Текст книги "В здоровом теле... (ЛП)"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

XII

Десятый день до октябрьских Календ

Проведя почти бессонную ночь, Аврелий долго бродил по городу, охваченный унынием.

Слишком многое в этой истории не сходилось.

К этому моменту он уже смог с достаточной точностью восстановить действия Дины. Девушка пыталась избежать беременности, воспользовавшись глупым амулетом Шулы.

Затем, забеременев, была направлена к Эрофиле, где, если гадалка говорила правду, ничего не добилась.

Сразу после этого, возможно, по совету кого-то из лупанария, она добралась до Демофонта, но даже не набралась смелости войти.

Следующим этапом была амбулатория Мнесареты, и здесь она наконец нашла помощь.

Условия были уже оговорены, цена оказалась бы доступной. Но в этот момент что-то заставило ее отказаться – вероятно, обещание возлюбленного жениться на ней.

Но затем Рубеллий столкнулся с жестоким отпором отца, и, возможно, Дина отступила, поняв, что семья Децима ее никогда, ни за что не примет.

И, возможно, в отчаянии она решила немедленно сделать аборт, не дожидаясь встречи с женщиной-лекарем, и поспешно выйти замуж за Элеазара.

А потом – трагедия, исчезновение Рубеллия, жажда мести жениха-еврея.

Элеазар уже давно шел по следу человека, разрушившего его жизнь.

Почему Аврелий испытывал столько сочувствия к этому избалованному мальчишке, который обольстил его Дину? Почему он чувствовал эту отчаянную потребность найти его, уберечь от меча Элеазара? Еще недавно он счел бы юного римлянина циничным соблазнителем, бросившим в беде неопытную девушку.

Теперь же он представлял, как тот долго ждал, терзаясь мыслями о любимой женщине, которая, без его ведома, собиралась его покинуть.

Но Шула говорила, что ее воспитанница решила оставить ребенка.

И это должно быть правдой, иначе зачем бы ей пропускать встречу с Мнесаретой? А что, если она все-таки пошла туда? Что, если, вопреки всему, гречанка потерпела неудачу – почему бы ей тогда не признаться? Она тоже человек и, как все, могла ошибиться.

Да. Мнесарета могла провалить операцию, но скрывать свою ошибку, отказавшись помочь жертве, – в это он поверить никак не мог.

А что, если солгала Эрофила? Эта история с обетом богине плодородия… гадалка не казалась из тех, кто мучается угрызениями совести.

И все же патриций не мог представить и ее выбрасывающей на улицу умирающую девушку.

Вульгарная, развязная, доступная, но не убийца!

Убийство.

«Ее убили».

Однажды Шула уже притворилась слабоумной, а затем показала, что куда более в своем уме, чем хотела казаться.

Что, если она знала еще больше об этом деле? Старуха вела себя так, словно и не помнила неосторожной фразы, брошенной в пьяном угаре.

И потом, были и другие возможности: например, Демофонт, или сама Оппия, которая в молодости была повитухой.

Дина часто бывала в лупанарии, чтобы встретиться с Рубеллием. Ничего не стоило Оппии предложить ей уладить проблему.

Аврелий огляделся. Блуждая в мыслях, он прошел уже немало и в этот момент спускался по склону Капитолия к Форуму.

Он решил быстро пересечь многолюдную площадь, чтобы его не узнал какой-нибудь проситель с готовой наготове мольбой.

Низко опущенная голова и деловитый вид позволили ему невредимым добраться до храма Диоскуров, но перед большой книжной лавкой Созиев усердный служащий счел своим долгом зычным голосом поприветствовать одного из лучших клиентов:

– Ave, сенатор Стаций!

Аврелий тут же его оборвал и на миг поверил, что пронесло.

Но увы, знаменитое имя, произнесенное во весь голос, уже привлекло всеобщее внимание.

– Аврелий! Я давно тебя ищу! – остановил его всадник, погрязший в долгах. – У меня есть для тебя по-настоящему выгодное дело!

