Текст книги "Овация сенатору"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

XI
ЗА ТРИ ДНЯ ДО ИЮНЬСКИХ НОН

На другой день две новые рабыни, сопровождаемые Парисом, с большим благоговением вошли в просторный атриум, заполненный клиентами.

– Посмотри на шторы, Астерия, они из виссона! И повсюду мрамор… – восторженно прошептала Зенобия. – Сенатор невероятно богат. Смотри, сколько людей стоит в очереди, чтобы попросить у него спортулу, – продолжала она, указывая на толчею клиентов, наседавших друг на друга в стремлении приблизиться к стулу, на котором Публий Аврелий, в тоге с латиклавией, принимал ежедневные просьбы.

– Тсс! – строго произнёс управляющий и указал им служебный коридор, куда нужно пройти, чтобы не мешать встрече сенатора с клиентами. – Девушка будет жить вместе со служанками, – властно приказал он. – А ты, Зенобия, – в каморке на заднем дворе, и там же будешь работать. Стирать умеешь?

– Конечно, красавец! – заверила мать Астерии, с восхищением посмотрев на управляющего, отчего тот покраснел до корней волос.

И только когда женщины прошли в мраморную арку атриума, Зенобия увидела своего нового хозяина. Подавив изумлённый возглас, она толкнула дочь локтём и, широко улыбаясь, шепнула ей на ухо:

– Спее, богиня надежды, услышала мои молитвы, Астерия!

XII
НАКАНУНЕ ИЮНЬСКИХ ИД

Десять дней спустя, возвращаясь из виллы на Яникульском холме после очередной встречи с Кореллией, Публий Аврелий обдумывал сложившееся положение.

Поиски выживших легионеров, тщательно ведущиеся Кастором в разных направлениях, почти не продвинулись.

Один из немногих ветеранов, о котором нашлись сведения, оказался человеком преклонных лет. Сразу же после увольнения со службы он женился на молоденькой вольноотпущеннице из Лузитании[42]42
  Lusitania (лат.) – древнеримская провинция, располагалась на большей части территории сегодняшних Португалии и Юго-Западной Испании.


[Закрыть]. Семи сумасшедших месяцев брака, во время которых старому воину было совсем не до воспоминаний об атаках и подвигах, оказалось достаточно, чтобы он растратил все силы, которые не иссякли даже после тридцати лет военной службы, и бедняга скоропостижно отправился в Аид.

Другой легионер, уволившись, решил стать пастухом в Понтийских болотах, но не нашёл общего языка с одним особенно вспыльчивым буйволом, от удара рогов которого сам по сути превратился в животное, будучи теперь не в силах вспомнить даже собственное имя.

Третий умер в Венозе, раздавленный телегой… Больше никого найти не удалось.

Оказавшись в такой ситуации, Аврелий рассудил как настоящий эпикуреец, что, пока возможно, лучше жить спокойно и не отравлять себя мыслями о грядущих бедах.

Теперь, когда он возвращался на Виминальский холм после приятного времяпрепровождения с Кореллией, ситуация не казалась ему такой уж драматической. Несомненно, Валерий действовал под влиянием сиюминутной вспышки, и как только поймёт, что ошибался, всё станет на свои места.

С этими радостными мыслями сенатор переступил порог своего домуса.

– Хозяин, мы пропали! Он здесь! – шепнул Кастор, останавливая его у входа.

– Кто? – удивился Аврелий, не понимая.

– Убийца! – простонал секретарь. – Я хочу сказать – консул. Метроний, короче говоря! Давно ждёт тебя и всё время держит руку под тогой. Готов поклясться, что прячет там кинжал. Избавься хотя бы от запаха духов его жены! – добавил Кастор, вытирая шею хозяина влажной салфеткой.

– Мне нужно срочно придумать какое-то объяснение… – заволновался патриций, спешно соображая, что бы такое соврать.

– Нет смысла, мой господин! Он прекрасно знает, где ты был и с кем. Так или иначе, придётся принять его. Он слышал, как ты вошёл. Удачи!

Публий Аврелий вышел в таблинум, как всегда, с надменным видом. Может, визит Метроиия никак и не связан с Кореллией…

Но он ошибался. Консул долго смотрел на него с выражением гурмана, который наблюдает за процессией тараканов, шествующей по безупречно чистой скатерти в своей столовой.

– Аве, Паул Метроний! Чем могу быть тебе полезен? – заговорил патриций, стараясь держаться как можно непринуждённее.

