад всесильный министр был рабом.

– В наши дни карьеру делают быстро! – улыбнулся Аврелий. – Но я вижу, ты, Помпония, не перестала сомневаться в нашей Августе! Все еще говорят о ее ночных встречах с юными любовниками?

– Над Мессалиной опустилась плотнейшая завеса тайны, – с сожалением сообщила ему Помпония. – Даже я, со всеми моими шпионами среди рабов и служанок, больше ничего не могу узнать!

Аврелий расхохотался: он понимал, что нехватка сплетен для этой матроны была настоящей драмой.

– Расскажи лучше о своем расследовании, Аврелий, – вмешался Сервилий, пытаясь отвлечь жену от ее одержимости похождениями императрицы.

– Я говорил с Децимом, и мне это совсем не понравилось. Но теперь я уверен, что у парня все было серьезно! – ответил патриций и пересказал ему их беседу.

– Кстати, дражайший, я обошла всех лекарей, – пропищала Помпония, снова вступая в разговор. – Но, к сожалению, все отрицают, что имели дело с Диной. Зато я узнала кучу всего, что непременно возьму на заметку!

Аврелий сильно сомневался, что матрона уже не первой молодости нуждается в советах по предотвращению нежелательной беременности, но поостерегся облечь свои мысли в слова.

– Большинство из них, – продолжала тем временем безупречная дама, – прибегают к операции, только если не помогли припарки и зелья. Эти лекари!

– Лекари, тьфу! – фыркнул Сервилий. – Последний, кому удалось меня осмотреть два года назад, прописал мне холодные ванны!

– Но именно так знаменитый Муза исцелил Августа от его упадка сил! – запротестовала Помпония.

– Вот почему у него вечно был насморк! – ядовито парировал ее муж.

– Должен признать, однако, что постоянные простуды избавили божественного Августа от немалых хлопот, – рассмеялся Аврелий. – Например, в битве при Акции, когда против него стояли Антоний и Клеопатра, если бы достопочтенный основатель империи не был простужен, ему пришлось бы сражаться лично, вместо того чтобы посылать вперед своих полководцев. Возможно, его бы убили – вояка из него был так себе, – и у нас сегодня не было бы ни Pax Romana, ни всего мира у наших ног, ни всех тех даней, что позволяют нам так комфортно жить. Так что, как видишь, лекари играют в истории важную роль.

– Да замолчите вы, я еще не дошла до самого главного. – И, сделав свою обычную эффектную паузу, Помпония продолжила: – Ваша Мнесарета не в почете у коллег из-за своих бросовых цен, но вот профессиональной репутации у нее хоть отбавляй! Похоже, она провела почти чудотворную операцию!

Пышногрудая матрона самодовольно огляделась, упиваясь тем, что наконец-то завладела вниманием обоих мужчин.

– Одна женщина, имени я назвать не могу, потому что это весьма известная особа, носила в себе мертвого ребенка и никак не могла его родить. Мнесарета проникла ей в матку скальпелем и раскромсала плод прямо в материнском чреве, а потом извлекла его по частям. Пациентка, уже обреченная на смерть, не только выжила, но и полностью исцелилась! Говорят, хирургов, способных на такую операцию, – единицы!

– По частям… – слабо пробормотал Сервилий, и ароматные куски гусиного паштета, которыми он наслаждался, превратились у него во рту в пепел.

– Восхитительно! – воскликнул Аврелий.

В этот миг вошел Кастор, мрачно возвещая о прибытии долгожданной гостьи.

Гречанка появилась в проеме двери во всем сиянии своей строгой элегантности. И в этот раз ее волосы украшала лишь повязка, что, проходя по лбу, поддерживала их на затылке.

Античный пеплос, фасона, которого в Риме давно не видели, ниспадал с ее прямых плеч мягкими складками, перехваченными под грудью поясом, точь-в-точь как лента, обвивавшая ее голову.

Она была само воплощение простоты и гармонии.

Аврелий, поднявшись, представил ее.

Сервилий был очарован с первого взгляда, в то время как его недоверчивая половина внимательно разглядывала вошедшую, словно пытаясь найти в ней какой-нибудь искусно скрытый изъян. Одного завистливого взгляда ей хватило, чтобы мысленно сравнить свой сложный парик из индийских волос с шелковистой гривой Мнесареты, которой не требовалось никаких ухищрений, чтобы притягивать ласкающую мужскую руку.