– Благородный господин, – проскулил старый вольноотпущенник, вечно нуждавшийся в деньгах, дергая его за рукав.

– Публий, сокровище мое! – кричала тем временем издалека модная куртизанка, чьими услугами утонченный патриций остался весьма недоволен.

Внезапно в толпе просителей Аврелий с ужасом заметил призрачную фигуру Лентула, который пытался ухватить его костлявой рукой, высунувшейся, словно гарпун, из складок тоги.

– Стаций! Где ты пропадал вчера в Курии? – скрипел старый зануда. – Мы голосовали за постановление чрезвычайной важности!

Лентул был сверх того, что мог вынести молодой сенатор в его душевном состоянии.

Повернувшись спиной к просителям, он молнией влетел в лавку Созиев и, выскочив через заднюю дверь, пустился в бесславное бегство, как вдруг очутился перед домом весталок.

Он перевел дух и поднял взгляд к Палатинскому холму. На этом холме решались судьбы мира, оттуда всемогущий Цезарь правил бескрайней империей.

«Бедный Клавдий», – подумал патриций. Более пятидесяти лет им пренебрегали и над ним смеялись, а потом, в один прекрасный день, он оказался на вершине власти, избранный императором против своей воли.

Аврелий помнил его еще простым гражданином, которого все избегали, несмотря на его блестящий ум. Они не раз встречались в библиотеке Азиния Поллиона, которая, как и все прочие в Риме, всегда была открыта для публики.

Острый ум зрелого ученого очаровал юношу, и он стал одним из его немногих друзей.

Но с тех пор как ученый товарищ по чтению стал божественным Цезарем, Аврелий больше его не искал. Он был горд и предпочитал не искать покровительства, чтобы жить как свободный человек и римский гражданин.

Тем более, если однажды ему и вправду понадобится его потревожить, кто знает, вспомнит ли о нем старый калека? Слишком многие теперь ему льстили.

Погруженный в эти мысли, Аврелий дошел до начала Аппиевой дороги.

Оставив позади длинный силуэт Большого цирка, он углубился в улицу. Викус Скаури должен был выходить где-то здесь, слева от него.

Наконец он его нашел и через несколько мгновений был в лупанарии.

Оппия, казалось, не удивилась, снова увидев его, но прием сразу стал куда менее теплым, когда выяснилось, что патриций пришел не за ее девочками.

Уже сама покупка, а точнее «реквизиция», Поликсены настроила содержательницу притона против магистрата. Его же высокомерный вид был ей почти невыносим.

Но, как известно, клиент всегда прав, и лучше все-таки со всеми поддерживать хорошие отношения, тем более что сенатор Стаций, похоже, был в добрых отношениях с тем очаровательным александрийским принцем.

– Рубеллий здесь? – грубо спросил Аврелий.

Сводница бросила долгий, алчный взгляд на его набитый кошель.

– И не жди вознаграждения, женщина, – предостерег он. – Радуйся, если я не упеку тебя в Мамертинскую тюрьму!

Призрак ужасной темницы так встряхнул эту жердь, что она поспешно решила сотрудничать.

– Нет, – осторожно ответила она, оставив фразу незаконченной.

– Я прекрасно знаю, что он был у тебя в последние дни, – бросил патриций.

Оппия взвесила общественное положение и влияние собеседника. Да, этот человек мог доставить ей большие неприятности. Лучше поступиться профессиональной сдержанностью и ответить начистоту.

– Он был здесь, но ушел несколько дней назад.

– Он сказал, куда?

– Нет, но один из слуг слышал, как он спрашивал, когда отходит судно в Остию.

Остия.

Неужели Рубеллий хотел уплыть в далекие края?

– Сколько раз он приходил с девушкой?

– Много, благородный сенатор, много. Он был так влюблен! Я давала ему комнатку на заднем дворе. Они вызывали у меня такую нежность, эти два голубка!