– Мне жаль, Аврелий, мне действительно жаль, что убийца допустил такую грубую ошибку! – презрительно ответил тот. Сенатор хотел было ответить гостю шуткой, но, чувствуя укоры совести, решил, что она окажется недостаточно убедительной.

– Не стоит притворяться, – продолжал Метроний. – Я знаю, что у тебя отношения с моей женой. И не отрицай! Кое-кто сегодня проследил за ней до твоей виллы на Яникульском холме и позаботился сообщить мне об этом.

«Кое-кто достаточно хитрый, сумевший обнаружить любовную связь, и достаточно мстительный, чтобы сообщить об этом Метронию, – подумал сенатор. – Но кто же?»

– Эта стерва сказала, что идёт навестить свою мать! – глухим голосом продолжал консул. – Очень убедительный предлог! Надо ли говорить, что я послал раба к тёще, которая знать не знала об этом! Я метался по комнате, словно зверь в клетке, представлял её в твоей постели, кровь бросалась мне в голову. Убью её, думал я! Если это правда, клянусь, убью обоих! Что ж, посмотрим, как она будет выкручиваться, когда вернётся…

Жена консула и один из самых видных граждан Рима прекрасный сюжет для городских сплетников, вздохнул патриций, не зная, куда деть глаза.

– Ты выглядишь очень спокойным, Публий Аврелий. Тебя не тревожит судебный процесс о супружеской измене? – с угрозой спросил Метроний. – По римскому закону плотская связь с женой свободного гражданина, даже если происходит при обоюдном согласии, считается изнасилованием, которое наказывается изгнанием и конфискацией половины состояния. Эта норма сегодня устарела, но я не сомневаюсь, что судьи обязательно применят её, если потерпевшей стороной окажется действующий консул.

Аврелий не ответил: он догадывался, что рано или поздно случится что-либо подобное. Теперь же, когда он ожидал обвинения в убийстве, дело всего лишь об изнасиловании нисколько не пугало его.

Между тем что ждёт бедную Кореллию? Из-за какого-то пустякового грешка она утратит дом, семью и репутацию…

– Знаешь, что такое ревность, Аврелий? Это узел, который скручивает тебе кишки! Начинаешь сомневаться во всём, в каждом движении, в каждом взгляде, – продолжал консул свистящим шёпотом. – Нет, ты этого не знаешь… Помню, когда Фламиния наставляла тебе рога, ты открыто шутил по поводу её любовных приключений, вынуждая всех смеяться над ней, а не над тобой!

Патриций не стал отрицать. Никто так никогда и не узнал, чего стоило ему шутить на публике об изменах жены, с гордостью притворяясь, будто его это нисколько не волнует, что было, конечно же, далеко от истины.

– В Риме, продолжал Метроний, – говорят, что мужчина женится в двадцать лет ради семьи, в тридцать – ради карьеры и в сорок – ради любви. Со мной это случилось позже, и я потерял голову. До встречи со мной Кореллия была довольно умной девушкой с миленьким личиком и ничтожным приданым. Сегодня она первая дама в городе. И всё шло хорошо, пока не появился ты!

Аврелий опустил глаза: он не сомневался, что был далеко не первым и, уж конечно, не единственным, с кем развлекалась прекрасная Кореллия, но пусть лучше Метроний считает его вероломным соблазнителем, которому не может отказать даже самая добропорядочная матрона.

«Кто живёт, обеими руками беря от жизни всё, так, словно каждый день – последний, нередко причиняет зло другим, даже не замечая этого, – подумал сенатор. – Тот же, кто, напротив, старается строить свою жизнь кирпичик за кирпичиком, создавая что-то такое, что необходимо оберегать, становится намного более беззащитным и уязвимым».

– Когда вернусь домой и она выйдет мне навстречу, её тело ещё будет горячим от твоих объятий. Окажись ты в этот момент рядом, я, ни минуты не поколебавшись, задушил бы тебя, – сказал консул, скрутив край своей тоги так, словно это была шея сенатора. – Однако я не намерен заявлять на тебя в суд: закон прежде всего обязал бы меня развестись… А я не хочу.

Аврелий с изумлением посмотрел на него.

– Я пришёл сюда просить тебя об одном, и только боги знают, чего мне это стоит, – продолжал Метроний. – Перестань видеться с ней! А если она вздумает искать тебя, прогони её… Обидь, если понадобится, тогда она поймёт, чего ты стоишь.

