Текст книги "Овация сенатору"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

– Выходит, ты в самом деле нашёл тот шнурок! – прозвучал голос за его спиной.

Валерий стоял в дверях всё в тех же лёгких кожаных доспехах, которые надевал под тогу с латикла-вией, принося жертву богам.

– Тебе не удалось обмануть меня, пытаясь уверить, будто он уже у тебя. По тому, как ты держался, я понял, что ты ничего не знаешь! И теперь, когда ты расшифровал письмо, понимаешь почему.

– Я должен был сразу догадаться. На кого ещё мог положиться Цепион, если не на собственного сына? Ты тоже был его пособником…

– Он потерпел неудачу из-за тебя, Аврелий.

– Но эта неудача оказалась тебе очень выгодна. Твой отец хотел добра для Рима. А ты – напротив… Конечно же, ты не для того захватил это золото, чтобы посадить на трон Германика! Это ты открыл своей матери тайну о соглашении с варварами…

– Я лишь высказал свои подозрения: она же, как человек честный, довершила остальное. Но я и представить себе не мог, что она способна возглавить легионеров, броситься в смертельную схватку и обречь себя на погибель. Наверное, это ты подал ей такую идею, Аврелий. У меня был идеальный план: если бы отец преуспел в своём намерении, я мог бы рассчитывать только на неплохую карьеру. Но если бы события повернулись так, как хотелось мне, то в двадцать три года я мог бы стать командиром легиона. Ведь Агриппина ни за что не доверила бы это какому-то молодому и неопытному трибуну.

– Выходит, ты всегда знал, что происходит там, наверху. Более того, если уж быть точным до конца, ты специально спровоцировал свою мать, превратив её в убийцу!

– А ты превратил её в проститутку! – вскипел полководец.

– Я счастлив, что не верю ни в богов, ни в потусторонний мир. Ничто не стало бы мучительнее для Веры Клавдианы, чем увидеть оттуда, из Эреба, какое чудовище она породила! Почему, Валерий? Во имя богов, скажи мне, почему ты это сделал?

– И ты спрашиваешь это у меня, Аврелий, после всего, что видел сегодня? Двадцать лет мне потребовалось, чтобы прийти к этому дню! Не будь у меня золота на содержание легионеров, на подкуп вражеских вождей, на искусное смазывание колёс машины властей предержащих, я никогда не удостоился бы сегодняшней овации!

– И она стоила жизни Цепиона, Веры, Метрония, заживо сгоревших рабов?

– Ты видел лишь несколько трупов более или менее известных людей, а я оставил их на полях сражений тысячи!

– И только для того, чтобы толпа приветствовала тебя?

– Моё имя уже вписано в историю, Аврелий. Но я мог бы подняться и выше, гораздо выше. Цезарь стар, его дети ещё малы, а Мессалина легко поддаётся влиянию. Сегодня вечером на праздничном пиру в Палатинском дворце весь Рим увидит разницу между старым пьяницей и полководцем-триумфатором, который способен защитить границы империи и обеспечить порядок внутри страны.

– Так вот куда ведут тебя амбиции!

– Да, и когда какой-то Антоний решил встать у меня на пути, он пожалел об этом… Этот дурак только через двадцать лет узнал, что это я попросил его брата переплавить критское золото. Токул не мог и заикнуться об этом, это стало бы его погибелью, да и кто бы поверил ему, торговцу-плебею, а не полководцу Восточных легионов!

– Твоим сообщником был Эренний, который нашёл сокровище несколькими годами раньше, когда служил на Крите. Но вместо того чтобы передать его в казну, он решил присвоить его, договорившись с Цепионом. Когда умер твой отец, ты отдал Эрен-нию в жены свою сестру и сделал так, чтобы…

– Мы ждали удобного случая, а тем временем этот глупец растрачивал золото на свои прихоти… во всяком случае, это не очень ему помогло: трон в Риме не двуместный.

– Ты и его убил?