«Особенно потому, что платили не торгуясь», – подумал Аврелий.

– Мой друг Кастор, – сказал он, используя имя вольноотпущенника как волшебный ключ, – говорил мне, что когда-то ты была повитухой. Почему же теперь ты посылаешь своих женщин к этому грабителю Демофонту?

– Мне пришлось бросить это дело много лет назад. Знаешь, несчастный случай, – ответила Оппия, показывая ему правую руку: три пальца были или казались совершенно неподвижными. – Я не знала, как сводить концы с концами. К счастью, среди моих юных клиенток нашлась пара, которая была не прочь немного подзаработать. Так я и начала, с двух девочек, а теперь посмотри: мой бордель – один из самых престижных в Риме, – с гордостью заключила она.

Патриций повертел ее руку в своих, затем, без предупреждения, вонзил острый ноготь ей в подушечку пальца и сильно нажал.

Она даже не вздрогнула.

Затем капля крови обагрила палец.

Оппия недоуменно посмотрела на него, но возразить не посмела.

Патриций одобрительно кивнул.

– Окажи мне милость, сенатор, – смиренно взмолилась сводня. – Не говори своему другу-греку о моей руке, он не заметил. Он мне дорог, и я бы не хотела, чтобы из-за этого маленького изъяна…

Аврелий удивленно уставился на нее.

Забавно, что эта ужасная развалина, в своем полном убожестве, беспокоится о каких-то пальцах. Ей бы лучше прятать обрюзгшее лицо, дряблые руки и иссохший живот.

«Но женское тщеславие есть женское тщеславие», – размышлял Аврелий. Кто знает, сколько раз Оппия списывала на это крошечное несовершенство неизбежные и жгучие отказы, на которые обрекали ее возраст и внешность.

«Тяжело стареть, особенно блуднице», – сказал он себе, торжественно обещая ей хранить тайну.

– И еще одно… я хочу видеть комнату, куда Рубеллий приводил свою девочку. Кастор сказал мне, что там есть надписи.

– Да-да, память обо всех влюбленных парах. Пойдем, посмотри, это так трогательно!

«Еще бы тебя это не трогало, старая шлюха, ты на этом, небось, состояние сделала», – снова подумал он, следуя за ней по коридору.

В спальню проникало мало света.

Ложе было каменным, покрытым лишь тонким тюфяком.

На голых стенах не было и следа эротических росписей, как на верхнем этаже: тайным любовникам приходилось довольствоваться малым.

Вверху широкая щель в стене обеспечивала воздух и свет для соседней комнаты.

– Ты и ту сдаешь? – с любопытством спросил патриций.

Возможно, кто-то наблюдал за молодыми людьми.

– Нет, та для одной независимой. Она платит мне за год вперед и приходит, только когда ей вздумается.

– Не знал, что ты держишь вольных проституток.

– Только ее, потому что она особенная. Своими танцами она привлекает уйму клиентов. Но мужчин она выбирает сама. Ее любимчик сейчас – Флавий.

– «Золотая женщина», – воскликнул Аврелий, внезапно вспомнив то сладострастное видение, что так поразило его на празднике.

– Да, ее так называют. Уже несколько дней не показывалась, но вернется. Она может приходить и уходить, когда ей заблагорассудится, ее не связывает никакой контракт.

– Покажи мне ее спальню.

– Не могу, она заперта!

– Открой!

– Ключи только у нее!

– Ну-ну, не хочешь же ты меня уверить, что у тебя нет отмычки, способной открыть любую дверь в твоем борделе? А что, если клиенту станет плохо? – сказал Аврелий, позвякивая кошельком.

Алчность взяла верх над всеми сомнениями Оппии.

– Пойдем, но никому ни слова. Только потому, что ты друг того принца. Ты ведь дашь ему знать, что я тебе помогла, правда?

Другая спальня была почти точной копией первой, за исключением сундука, стоявшего у смежной стены.