– Ты хочешь, чтобы я повёл себя как бессовестный мерзавец? – с негодованием спросил патриций.

– Тебе будет нетрудно. Эту роль ты знаешь наизусть! – с презрительной усмешкой ответил консул.

Аврелий вскипел: ему надоело, что с ним обращаются как с каким-то презренным существом. Сначала Валерий, теперь Метроний… Хотя у последнего, по крайней мере, есть какое-то основание. И если он согласится выполнить просьбу консула, – тогда его возненавидит Кореллии…

– Ты строго судишь чужие слабости. А сам не перестаёшь навещать Глафиру, – заметил он.

Есть мужчины, рассуждал Аврелий, что всех женщин считают своей личной собственностью, к которой никто больше не смеет приближаться, причём неважно, о ком идёт речь – о жёнах, рабынях или куртизанках. Если Метроний относится к их числу, вдруг он захотел наказать Антония Феликса за то, что тот увёл у него любовницу? Но разве возможно, чтобы человек, который способен закрыть глаза на измену законной супруги, убил соперника из-за простой куртизанки?

– Неслучайно кто-то охотится за тобой, Стаций. В этом городе на каждого человека, который восхищается тобой, приходится ещё по крайней мере двое, кто охотно отправил бы тебя в Тартар в лодке Харона. В тот день, когда кому-нибудь удастся это сделать, я принесу благодарственное жертвоприношение Орку. Ведь богу подземного царства придётся терпеть тебя вечно! – с возмущением продолжал Метроний.

– Хорошо, я сделаю, как ты просишь, – пообещал патриций, будучи уже совсем без сил.

– Благодарю тебя, Публий Аврелий, – с сарказмом произнёс консул и поднялся, собираясь уйти. – Помни, однако, что я никогда здесь не был, и с завтрашнего дня мы с тобой опять враги, как прежде!

– Он не убил тебя? – спросил Кастор, заглядывая в дверь.

– Как видишь, я целёхонек!

– Так ли уж? – усомнился грек, насмешливо взглянув на хозяина пониже пояса. – Неужто обошлось без членовредительства? Благодари богов! Ведь есть мужья куда более мстительные! Ну ладно, и когда же суд? Если так будет продолжаться, придётся тебе снять базилику для своего личного пользования!

– Не будет никакого суда.

– В таком случае, хозяин, нужно отправить на Олимп какой-нибудь значительный дар за то, что так дёшево отделался.

– Двум богиням – Спее и Фортуне, – пошутил Аврелий.

– Послушай совета, мой господин, – помолись им подольше. Валерий Цепион окажется куда более твёрдым орешком, чем Паул Метроний. Кстати, пришли новости из Вероны. Германский раб, который, между прочим, стал вольноотпущенником, галопом мчится в столицу, так что мне не придётся ехать за ним, – с облегчением сообщил Кастор. Александриец всегда презирал верховую езду, и самое большее, на что был способен, это взгромоздиться на какую-нибудь спокойную ослицу, по возможности самую старую.

– Ладно, предупреди, когда он приедет. А теперь мне необходимо расслабиться. Ванна готова? – спросил патриций, направляясь в домашние термы.

Спустя некоторое время, чистый и посвежевший, он вышел из бассейна и огляделся в поисках своей прекрасной египетской массажистки.

– А где Нефер? – удивился он.

– В духовном уединении в храме Изиды, как всегда в это время года, – поморщился Парис, вернейший почитатель богов Рима, который с подозрением относился к новым культам и всячески старался поддерживать древние традиции предков, для чего даже искал совета у авгуров.

– Ради Геракла, кто же будет делать мне массаж? – недовольно проворчал Аврелий.

– Хочешь, позову Самсона, – предложил управляющий, имея в виду набатейского гиганта, пониженного до ранга носильщика из-за грубых манер.

– Да спасёт меня от него Афродита! Последний раз он едва не свернул мне предплечье!

– Можешь попробовать с Астерией, – посоветовал Парис.

– А кто это? – удивился Аврелий, гордившийся тем, что знает по именам всех сто с лишним рабов своего домуса.

– Цветочница что помоложе из тех двоих, которых ты велел недавно купить, мой господин.

– Посмотрим, сумеет ли, согласился патриций.

Несколько минут спустя крайне взволнованная Астерия вошла в зал с многоцветной мозаикой, желая во всем понравиться могущественному хозяину, которого боги соблаговолили послать ей.