– Когда у Эренния закончились деньги, он обратился ко мне. А мне достаточно было подкупить одного продажного повара, чтобы тот постепенно подсыпал ему яд, который стал медленно убивать его.

– И всё же, чтобы обеспечить его верность, тебе пришлось дать ему в залог один шнурок. Ты не слишком беспокоился. Намёки в нём мог понять только тот, кто знал о существовании сокровища. Но Валерия, влюблённая в Антония, показала шнурок именно ему, и он, поскольку помогал своему брату Токулу переплавлять золото, мог объяснить ей…

– И вот теперь она шантажирует меня! Когда покончу с тобой, расправлюсь и с ней!

– Оставь её в покое, Валерий. Она почти ничего не знает, потому что Антоний не доверял ей самого главного. Скажи мне лучше, зачем ты отправил его в Субуру переодетым в мою одежду?

Валерий хохотнул.

– Я убедил его, что ты тоже имел отношение к заговору, и посоветовал завладеть твоим состоянием, куда более солидным, чем моё. Именно о твоих деньгах говорил он, этот идиот, когда думал, что станет богатым! Я успокоил его первой выплатой. А потом сочинил историю, будто ты, устав от шантажа, решил донести на нас, и потому тебя необходимо убить. Я обещал ему сделать это, если он обеспечит мне алиби, переодевшись в твою одежду, чтобы все подумали, будто ты в такой-то час всё ещё разгуливаешь по Субуре… Естественно, я надеялся, что тебя и в самом деле примут за жертву. Потому что расследование смерти Антония могло выявить наши с ним тайны. А если бы все решили, что убийца целился в тебя, то никто никогда и не подумал бы, что это я хотел ударить тебя ножом в спину как раз тогда, когда требовал твоей головы на законном основании! Так или иначе, я позаботился, чтобы все думали, будто моя враждебность к тебе проявилась лишь через несколько дней после смерти Антония.

– Муммий выяснил, что Реций находился в Брундизиуме в тот день, когда ты уверял, будто встретил его здесь. Если бы я повнимательнее отнёсся к его сообщению, то разоблачил бы тебя раньше… Но при чём тут золотые пчёлы?

– Это затея Антония. Он отнял их у Бальбины в гневе из-за её измены и узнал в них часть старинного сокровища. Не доверяя мне, припрятал их в надёжном месте и записал всё это на шнурках.

– Теперь, однако, одна серёжка находится у меня вместе с тайным посланием. И Токул всё расскажет о золоте, рискуя тем, что его изгонят из Сената. Возможно, и твоя сестра выступит против тебя, когда узнает о подоплёке смерти ваших родителей!

– Ничего не получится. Когда ты стал настаивать на том, что Антоний был убит намеренно, а не по ошибке с тобой, я понял, что мой первоначальный план провалился и что рано или поздно мне придётся уничтожить тебя… Так вот время пришло.

– Думаешь, можно безнаказанно убить римского сенатора у него в доме?

– Не думаю, а уверен! И я не собираюсь скрывать это убийство. Ты сам дал мне законное разрешение на него, помнишь? «Я, Публий Аврелий Стаций, заявляю…» Мне следует поблагодарить тебя. Не ожидал, что у тебя хватит глупости добровольно подписать письмо, которое даёт мне право убить тебя. Разумеется, я не уничтожил его и сегодня вечером воспользуюсь им, заявив, что ты попросил меня приставить меч к твоей груди… Ты разочаровал меня, Аврелий! Ты грешишь, как все честные люди, наивностью, явившись ко мне один…

– Это верно, Марк Валерий, в душе я надеялся, что у тебя хватит, по крайней мере, достоинства принять поражение.

– Поражение? Но победил я! – рассмеялся он.

– Нет. Пока ещё нет. Я пришёл один, но не безоружный, – сказал сенатор, делая вид, будто достаёт из туники кинжал, которого там не было, в надежде, что Валерий замешкается, насторожившись, и тогда он успеет подойти к сундуку.

Но противник сразу понял обман и тотчас встал между ним и сундуком, приставив меч к груди сенатора. И тут патриций заметил за спиной Валерия тень – кто-то вошёл в комнату, – и посмотрел туда.