Аврелий поднял крышку, ожидая, что она окажется запертой.

Но сундук был открыт. Ряд великолепных масок из драгоценного металла аккуратно лежал среди свертков дорогих тканей.

В комнатке разлился сильный запах амбры.

Патриций порылся в легких шелках. На дне сундука он наткнулся на гладкую изогнутую поверхность, и его пальцы сомкнулись на маленьком шарике.

Он с интересом рассмотрел его в тусклом свете, проникавшем из отдушины: амбра, и самого лучшего качества.

Поискав еще, он нашел еще два шарика, покрупнее первого, и браслет, тоже из чистейшей амбры.

Он в недоумении закрыл сундук. Там, среди золотых масок, драгоценностей и шелков, было целое состояние.

И какая-то уличная девка оставила бы это без присмотра, даже без хлипкого замка?

Прежде чем покинуть бордель, Аврелий бросил последний взгляд на комнатку влюбленных.

И он увидел его, в углу стены, у самого ложа: маленькое сердечко, в котором тесно переплетались буквы Р и Д.

XIII

Девятый день до октябрьских Календ

Демофонт выбрал тогу, чтобы предстать перед сенатором Стацием: он счел уместным подчеркнуть свое достоинство римского гражданина, недавно обретенное вместе с другими столичными лекарями-чужеземцами.

Аврелий же принял его в домашней одежде, словно какого-нибудь раба.

Стоя в кабинете патриция, грек обливался холодным потом.

Когда он увидел, что плату за его роскошную квартиру удвоили под угрозой немедленного выселения, он заключил, что что-то пошло не так. А ведь он не забывал регулярно передавать Минуциону солидное подношение, чтобы тот держал аренду на низком уровне, отыгрываясь затем на жильцах верхних этажей.

Лишь в тот миг, когда грозный сенатор соизволил поднять на него глаза, Демофонт начал понимать: он помнил это суровое, изможденное лицо, эти пронзительные глаза. В прошлый раз, когда он их видел, они были смиренно опущены.

И он велел грубо вышвырнуть его вон, приняв за нищего! Хороша же мания у римских магистратов – разгуливать в переодетом виде, чтобы сбивать с толку порядочных людей.

Глаза, что сейчас смотрели на него, не имели ничего общего со смирением, напротив, в них сквозила отнюдь не сулившая ничего хорошего властность.

– Итак, Демофонт, что насчет того договора?

– Благородный сенатор, ты просишь половину моих доходов.

– Если у тебя ни гроша, почему ты не выбрал дом для простолюдинов? – передразнивая, ответил Аврелий.

– Минуцион меня уверял…

– Мой управляющий, как ты, должно быть, знаешь, сменился. Теперь это Проб, тот самый, которому ты отказал в лекарстве для больного ребенка.

– Но, благородный сенатор…

– Никаких «но». Вот новый договор. Если нравится – подписывай, если нет – убирайся. Рим полон борделей, и поблизости от них тебе будет нетрудно устроить славную амбулаторию для шлюх!

– Сенатор, я…

– Я позвал тебя не для того, чтобы говорить о квартирах. Расскажи-ка мне о своей коллеге из Пергама, той, что практикует в твоих краях. Ты ее знаешь? Приходилось иметь с ней дело?

– Слышал о такой… – уклончиво пробормотал Демофонт.

– Только слышал? Странно, говорят, она твоя самая грозная конкурентка. Поговаривают, она увела у тебя не одного клиента!

– Тьфу! Да она знахарка, колдунья для черни! Если бы я боялся всех целительниц и ведьм в округе… Пара припарок да дюжина магических формул – вот и все ее лечение. Я – и бояться ее конкуренции? Ты, должно быть, шутишь! Конечно, она добросовестнее других повитух, я это признаю. Я и сам иногда посылал к ней больных… у меня нет времени заниматься всеми! Так что, когда ко мне приходит какая-нибудь бабенка с пустяковой проблемой, я предпочитаю направить ее к ней, в том числе и чтобы не наживаться на бедных людях. Та девица, конечно, не может претендовать на мои расценки: пара ассов, пара кур – и она довольна.