«Зато у нее морщины! – злорадно утешила она себя, – и, хоть и кажется девчонкой, ей, должно быть, уже за сорок!»

Пышная дама, сама давно и довольно бесславно перешагнувшая этот роковой возраст, не могла простить другим женщинам умения сохранять свежесть с годами.

Поэтому с враждебным чувством она осыпала гостью витиеватыми комплиментами и изысканной лестью.

– Моя подруга, – тем временем объяснял Аврелий Мнесарете, – помогает мне в расследовании дела, о котором я тебе говорил, и узнала от разных лекарей великое множество рецептов для прерывания беременности. Мне бы хотелось услышать твое мнение: я убежден, это поможет нам найти виновника смерти Дины.

Гречанка выслушала многословные объяснения Помпонии с олимпийским снисхождением.

«Какая же она несносная, – размышляла тем временем матрона, – и подумать только, мой Аврелий, кажется, от нее без ума!»

Ее муж же, напротив, взирая на изящную ученую даму, пересматривал свое отношение ко всему сословию лекарей и лишь ждал момента, когда его словоохотливая супруга умолкнет, чтобы выложить целый список недугов, внезапно его одолевших.

– Да, действительно, папоротник женский и керинийское вино могут быть довольно эффективны, – уточняла тем временем Мнесарета. – Это вино делают из растений, что растут в тесном симбиозе с чемерицей, чьи целебные свойства хорошо известны. Их советовала еще Аспасия из Милета, много веков назад.

– Какая Аспасия, любовница Перикла? – вмешался Сервилий, желая блеснуть эрудицией.

– Нет, ее тезка, – с улыбкой разочаровала его гречанка.

Добряк-всадник, залившись краской, больше не осмеливался и рта раскрыть и попытался утешиться угрем под соусом.

– Очевидно, девушка попала в руки одной из тех знахарок с репутацией ведьмы, что лечат болезни амулетами и магическими формулами. Беда в том, что иногда они берутся и за скальпель!

– А вы знаете, что Музоний Руф призывает женщин не делать абортов? – спросил Сервилий, обращаясь ко всем и ни к кому в частности, цитируя философа, с которым и Аврелию доводилось встречаться.

– Да, стоики не одобряют прерывание беременности, но это кажется мне странным. Все знают, что плод становится человеком лишь в момент рождения! Разве не правда, что душа, жизненное дыхание, – это воздух, проникающий в легкие ребенка в миг отделения от материнского тела? – ответила ему Мнесарета.

– Но, Сервилий! Было бы сущим абсурдом считать зародыш полноценным человеческим существом! – возмущенно подхватила Помпония. – Такими темпами придется избегать даже предохранения от зачатия!

– Именно это и утверждают некоторые евреи, – уточнил Аврелий. – Подумать только, в их священных текстах рассказывается, как Бог покарал некоего Онана за то, что тот напрасно проливал семя!

– Неслыханно! – воскликнула матрона. – Впрочем, если посмотреть, что запрещают евреи… невероятно, как им нравится усложнять себе жизнь. Все эти нечистые яства, еженедельный отдых…

– Да перестаньте вы говорить о евреях! – вмешался Сервилий. – У нас в гостях дама из одного из прекраснейших городов мира! Расскажите нам лучше о Пергаме!

– Пергам! – вздохнула Мнесарета. – Как его описать? Алтарь Зевса и Афины, святилище Деметры, террасы гимнасия… и главное – храм Асклепия, вашего Эскулапа, бога медицины! Проспект, что ведет к нему, шириной в восемьдесят локтей, столько паломников стекается туда каждый день! Там, в святилище Гигиеи, покровительницы здоровья, верующие погружаются в священный сон и часто выходят из него исцеленными.

– Возможно ли это? – спросил скептик Аврелий, не способный верить в чудеса.

– Уверяю тебя, это правда, – серьезно подтвердила Мнесарета. – В том числе и потому, что многие страдальцы поражены не настоящим физическим недугом, а тем, что мы называем болезнями души. Есть, к примеру, люди, охваченные тревогой, что чувствуют спазмы под ложечкой, или боязливые дети, страдающие от необъяснимой лихорадки, есть даже паралитики, которым ходить мешает не немощь ног, а разум. Для всех них вера – великая целительница. Они приходят в святилище, молятся, верят, и некоторым, хоть и не всем, действительно становится лучше!