– Неужели ты думаешь, что я попадусь на этот старый трюк! – опять рассмеялся Валерий. – Позади меня никого нет!

Женщину выдал еле уловимый шорох дорогой шёлковой одежды, которую накануне подарил ей Парис. Резко обернувшись, Марк Валерий увидел Зенобию и бросился к ней, а она подняла руки, словно защищаясь, и вдруг выхватила из копны своих волос небольшой кинжал.

Валерий легко обезоружил женщину и грубым ударом в живот отбросил её в угол. Но этого мгновения Аврелию хватило, чтобы оказаться у сундука.

Когда Валерий обернулся к нему, патриций уже поднимался ему навстречу с мечом в руках.

– Будь осторожен! С этим мечом Вера Клавдиана сражалась в тевтонском лесу. Помни, что его держала в руках твоя собственная мать!

Цепион выругался и сделал быстрый выпад. Он был силён, у него имелся боевой опыт, приобретённый за долгие годы сражений, а его противник давно уже не держал в руках оружия.

Тем не менее Аврелий ловко парировал удар и быстро отступил за большой мраморный стол, который теперь оказался между ним и его противником.

– Как же смеялась над тобой мать тогда, в Германии! – солгал он, стараясь ожесточить Валерия. – Она хохотала, представляя, какое у тебя было бы лицо, если бы ты вошёл в палатку и застал нас в постели!

– Ты лжёшь! – вскричал Валерий, с угрозой приближаясь к нему.

– Не веришь? А ведь Реций рассказал тебе об этом во всех подробностях… И не в Риме, как ты уверял, а гораздо раньше, в Германии. Ты всё это знал, когда воспользовался моей помощью, чтобы войти в круг римской аристократии. Ты не страдаешь такой щепетильностью, как сутенёр Лама, который не позволяет своей сестре отдаваться первому встречному. Тебе, напротив, любовное приключение матери пришлось очень даже кстати… – посмеялся над ним сенатор.

Валерий вскочил на стол, чтобы напасть на Аврелия сверху.

– Молчи и сражайся, подлец! – прорычал он, в то время как патриций, проскользнув под столом, вынырнул с другой его стороны.

– А зачем мне сражаться, Валерий? Я люблю поговорить, особенно на некоторые темы. И о тех ночах в Германии, право же, тебе стоило бы послушать…

– Я сейчас раз и навсегда заткну тебе рот! – взревел Цепион, в отчаянии бросаясь на него со стола. Под яростным напором Аврелий отступил, но не выпустил меч из рук.

– У неё были длинные, тонкие пальцы, руки царицы. До сих пор вспоминаю, как ласкали они мои чресла…

Валерий бросился на него с такой слепой, дикой яростью, что забыл об осторожности и, желая нанести Аврелию решительный удар, слишком высоко поднял руку, отчего на мгновение приоткрылся краешек тела там, где заканчивались доспехи.

С холодным расчётом, продиктованным ненавистью, Аврелий вонзил в него меч снизу вверх и вынул окровавленным.

Бывший друг посмотрел на Аврелия мутными глазами.

– Ты ранил меня! – воскликнул он в недоумении.

– Нет, Марк, я убил тебя! – поправил его Аврелий, глядя, как он падает.

– Так прикончи меня в таком случае! – попросил он, стиснув зубы от боли.

– Это я, по-твоему, должен сделать? – с презрением спросил сенатор. – Ты жил как грязный предатель, Марк Валерий Цепион… Так хотя бы умри как римлянин!

Тот силился подняться, но не мог.

Аврелий не протянул ему руку. Напротив, спокойно ожидал с мечом наготове, пока тот поднимется, полагаясь только на свои силы.

– Последнее объятие, мой друг? – прошептал Валерий.

Аврелий молча кивнул. Полководец Восточных легионов обнял его левой рукой за талию, а другую положил на плечо.

– Вале, Публий! – еле слышно произнёс он и последним усилием воли прижался к нему.