– Стало быть, Мнесарета – это знахарка, колдунья для простолюдинок.

– Да, и неплохая повитуха, в общем-то, но не более того.

– А что ты скажешь о хирургических операциях, которыми она так знаменита?

– Легенды, басни черни! Уж я-то знаю этих целительниц! Сначала запугают пациента, убедив его в крайней тяжести недуга, потом вмешиваются с парой-тройкой таблеток, и, когда хворь проходит, распускают слух о чуде. Да неужели ты думаешь, что, будь она так хороша, она бы сидела в этой вонючей дыре, леча рабов и поденщиков?

– Понимаю, Демофонт. Ты зарабатываешь гораздо больше, значит, ты и гораздо лучше. И я рад, что ты делаешь деньги, потому что отныне значительную их часть ты будешь отдавать мне. Но есть и другое. Мне нужны сведения об одной твоей клиентке, девушке, что приходила к тебе несколько недель назад, чтобы сделать аборт.

– Знаешь, сколько их приходит!

– Но ты берешь только тех, кто может заплатить, разумеется. Я говорю о еврейке, лет шестнадцати. Ее, вероятно, сопровождал один из постоянных посетителей дома Оппии.

– А, теперь припоминаю… – воскликнул Демофонт, готовый на все, чтобы угодить патрицию. – Да, да, я дал ей лекарства, но потом больше ее не видел.

– Какие лекарства?

– Кажется, я прописал ей алоэ. Или, может быть, брионию.

– Как выглядел ее спутник?

– Так, мне кажется… – Демофонт вглядывался в бесстрастное лицо магистрата в надежде уловить хоть тень одобрения. – Кажется, он был блондином.

– А, ну да, блондин, и звали его Юний, верно?

– Юний, да… думаю. Она была брюнеткой, в этом я уверен!

– Все иудейки – брюнетки! Жаль, что от тебя никакого проку. Я мог бы принять это во внимание при составлении договора!

– Но я их правда помню, благородный Аврелий! Я их прекрасно помню!

– А помощника, некоего Апеллия, знаешь?

– Впервые слышу! – поспешил заверить лекарь.

– Достаточно, Демофонт. Отныне по поводу аренды обращайся к Пробу и будь очень внимателен: один день просрочки – и окажешься на улице!

– Но, благородный Стаций, славнейший сенатор…

– Вон! И, кстати, тогу носят на другом плече, на тот случай, если тебе еще представится возможность щегольнуть своим новым гражданством!

Пока Парис силой выталкивал этого скользкого типа, Аврелий вздохнул: еще одно разочарование. Этот лицемер нагородил бы любую чушь, лишь бы ему снизили плату! Было очевидно, что описание двух молодых людей не совпадает, а значит, Демофонт либо никогда их не видел, либо намеренно солгал, потому что прекрасно их знал.

В обоих случаях все оставалось по-прежнему.

А Рубеллий тем временем был неуловим.

И эта история с Остией…

Вероятно, в этот самый миг юноша уже плыл в Сицилию или Иберию, или еще в какую-нибудь неведомую страну.

Остия.

Новый порт.

Евреи.

В уме сенатора медленно зарождалась мысль.

Догадка, быть может, и глупая, но ее стоило проверить.

XIV

Восьмой день до октябрьских Календ

Грузовые баржи, нагруженные дровами для гипокаустов Терм, медленно-медленно ползли вверх по течению Тибра. С борта быстрой кодикарии Аврелий встречал их с самого начала пути.

Остия еще не показалась, но лихорадочные работы по строительству новых молов были заметны уже за полмили вверх по реке.