Молодая девушка быстро освоила обычаи дома, заметил Аврелий, – на ней была красивая туника, волосы не собраны узлом на голове, словно старинная ракушка, а спускались до пояса длинной косой, скреплённой металлической заколкой с чеканкой. А кроме того, он припомнил, что у Астерии ещё и очень красивые ноги…

Сенатор лёг на спину, чтобы получше рассмотреть её.

– Начни с торса, – велел он.

Рабыня сжала губку, пропитанную ароматным оливковым маслом, нанесла несколько капель на плечи хозяина и растёрла их мягкими движениями пальцев.

Аврелий уже начал было получать удовольствие от этих нежных прикосновений, но когда Астерия наклонилась над ним, он вдруг резко вскочил с ложа, отбросив простыню, полотенца и набедренную повязку.

– Что это? – спросил он, указывая на крохотную золотую пчёлку, висевшую на цепочке на шее девушки.

Астерия в растерянности что-то залепетала, отступила и кинулась к дверям. Одним прыжком Аврелий догнал её и преградил дорогу.

– Где ты это взяла? – сердито спросил он.

– Не бей меня, хозяин, прошу тебя, не бей! – взмолилась рабыня, которая, видимо, пострадала когда-то от чьей-то тяжёлой руки.

– Скажи мне правду, и тебя никто не накажет, – успокоил её сенатор.

– Мне дала её мама и посоветовала никому не показывать. Но ведь теперь-то мы оказались в надёжном доме, и я подумала, что могу надеть. Святая Артемида, что я наделала! – заплакала Астерия.

– Одень меня и пришли сюда свою мать! – велел Аврелий, и девушка наклонилась за набедренной повязкой.

Вскоре Парис, как управляющий слугами, привёл Зенобию и представил её сенатору.

В отличие от дочери, женщина не казалась такой напуганной, и даже явное недовольство хозяина не омрачало той радости и восхищения, какие появились на её лице, когда она только вошла в домус на Виминальском холме. Спокойно поклонившись, она остановилась перед столом, за которым сидел Аврелий.

– Астерия ни в чём не виновата, хозяин. Эта подвеска моя, – сразу же призналась она.

– Где ты её украла? – сухо спросил сенатор.

Женщина слегка поколебалась, словно подыскивая слова.

– Знаешь, когда моя дочь прибежала ко мне в слезах, я придумала, как можно объяснить, откуда у меня эта подвеска. Но всё это была бы неправда…

– Неплохо для начала! – проворчал Аврелий.

– А чему ты удивляешься? Понятно же, что любая рабыня с лёгкостью солжёт, лишь бы избежать наказания. И всё же, хозяин, с тех пор, как живу в твоём доме, я ни разу не ввдела, чтобы ты сердился на слуг по пустякам или устраивал трагедию из-за какой-то недостачи, как поступают обычно состоятельные, облечённые властью люди. И ещё я подумала, что если тебе почему-то так важна эта драгоценность, то, должно быть, у тебя есть на то свои причины, и решила сказать тебе правду. Я нашла её на теле Антония Феликса, сразу после его убийства.

«Хозяин таверны говорил, что на труп слетелись насекомые, – рассуждал про себя патриций. – Возможно, крохотная золотая пчёлка была сделана так искусно, что её вполне можно было принять за настоящую?»

– Я подобрала её, пока никто не видел, и спрятала в волосах, – призналась женщина, коснувшись странного толстого пучка волос на голове.

– Очень удобная причёска для воров. Должно быть, их немало в твоей стране!

– Наверное, не меньше, чем в Риме, хозяин! – тотчас ответила эпирота[43]43
  Epirota (лат.) – жительница Эпира, региона, который примерно соответствует современной Албании.


[Закрыть], слегка улыбнувшись, что смягчило её наглость. – На самом деле этот пучок на макушке служит для того, чтобы носить груз на голове, – всё-таки сочла нужным уточнить она.

– Зенобия, ты хоть понимаешь, что присвоила единственную улику с места убийства? – строго произнёс Аврелий.

– Знаю, хозяин, но у меня больше нет ничего, что я могла бы оставить дочери, если бы нас разлучили. Я так или иначе выкручусь, а она такая молодая и неопытная, ей стоило бы иметь какую-то вещь, которую можно продать в случае необходимости. Потом, когда ты купил нас, я не посмела говорить с тобой об этом. Я опасалась, что ты продашь нас, поэтому и велела Астерии спрятать подвеску, а этой глупышке вдруг захотелось надеть её…

Выходит, это не та драгоценность, которую носила Глафира, хотя удивительно похожа, даже крючок искривлён так же, хотя это не вязалось с тонкой работой. И всё-таки…

– Минутку! – вдруг воскликнул сенатор. – Это ты согнула крючок, чтобы прикрепить его к цепочке?