– И навсегда, Марк, ave atque vale, – произнёс Аврелий, глубоко вонзив меч ему в грудь.

Как только Валерий упал, сенатор бросился к отважной женщине, лежавшей на полу.

– Зенобия, благодарение богам, ты жива! – позвал он, приподнимая её голову.

– Хозяин… – пошептала она.

– Потерпи, сейчас позову врача!

– Это не страшно, мой господин, – попыталась отговорить его женщина.

– Но ты рискуешь потерять ребёнка, – воскликнул Аврелий, трогая её окровавленную тунику.

– Нет у меня никакого ребёнка, мой господин… – призналась Зенобия. – Парис так боялся утратить твоё доверие, продолжая тайком видеться со мной! Поэтому, опасаясь потерять его, я и убедила его, будто беременна. Теперь всё кончено. Когда он узнает об обмане, не захочет больше знать меня!

– Нет, не говори так. Всё ещё можно исправить, Зенобия. Послушай… – заговорил сенатор, помогая ей подняться.

XXXV
ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО АВГУСТОВСКИХ КАЛЕНД

– Хозяин! – управляющий стоял на пороге с мокрыми от слёз глазами.

– Мужайся, Парис. У Зенобии ещё будут дети, – утешил его Аврелий, похлопав по плечу.

– Дело не в этом, хозяин. Если бы она даже совсем не могла иметь детей, это неважно. Дело в том, что я… О боги, ну, как мне сказать тебе об этом! У меня проблема, и очень серьёзная, мой господин. Я никогда не посмел бы прежде заговорить с тобой об этом, я понимал, что этого не следует делать, потому что я – твой управляющий, а она рабыня, которая только вчера получила свободу. Но теперь, когда она спасла тебе жизнь…

– Заплатив за свой благородный поступок высочайшую цену… – напомнил ему сенатор, изображая глубокую печаль.

– Только поэтому я решился попросить тебя… Я знаю, что Зенобия не так уж молода и очень плохо говорит на латинском языке, однако… – тут он в испуге замолчал.

– Продолжай, слушаю тебя, – призвал его Аврелий.

– Понимаешь, трудно объяснить тебе это, мой господин, но дело в том, что я очень привязался к ней и нахожу её такой привлекательной, – покраснел Парис. – Я попытался больше не встречаться с нею, но не получается. Видишь ли, мне так хорошо с ней, так хотелось бы познакомить её со всеми и самому повидаться с её друзьями… Хотелось бы даже жить с нею в одной комнате. Но не могу, потому что на это плохо посмотрят, зная, что я… что она… что мы, короче… Ох, хозяин, посоветуй, что делать! Я так расстроен, так растерян, что просто не представляю, как быть!

– Могу ли дать тебе совет? – строгим тоном спросил патриций.

– Конечно, мой господин! – отозвался Парис со слабой надеждой в глазах.

– А почему бы тебе не жениться на ней, Парис? – поинтересовался сенатор.

– Какая удивительная мысль, хозяин, только ты мог придумать такое! – просияв, воскликнул управляющий. – Как ты думаешь, а она согласится?

– Спроси её сам. А я, как отец семейства, даю тебе моё благословение.

– О мой господин! – с волнением воскликнул Парис и помчался к Зенобии рассказать о судьбоносном решении проблемы.

Вне себя от радости, Глафира обнимала дочь. Девушка была ошеломлена, когда узнала тайну своего рождения, и теперь пыталась успокоиться, лаская белого котёнка. Понятно, что мысли её оставались далеки от череды разных убийств и витали между женщиной, которую ещё накануне она называла госпожой, и юным ювелиром, ожидавшим её в мастерской. И очень удивилась, когда узнала, что Глафира бесконечно рада, что её дочь не станет куртизанкой, а выйдет замуж за бедняка Мелоса…

Аврелий заметил её отсутствующий взгляд и сразу понял, как поступить, чтобы остаться с прекрасной гетерой наедине.