Рытье большого бассейна, задуманного Клавдием, чтобы перенести из Поццуоли в Остию главный зерновой порт столицы, шло полным ходом. Большие «журавли» поднимали выкопанную землю, чтобы свалить ее в другом месте, и их силуэты вырисовывались на фоне солнца, словно стая длинноногих птиц, стоящих на одной ноге.

Рабочие под ритмичные выкрики тянули канаты, передвигая по бревнам гранитные блоки для мощения набережных. Нагие и оборванные, рабы всех мастей и народов вкалывали как мулы во славу вечного города.

Прежде чем сойти на берег, Аврелий бросил быстрый взгляд на большие хлебные корабли – последние в этом сезоне, – которые, будучи слишком велики для скромного речного порта, разгружались в открытом море с помощью более мелких и проворных судов.

По меньшей мере пара этих громадных судов, снабжавших хлебом весь Город, должны были принадлежать его флоту, но они присоединились к экспедиции другого судовладельца, чтобы более сплоченной группой преодолеть опасный переход через Средиземное море.

Патриций с удовлетворением оглядел набережные, заваленные товарами. Из Египта, с Кипра, из Палестины, из Иберии и далекой Мавритании в столицу стекались продукты всех цивилизаций. «Это воистину Mare Nostrum, – подумал юноша, – и Рим больше не ограничен берегами Тибра. Все побережье этого огромного озера теперь принадлежит ему. Рим сегодня – это весь мир».

Заплатив скромный обол капитану судна, сенатор ступил на набережную и поспешил в свою контору, находившуюся неподалеку.

Когда он вошел в помещение, ему не показалось, что работа там кипит. Служащие, застигнутые врасплох в один из обычных моментов праздности, вскочили на ноги в крайнем замешательстве. О небо, визит самого хозяина, да еще и неожиданный, как раз тогда, когда они, давно оставленные без присмотра, думали, что могут позволить себе некоторые вольности за счет фирмы!

Писец, более пузатый и сонный, чем остальные, торопливо спрятал под стол шахматную доску, а затем бросился его приветствовать.

– Господин, господин, мы вас не ждали!

– Я вижу! – сухо ответил Аврелий.

Косс, заведующий конторой, прибежал запыхавшись, с крайне озабоченным видом. Не то чтобы он в последнее время много украл, но, когда сын метит во всадники, бедному вольноотпущеннику приходится как-то выкручиваться.

К счастью, счета хозяина, прибывшего из Рима по какой-то странной прихоти, не интересовали.

– В Остии есть раввин? – спросил он у служащего, чья туника уже промокла от пота вины.

– Раввин? – как попугай, повторил Косс.

– Да-да, один из этих жрецов, учителей евреев. В Остии куча иудеев, у них наверняка должен быть глава!

– Не знаю, господин, но я могу спросить у работников.

Перепуганный управляющий бросился исполнять приказ эксцентричного патриция, прежде чем тому пришло в голову проверить счета.

Вскоре он вернулся в сопровождении крепкого, загорелого юноши.

– Вот, этот грузчик – еврей. Может, он сможет тебе ответить.

– Я Давид из Аскалона. Работаю здесь два года.

– Где находится ваша община?

– Мы живем повсюду понемногу. До недавнего времени нас было немного, но сейчас, со строительством нового бассейна, большой спрос на рабочую силу. Это тяжелая работа, и римляне отказываются ее делать. Сегодня много моих единоверцев прибывает из Палестины, в основном из прибрежных городов, где живут моряки и портовые рабочие.

– Вы не собираетесь в каком-то определенном месте?

– Иногда на Лаврентинской дороге, у одного состоятельного израильтянина, который предоставляет нам свой дом для молитвы. Там же рядом и наше кладбище. Но сейчас мы строим настоящую синагогу! Если работы хватит, через год закончим.

– А раввин у вас есть?

– Конечно, это он руководит работами. Живет в двух шагах от стройки.

– Как мне его найти?