– Это сделала Астерия, – ответила мать. – Чтобы удобнее было повесить на шею, а сначала он был изогнут так, чтобы держаться на мочке уха.

Ну конечно, понял, наконец, Аврелий, это же не подвеска, а серёжка! Как он не подумал об этом раньше!

– И что же теперь, мой господин? Ты ведь не выгонишь нас из дома, верно? – захотела узнать встревоженная Зенобия.

– Вы обе, конечно, этого заслуживаете. Вы должны были сразу передать находку стражам порядка! – сердито упрекнул патриций.

Рабыня, должно быть, сожалея о такой оплошности, опустила глаза.

– На этот раз прошу, но горе тебе, если вздумаешь ещё что-нибудь украсть! И для начала смени эту нелепую причёску – в ней можно и кинжал спрятать! – пригрозил сенатор, надеясь, что внушил некоторый трепет этой слишком бойкой служанке. – Следи за ней, Парис, и знай – лично отвечаешь за неё! – добавил он, обращаясь к управляющему.

Парис бесцеремонно выставил из комнаты Зено-бию.

– Идём, женщина, я позабочусь о том, чтобы ты вела себя безупречно! – пообещал управляющий решительным, как ему казалось, тоном.

Вместо ответа рабыня, необычайно удивлённая, что её не станут пороть плетью, поблагодарила его широкой, доверчивой улыбкой.

– Кастор! – кликнул секретаря Аврелий, влетая в таблинум. – У меня поручение, которое тебе точно понравится: нужно развязать язык одной красивой девушке.

– Ах нет, хозяин, на этот раз я не попадусь в твою ловушку! – решительно отказался вольноотпущенник. – Последний раз, когда я повелся на твою сказку, пришлось ухаживать за гладиатор-шей!

– Жаль, – вздохнул Публий Аврелий. – Потому что наш Парис и слышать не хочет о том, чтобы снова отправиться к Глафире…

– А, так речь идёт о куртизанке? – навострил уши грек, но сразу же насторожился: – Но не обманываешь ли ты меня опять, а?

– Ничуть, – ответил патриций и рассказал секретарю историю с серёжкой. – В доме гетеры есть одна очень юная темнокожая служанка, от которой только тебе с твоими обходительными манерами удастся легко получить необходимые сведения.

– Сколько?

– Ну неужели я должен платить тебе за привилегию познакомиться с очаровательной девушкой, Кастор? Я возмещу тебе все расходы, а не хочешь, так передам поручение молодому Полибию, он не заставит повторять дважды…

– Ну, чтобы произвести впечатление, мне понадобится твоя новая туника с вышивкой…

– Хорошо, только узнай, когда Антоний Феликс последний раз был в доме Глафиры. Подозреваю, что куртизанка мне солгала, – сказал Аврелий александрийцу, который тотчас бросился рыться в хозяйском гардеробе.

XIII
ИЮНЬСКИЕ ИДЫ

На следующее утро Публий Аврелий по всему дому разыскивал секретаря, но так и не смог его найти. Грек появился только во второй половине дня, и достаточно было ему дыхнуть в лицо Парису, как управляющий, известный своим слабым здоровьем, зашатался так, словно выпил целый кувшин вина.

– Я ещё не говорил со служанкой, однако принёс тебе две новости, одну хорошую, другую плохую… – пробормотал Кастор, заметно навеселе.

– Начни с первой, – поторопил патриций.

– Я обследовал консульскую кухню, прикинувшись винным торговцем и предложив бесплатно продегустировать товар. Таким образом мне нетрудно было установить, кто рассказал Метронию о прогулках его жены. Этот раб, судя по всему, не впервые промышляет доносами. Выяснив также, что он встречается с хозяйкой соседнего термополиума[44]44
  Themiopolium (лат.) – таверна, закусочная.


[Закрыть], я постарался познакомиться с ней и предложил сделку в обмен на некоторые слухи о её любовнике, – продолжал Кастор и как бы между прочим рассеянным жестом протянул хозяину список расходов.

– За двадцать конгиев[45]45
  Congius (лат.) – у древних римлян единица измерения жидкостей, равная примерно 3,283 литра.