– Невероятно! – все еще не веря, прокомментировал Аврелий.

– Это не чудо, сенатор, по крайней мере, не в общепринятом смысле. Верующие обращаются к богам, полные надежды, и сами совершают свое исцеление, устраняя причины, вызвавшие появление самых странных симптомов.

– Но тогда, по той же причине, тот, кто убежден, что совершил деяние, за которое боги могут наказать его болезнью и смертью, может заболеть по-настояшему!

Аврелий думал о Дине, о тысячелетней иудейской традиции, где бог спускался с небес, чтобы лично карать грешников.

– Теоретически да, – задумчиво согласилась Мнесарета. – Мне и вправду доводилось видеть случаи, когда твердое убеждение в совершенном грехе заставляло пациента наказывать себя необъяснимыми болями.

– А настоящие больные, те, что поражены эпидемиями и инфекциями?

– Для тех есть мы, лекари. В Пергаме одна из лучших школ в мире, почти такая же знаменитая, как Музей в Александрии. И именно туда я хочу однажды отправиться, в Александрию, – призналась она.

Патриций слушал ее в недоумении. Женщина в александрийском Музее! Не то чтобы это было невозможно, такие случаи бывали… но это было трудно, ужасно трудно, особенно для упрямицы, которая упорно лечит рабов и нищебродов, вместо того чтобы обхаживать влиятельных особ.

Сделать карьеру она могла бы, лишь облегчая пустячные недомогания богатых матрон, а не заправляя скромной амбулаторией в захудалом квартале.

Аврелий снисходительно улыбнулся.

Музей был лишь мечтой. Удел Мнесареты – Город, а не Восток с его женоненавистническими предрассудками.

С небольшой помощью от влиятельного лица…

«У всего есть цена, – думал сенатор, – и он ее убедит».

Когда гости разошлись, он настоял, чтобы она осталась.

Он был богат, знатен, влиятелен, да и собой недурен. Чего еще могла желать эта своенравная гречанка?

Кастор со своего наблюдательного поста между колоннами перистиля видел, как женщина ловко уклоняется от ухаживаний своего гостеприимного хозяина.

– Ты не знаешь, кому нужен умелый греческий секретарь, Парис? – мрачно осведомился он у управляющего, который остановился рядом, чтобы тоже пошпионить.

Двое старых врагов, объединенные несчастьем, с сердцами, полными дурных предчувствий, наблюдали, как посрамленный хозяин провожает Мнесарету к двери, с трудом вырвав у нее обещание новой встречи.

XI

Одиннадцатый день до октябрьских Календ

Сенатор Стаций возвращался в Трастевере.

Записка, похожая на прощание перед побегом, угрозы Флавия, решение Рубеллия сделать обрезание. Некоторые ответы должны были найтись там, в еврейском квартале.

Кастор, снова переодетый александрийским торговцем, наводил справки, но не смог найти и следа новообращенного среди иудейских общин столицы.

А ведь примкнуть к моисеевой вере было непросто: ревностно оберегавшие свои традиции, иудеи не искали прозелитов и, прежде чем принять адепта, подвергали его суровому послушанию.

И все же никто не знал Рубеллия.

Убежденность Мнесареты в том, что настоящий лекарь вряд ли бы допустил ошибку при операции, тоже возвращала его к дому Дины.

Зачем выдумывать какую-то мифическую знахарку, если девушка жила под одной крышей со старухой, которая, какой бы ненадежной ни была, годами оставалась ее единственной подругой и советчицей? Глупо было бы искать далеко, не изучив внимательно то, что рядом. Разгадка драмы могла быть здесь, в нескольких шагах от места, где умерла Дина.

Сильнее всего подозрение, само собой, падало на кормилицу. Если бы не та фраза на греческом! Но говорила ли умирающая девушка по-гречески на самом деле? Насколько можно было доверять показаниям Мордехая, обезумевшего от горя? «Храни свои добрые качества» – или что-то в этом роде.

Бессмысленная фраза на языке, которого Дина даже не знала.

Аврелий, еще до того, как узнал о Рубеллии, даже предполагал, что девушка была любовницей какого-то выходца с Востока, если только… говорить о любви по-гречески было так модно… это могла быть фраза, которой ее научил сам Рубеллий, прозвище, а может, и пароль. Для побега.