– Это немного за городом, в центре земля стоила слишком дорого. Иди по Декуманусу Максимусу и сверни на юг, за Морские ворота. Продолжай идти вдоль побережья, и увидишь фундамент большого здания. Рядом с ним стоит домик – это дом раввина.

– Спасибо, Давид, – сказал Аврелий, потянувшись за кошельком.

Иудей, казалось, колебался.

– Господин, могу я вместо этого попросить тебя об одолжении?

Боги Олимпа, еще одно прошение! Но патриций не решился разочаровать славного рабочего.

– У меня в Аскалоне два брата, не могут найти работу. Здесь, на твоих кораблях, ее в избытке. Не мог бы ты попросить Косса нанять их? – на одном дыхании выпалил юноша.

– Конечно! – ответил сенатор, радуясь, что так дешево отделался. – Если они хорошие моряки, разумеется!

– Они уже ходили на александрийском флоте.

– Тогда почему бы тебе самому не сказать Коссу, чтобы он их вызвал?

Давид посмотрел на него робко и униженно.

– Они иудеи, господин! – тихо объяснил он.

– Хорошо, я этим займусь, – благосклонно пообещал сенатор, приказывая подать носилки.

Пересекши деятельный городок, носильщики остановились перед кирпичным бараком, таким скромным, что он больше походил на рыбацкую хижину, чем на настоящий дом.

Неподалеку энергичный израильтянин что-то наставлял каменщиков, занятых установкой несущей колонны будущей синагоги.

– Ave, раввин! – с уважением приветствовал его Аврелий.

– Здравствуй, сын мой. Чем могу быть тебе полезен?

Святой муж совсем не походил на бледного ученого, что обычно отличает учителей его веры. Напротив, вся его фигура излучала огромную силу, хотя лицо, изрезанное глубокими морщинами, выдавало преклонный возраст.

– Нет, опустите этот гранитный блок ниже! – крикнул он рабочим и подбежал к ним, чтобы руководить укладкой. – Знаешь, у них не так много опыта, – извинился он, вернувшись к посетителю. – Они рыбаки и грузчики, но хотят внести свой вклад, даже если не могут пожертвовать денег.

– Раввин, мне нужно знать, не приходил ли к тебе в последнее время совсем молодой римлянин с просьбой обратить его в твою веру.

– Их много приходит. Кажется, в наши дни быть евреем вошло в моду. Но не успею я изложить и десятой доли правил, которым они должны подчиняться, как их и след простыл. И больше их никто не видит, – усмехнулся старик. – Эх, нелегко стать евреем! Знаешь, что их страшит больше всего? Обрезание. Боятся, что утратят мужскую силу! Сколько я им ни объясняю, что они от этого только выиграют! – заключил он с искренним смехом.

– Юноша, которого я ищу, – темноволосый, лет восемнадцати, волосы вьются, стрижка каре. Отзывается на имя Рубеллий, или, возможно, Рувим.

Раввин серьезно на него посмотрел, словно решая, отвечать или нет.

– Его жизнь в опасности, – решительно добавил Аврелий.

– Рувим, – повторил старик. – Да не стой ты на солнце, входи, – пригласил он, пропуская его в хижину. – Этот был не таков, как прочие. Он уже давно приходил ко мне, просил растолковать ему Тору. Он был влюблен в добрую еврейскую девушку и хотел на ней жениться.

– Он сказал тебе, что девушка уже была обручена?

– Конечно, нет! Я бы отговорил его, если бы знал. Господу неугоден тот, кто возжелает чужой женщины, – в голосе раввина прозвучало разочарование. – Вот почему он приходил так далеко, чтобы учиться!

– Не сокрушайся, это уже неважно. Девушка мертва.

– Я знаю, Рувим мне сказал.

– И он объяснил, как это случилось? – затаив дыхание, спросил Аврелий.

– Да. Ее убили.

Молодой сенатор вздрогнул.