[Закрыть] наихудшего вина ты заплатил по цене золота! Боги, да ты с ума сошёл!

– Чтобы расположить к себе хозяйку, я должен был что-то купить у неё! И расходы, между прочим, оказались совсем не напрасными: я угостил вином слуг консула, и они теперь сообщат мне, если он вдруг помчится сюда с мечом в руке и желанием перерезать тебе глотку.

– А остальное?

– Ушло стражам порядка второй когорты, которые выпьют за твоё здоровье. Начальник стражи Леонций благодарен тебе за то, что ты избавил его от трудного расследования. У него и так неприятности с поджигателем на Эсквилинском холме. Кроме того, он подозревает, что его хотят уволить и потому приставили к нему не в меру усердного коллегу для расследований причин пожаров. Леонций готов помочь тебе при условии, что возьмёшь на себя ответственность перед начальством. Ну а я, поскольку уже был рядом, попросил его взять под наблюдение дом Глафиры, зная, что он очень тебя интересует.

– Молодец, Кастор, но утоли моё любопытство – сколько из всего этого вина ты выпил сам? – спросил Аврелий секретаря, стараясь держаться подальше от его зловонного дыхания.

– Совсем немного, мой господин. Я ведь очень разборчив в том, что касается вина, и дешёвому пойлу из таверны предпочитаю лучшее сетинское из твоих виноградников. Но ты сам предложишь мне его, как только услышишь, что я узнал от хозяйки таверны! – сказал александриец, наклоняясь ближе. – Как и обещал, второе известие очень плохое, – продолжал Кастор. – Я узнал у стражей порядка, что центурион Азеллий умер пять лет назад.

– О Геракл! Но без второго легионера невозможно будет опровергнуть слова Реция! – сильно расстроился Аврелий.

– Тем более что и этот последний неуловим, мой господин, – добавил секретарь. – Я перевернул моря и горы, разыскивая его, но тщетно. Очевидно, он совершенно не намерен показываться нам.

– Валерий, несомненно, прячет его где-то из страха, что я попытаюсь расправиться с ним. Известно же, что человека нередко вылавливают в Тибре прежде, чем он что-то сообщит.

– Кончай с этим бесполезным расследованием, хозяин, найди какого-нибудь козла отпущения и обвини его в смерти старого Цепиона.

– Ты все ещё считаешь, что это я постарался, не так ли?

– Ну, если честно, то некоторое сомнение на этот счёт у меня имеется, – признался вольноотпущенник. – Ты ведь знал, что полководец не собирается выполнять приказы Сената, а кроме того, спал с его женой. Чем не два прекрасных повода избавиться от него!

– Кастор, после пятнадцати лет нашей дружбы мне очень приятно узнать, что пользуюсь твоим полным доверием, – с иронией произнёс Аврелий.

– Не меня ты должен убедить, мой господин, а Валерия!

– Завтра встречаюсь с его сестрой.

– После того, что мне сообщили Пирия и хозяйка таверны, я был бы очень осторожен с ней, хозяин. Ты слишком легко доверяешь льстивым женским речам, а она постарается поймать тебя в ловушку, используя все законные и незаконные средства, лишь бы её повели к священнослужителям Юпитера, то есть к алтарю…

– С интересом посмотрю, как далеко она способна зайти, желая добиться своего! – заметил Аврелий, предвкушая будущее развлечение.

– Это будут не столько любовные предложения, сколько, боюсь, мой господин, обращение к твоему сенаторскому достоинству. В сущности, ты ведь всегда был и остаёшься латинским варваром, хотя и неплохо обтесался после длительного общения с эллинским аристократом чистейших кровей, – с показной спесью заявил секретарь, который, как все знали, был плодом случайной связи александрийской проститутки с клиентом неопределённого происхождения. – Валерия будет обращаться ко всему, что в тебе есть чисто римского: честь, честность, справедливость… Но может придумать и кое-что похуже! На твоём месте я надел бы под одежду кожаный панцирь, мой господин, ведь у нас нет никакой уверенности, что под плащом убийцы скрывался мужчина!

– Кастор, неужели ты допускаешь, что изысканный патриций готов явиться на свидание с дамой облачённый в броню, словно Гектор у стен Трои! Не говоря уже о том, что панцирь никак не вяжется с моей новой туникой! – рассмеялся Публий Аврелий.

– Как хочешь, но помни – я тебя предупредил! – заключил, как обычно, грек.

И, как обычно, слова его остались без внимания.