Патриций бродил под домом Мордехая, прихватив с собой огромный кувшин медовухи, чтобы расположить к себе старую пьянчужку, и нарочно выбрал этот день, чтобы застать ее одну.

Он попробовал постучать.

Ничего. Дверь, как обычно, была заперта.

Шула никогда не выходила, говорил его друг. Весьма вероятно, что она затаилась в своей комнате, притворяясь, что ее нет дома.

Аврелий быстро оценил высоту окон и, убедившись, что его никто не видит, ловким прыжком взобрался на деревянный балкон, опоясывавший здание.

Комната кормилицы должна была находиться на этом невысоком этаже. Ставни были закрыты, но сенатор долго тряс их, уверенный, что рано или поздно добьется ответа.

Наконец ему послышался какой-то шум внутри, и в неожиданно появившейся щели на миг мелькнул заплывший, красный от вина глаз.

Аврелий поднял перед собой кувшин с медовухой, словно пропуск, и створка медленно отворилась до конца.

Сенатору пришлось немало потрудиться, чтобы удержать кувшин вне досягаемости старухи, пытаясь при этом вытянуть из нее хоть какие-то признания.

– Что ты сделала с Диной? – властно спросил он.

– Ничего, я ничего ей не делала!

– Лжешь! – крикнул Аврелий, схватив кормилицу за края одежды и слегка встряхнув ее.

Понимала ли она в этот миг, что ее воспитанница мертва?

– Я не виновата, что это не сработало! – заблеяла Шула, хныча.

Длинная дрожь пробежала по спине патриция.

– Что не сработало? – прошептал он.

– Я знаю, что нельзя! Господь сказал не поклоняться идолам! Но это был всего лишь маленький амулет! Она, наверное, сняла его, потому он и не подействовал.

– Какой амулет? – разочарованно осведомился римлянин. Возбуждение, которое он испытал мгновение назад, когда поверил, что близок к истине, бесследно улетучилось.

– Это был медальон, мешочек из оленьей кожи, а в нем два червячка, из тех, что водятся в голове у фаланги. Я купила его на свои сбережения у одной знахарки для моей Дины. Все знают, что в голове у этого мохнатого паука живут гусеницы, которые, если носить их на груди, не дают зачать. Но она, наверное, сняла его… глупышка, она в такое не верила. Я не виновата, что она забеременела!

– Значит, ты знала о ребенке, старая лгунья! – взорвался Аврелий. – И ты помогла ей избавиться от него, верно? Чем ты ее напоила? Змеиной кровью? Соком аспида?

Старуха в ужасе отбивалась.

– Или ты использовала ту длинную иглу… – Патриций содрогнулся при мысли о хрупкой Дине, доверившейся дрожащим рукам пьяницы.

– Нет, господин, нет! – простонала Шула, бросаясь на пол и пытаясь обнять его колени. – Это правда, я пыталась ей помочь. Но это было раньше, до того, как она решила оставить ребенка!

– Помочь, значит? – набросился на нее патриций. – И как же?

– Я послала ее к гадалке, которая продала мне амулет. Но не говори Мордехаю, он выгонит меня из дома! Я бедная старуха, у меня никого на свете нет. Кто меня накормит?

– Напоит, ты хотела сказать! Ну, рассказывай о знахарке, живо!

– Я знала ее мать… она предсказывала будущее. Когда бедная Рахиль умерла, я осталась единственной женщиной в доме, а для евреев нехорошо, когда вдовец остается один. В молодости я была почти красива, ты не поверишь. И звали меня Шуламит, как прекрасную Суламиту, что утешала старость нашего Мессии Давида. Я надеялась, что, живя под одной крышей, хозяин однажды… Я была уже не девочка, это правда, но и он был в годах и не мог требовать многого. Но дни шли, а я оставалась служанкой, чем-то вроде предмета мебели, к которому так привыкают, что перестают замечать. Тогда я решила что-то предпринять. Я слышала об одной колдунье, говорили, она творит чудеса. Я пошла к ней, и она попыталась мне помочь. К несчастью, звезды были ко мне неблагосклонны. Даже любовное зелье не подействовало на Мордехая. Вот так от разочарования я и начала пить. Но к гадалке я все равно ходила, привыкла, это был единственный светлый миг за всю неделю. Моя единственная отрада. Потом знахарка умерла, и ее место заняла дочь. У нее-то я и взяла амулет.