Неужели Рубеллий и вправду был в этом убежден, или же он не осмелился рассказать благочестивому учителю об истинной кончине своей возлюбленной?

– Убили? Но как?

– Он не сказал, но знал, кто это сделал, и я боялся, что он захочет отомстить.

– Он не назвал имен? – настаивал Аврелий.

Что-то во властном тоне сенатора заставило раввина печально улыбнуться.

– Ты важный человек, верно? Но перед моим Богом все люди равны.

– Я сенатор, – с неохотой признал юноша.

Гордый римлянин, привыкший к тому, что его высокое положение открывает ему все двери, сразу понял, что для этого скромного и мудрого человека титулы и почести ничего не значат. Старик посмотрел ему в глаза, и Аврелию показалось, что тот читает его мысли.

– Почему он тебя интересует? Почему высокий магистрат приходит сюда, чтобы смиренно просить о помощи бедного еврея?

– Отец погибшей девушки – мой друг. Я не причиню вреда твоему подопечному.

– Тогда я скажу тебе кое-что.

Аврелий ловил каждое его слово.

– Когда я узнал о смерти его невесты, женщины, которую он любил, я имею в виду, я думал, что ему уже будет неинтересно становиться евреем. А он все равно попросил сделать ему обрезание.

Эта подробность развеяла последние сомнения Аврелия: он не отдаст Рубеллия ни Элеазару, ни даже Мордехаю. Напротив, он должен найти его, если еще не поздно.

– Знаешь, это было необычно и не совсем по правилам. Его обучение еще не было завершено. Я должен был ему отказать, но не смог. Талмуд суров в этом вопросе, но наш Гиллель сказал: «Люби ближнего своего, в этом истинный смысл Писания. Все остальное – толкование».

Аврелий молчал.

– Рувим сказал, что не может ждать и хочет до конца своих дней носить на теле знак принадлежности к Богу Израиля, в надежде однажды воссоединиться с Диной.

– Когда ты сделал ему обрезание?

– Вчера. Я подумал: кто я такой, чтобы запретить ему скрепить свой завет с Господом? Да, он еще плохо знает Закон, но и Авраам знал не намного больше, когда по велению Всевышнего надрезал свою плоть.

Вчера! Значит, еще есть время! Аврелий резко встал и направился к выходу, но перед тем как попрощаться, тихо спросил у учителя:

– В новой синагоге… найдется ли какая-нибудь утварь, что могла бы носить имя погибшей девушки?

– Но ты же сказал, что она была прелюбодейкой!

Римлянин не стал спорить.

– Однако и Фамарь была прелюбодейкой, и Раав – блудницей. И даже Вирсавия, мать нашего Мессии Соломона… – задумчиво пробормотал раввин.

– Прошу тебя, всего одну скамью, с маленькой надписью: «Дина, дочь Мордехая», – рискнул Аврелий.

– Она была хорошей девушкой?

– Радостью своего отца.

– Я напишу это имя крупно! – решил раввин.

– И еще одно, – продолжил патриций, извлекая из туники увесистый кошель. – Я вижу, тебе нужны материалы. Работы идут медленно. Я – гой, не верующий в богов, но здесь достаточно денег, чтобы их значительно ускорить. Ты готов принять их, или считаешь, что они нечисты? – спросил он, боясь задеть чувства иудея.

Старик улыбнулся и подмигнул.

– А кто мне скажет, что ты не ангел Господень, да святится Имя Того, кто в своей бесконечной мудрости не ведает, сколько стоит построить синагогу? Было бы нечестиво не верить в чудеса, мой дорогой безбожник! – заключил он, беря кошель мозолистой рукой и позвякивая монетами.

Его глаза сияли от радости.

– Ave atque vale, сенатор! – улыбнулся он и с новыми силами вернулся к работе.

Аврелий смотрел, как тот весело взваливает на себя тяжелую балку и тащит ее к стройке. Если ему понадобится добрый совет, он теперь будет знать, к кому обратиться.