– И ты послала к ней Дину!

– Да, но это было раньше, когда она еще хотела избавиться от ребенка. Потом она передумала: решила бежать со своим парнем.

Записка! Значит, Дина просила у отца прощения за побег с Рубеллием.

– Когда она хотела уйти?

– В ту же ночь. Но к вечеру она уже была мертва.

– Как зовут знахарку?

– Эрофила. У нее лавка близ Винного порта.

Аврелий задумался. Если молодые люди решили бежать, Рубеллий, очевидно, ждал Дину в условленном месте и, должно быть, забеспокоился, когда она не пришла.

Если только не он сам был виновником ее исчезновения.

Шула тем временем пришла в себя, и в ее покрасневшем глазу блеснул подозрительный огонек.

Аврелий поднял кувшин с медовухой и покачал им.

– После несчастья он не осмелился явиться сразу. Она велела ему ждать, что бы ни случилось, они не в первый раз меняли планы в последнюю минуту. Дина, бедняжка, вечно была под надзором этого подозрительного Элеазара. Но в конце концов юноша не выдержал и вошел в дом, когда Мордехая не было.

– Когда? – затаив дыхание, спросил римлянин.

– Два дня спустя, нет, может, три. Не помню. Он ждал ее и ждал… боялся, что она передумала! – Взгляд старухи стал злобным. – Я сказала ему, что она умерла. Он аж окаменел! Так ему и надо, негодяю! – с нажимом заявила она, протягивая руку к медовухе.

Аврелию надоело это перетягивание каната, и он отдал кувшин.

Кормилица жадно отпила, и благотворное действие напитка тут же сделало ее более разговорчивой.

– Я его пинками выгнала, а когда пришел Элеазар…

– Элеазар! – встревоженно воскликнул Аврелий. – Ты ведь не сказала ему о Рубеллии! Тот способен его убить!

– Еще как сказала! Уже неделя прошла. Да какая разница? Если убьет, одним гоем меньше станет! – пробормотала Шула, уже полностью во власти хмельного напитка.

Аврелий бегом спустился по деревянной лесенке и оказался на площади.

Дом Элеазара был недалеко, и он поспешил туда, хотя и знал, что не застанет его: этот безумный фанатик, должно быть, уже давно ищет Рубеллия.

Дверь была заперта.

Не заботясь о том, увидят его или нет, сенатор с силой налег на нее плечом.

Створка тут же поддалась: молодой еврей был не настолько богат, чтобы защищать свое добро надежным замком.

Внутри каморки стоял неприятный, затхлый запах.

Повсюду была разбросана одежда, очевидно, впопыхах вытащенная из открытого сундука на полу.

Среди одеял на кровати, рядом с молитвенным таллитом в черно-белую полоску, пустые ножны от сики были недвусмысленным обещанием смерти.

***

– Эрофила? Да конечно, знаем! – рассмеявшись, воскликнул один из грузчиков и, оповестив остальных рабочих, вызвался его проводить. – К ней отовсюду приходят, знаешь ли. Не стыдись, с каждым бывает, рано или поздно!

Аврелий с подобающим случаю видом кивнул, не имея ни малейшего понятия, что имеет в виду рабочий.

– Вот, это здесь. Удачи! – пожелал ему юноша, принимая несколько монет. – А как поправишься, у меня есть пара мест, куда тебя сводить. Увидишь! – подбодрил он его, тяжело хлопнув по плечу. – Давай! Давай! Ты еще молод. Через пару дней все наладится!

Следуя за приглашающим голосом, патриций с сомнением спустился по деревянной лесенке, ведущей в закуток, скрытый от глаз прохожих ветхой занавеской.

– Ну, располагайся! Бояться нечего!

Аврелий шагнул в полумрак, пытаясь разглядеть того, кто так радушно его приветствовал.

Лавчонка была увешана полками, заставленными амулетами и статуэтками.

На столике, грубо расписанном знаками зодиака, громоздились десятки порнографических изображений, самых непристойных из тех, что патрицию когда-либо доводилось видеть.

Идя на голос, Аврелий нагнулся, чтобы пройти в низкую дверь, и ударился головой о лампу в форме фаллоса, свисавшую с притолоки.

Подняв глаза, он увидел, что над его головой нависает целый лес светильников в форме фаллосов.

– Ну-ну, для Эрофилы нет секретов! – Пышнотелая женщина, закутанная в выцветший плащ, на котором в более благополучные годы были вышиты шелком созвездия и астрологические символы, теперь поблекшие, с материнской заботой вышла ему навстречу.

Патриций уже было открыл рот, но был остановлен возмущенным жестом женщины.

С некоторым беспокойством Аврелий увидел, как перед его носом в бешенном ритме, который, по замыслу колдуньи, должен был быть соблазнительным, затряслись две огромные молочные груди.

– Ничего не говори! Эрофила уже все знает! Звезды предупредили меня, что ты вот-вот придешь, и я здесь, чтобы помочь тебе!

Все более недоумевая, сенатор настороженно последовал за ней.

– Именно самые мужественные юноши, в самом расцвете сил, испытывают подобные затруднения. Но не печалься, у меня есть готовое средство! Скажи, с кем это случилось в первый раз?

– Что случилось? – спросил Аврелий, с ужасом начиная понимать суть недоразумения.

– Эх, бог Приап порой жестоко шутит! Завидуя мужской силе смертных, он лишает их этой силы в самый неподходящий момент! Бьюсь об заклад, ты давно не приносил ему жертв! – продолжала тараторить женщина. – Богов надо задабривать! Вот, за пять ассов я могу дать тебе это особое заклинание! – прочирикала она, протягивая ему свиток папируса. – Оно из Египта и известно лишь последователям Тота, великого бога, что дарует нам силу прорицания. А это – безотказное волшебное зелье: всего десять ассов, и результат гарантирован. Прими его за несколько минут до, обязательно читая молитву. Женщины будут в восторге. Ты сравнишься с Юпитером с Европой, с Марсом с Венерой, с быком с Пасифаей… говорят, даже Минос был обязан своей славой неутомимого любовника этому порошку!

– По правде говоря, я…

– Нечего стыдиться, юноша! Звезды уже возвестили мне, что мне суждено решить твою проблему!

Смущенный и сбитый с толку, Аврелий счел за лучшее не спорить, надеясь, что никто, абсолютно никто не видел, как он входил в логово колдуньи: годы упорных трудов, потраченных на создание прочной репутации сердцееда среди матрон столицы, были бы вмиг сведены на нет.

– Я также хотел бы узнать об одной девушке. Той, что приходила сюда, чтобы избавиться от беременности. Ее послала некая Шула.

– Шула! Она была отличной клиенткой моей матери, конечно, я ее знаю! И девочку тоже помню. Это было два месяца назад!

– Что ты ей дала?

– Но она же хотела сделать аборт! Эрофила не помогает делать аборты! Я нахожусь под покровительством Великой Матери, которая взращивает и нивы, и чрева женщин. Я бы оскорбила ее, погубив росток. Богиня дала мне силу исцелять бессилие и холодность. Мое зелье безотказно: всего семь ассов, результат гарантирован или деньги назад! Если же хочешь, чтобы родился мальчик, – три асса сверху, – с удовлетворением заключила она.

– Хорошо, Эрофила, спасибо. Я возьму лекарство, – разочарованно заверил ее Аврелий, расплачиваясь и собираясь уходить.

Но ведьма удержала его, извиваясь и подступая ближе.

– Слушай, красавчик, для большей уверенности… почему бы тебе не попробовать зелье прямо сейчас? Я могу воззвать к Приапу, пока оно действует. Многие мои клиенты решили свои проблемы со мной. Эрофила благословлена самой Венерой! Всего один сестерций сверху!

– Святые боги! – Ошеломленный Аврелий возвел глаза к небу. – Я благодарен за твое щедрое предложение, но у меня ужасно болит голова. И потом, у меня нет ни сестерция, – солгал он.

– Ты очень милый мальчик! – прочирикала Эрофила, ластясь к нему, как кошка. – Значит, я исцелю тебя бесплатно.

– Я тронут, но право же, не могу, – замялся патриций, спешно подыскивая вескую причину. – Я дал обет Венере: поклялся не пытаться снова, пока не принесу ей в жертву белую голубку. Богов надо задабривать, ты сама сказала. Давай так: я иду в храм, несу голубку и возвращаюсь! – ободряюще пообещал он, на полной скорости выскакивая из закутка.

– Голубка? Всего шесть ассов! – кричала ему вслед колдунья, пока он, низко опустив голову в надежде остаться неузнанным, исчезал за углом.