– Токул сказал мне, что мои чаши будут готовы сегодня. Тебе нетрудно сходить в мастерскую и узнать, как там дела? – спросил он Эбе.

Она не заставила повторять вопрос дважды и, попросив разрешения у матери, поспешила в ювелирную мастерскую.

Сенатор, я обязана тебе жизнью. Если бы ты не вытащил меня из пожара, то сейчас моя дочь осталась бы сиротой! – сказала куртизанка. – Теперь я публично признала её, и если отношения Эбе с подмастерьем Токула продолжатся, то, может быть, вскоре у меня появится внук!

– В самом деле? – засмеялся Аврелий, позаботившись запереть дверь и приказав прислуге не беспокоить его ни по какому поводу. И всё же, вспоминая предыдущие обстоятельства, он невольно призадумался, какая неожиданность на этот раз может помешать столь желанной близости с Глафирой.

– Как я могу отблагодарить тебя, сенатор? – спросила она с сияющей улыбкой.

– Давай придумаем, – ответил Аврелий, обнимая её.

– Да, конечно… – произнесла, она, опуская глаза. – Но дело в том, что когда я бежала вверх по Эсквилинскому холму в поисках дочери, я дала обет целомудрия богине Диане, если она поможет найти её.

– Диане? – удивился сенатор. – Не Венере, не Флоре, не Исиде или какой-нибудь другой, более снисходительной богине?

Диана и в самом деле была единственной среди женских божеств перенаселённого олимпийского пантеона, которая не подпускала к себе богов, героев и полубогов, отчего её нередко называли богиней целомудрия…

– Да, я дала обет девственнице Диане. Я поклялась ей, что изменю свою жизнь, – продолжала Глафира не без некоторого сожаления.

– И хочешь начать именно с меня? – вспыхнул сенатор, не скрывая своего недовольства.

Глафира разомкнула объятия.

– Ну, что поделаешь! Я же не могу соперничать с богиней! – смирился Аврелий.

– В таком случае вале, сенатор Стаций, и ещё раз спасибо! – улыбнулась она на прощание.

– А это вечный обет или на какой-то срок? – всё-таки поинтересовался патриций.

– Будущее покажет, – ответила куртизанка. – Зависит от того дня, когда я стану бабушкой.

– Невероятно обаятельной бабушкой! – крикнул ей вслед сенатор и стал мысленно перебирать возможные способы помочь любовным встречам Эбе с молодым подмастерьем Токула.

Когда Глафира удалилась, Аврелий услышал чей-то тяжёлый вздох.

– Что ты здесь делаешь, Меннон? – спросил он самого молодого из нубийцев, который замер на пороге, не отводя обожающего взгляда от того места, где стояла Эбе.

– Я смотрел на эту девушку, хозяин. Она так прекрасна! – признался раб-носильщик.

– К сожалению, она уже занята. Найдёшь другую. В Риме сколько угодно великолепных красавиц.

– Не спорю, мой господин, и всё же… – поколебался нубиец.

– Чем они тебе не нравятся? – удивился Аврелий.

– Они красивы, хозяин, но дело в том, что… Как бы это тебе сказать? Они все какие-то очень бледные…

– Понимаю, Меннон. Кстати у меня к тебе поручение. Пойди на старые склады, что по ту сторону Тибра, покажи вот этот пропуск, – сказал патриций, передавая нубийцу железное кольцо, которое подарил ему Зверь. – И купи от моего имени какую-нибудь рабыню… В этом доме нужен человек, который умел бы обращаться с жаровнями.

– А как мне правильно выбрать девушку, хозяин? – растерявшись, спросил носильщик.

– Не беспокойся, ты сразу узнаешь её, – улыбнулся сенатор, глядя, как он уходит.

Вернувшись в таблинум, он застал там Кастора в прекраснейшем настроении.

– Хозяин, у меня новость, которая имеет к тебе прямое отношение! – игриво заговорил вольноотпущенник. – Только скажи сначала, что такого ты сотворил с управляющим? Встретив меня в перистиле, он обратился ко мне со словами «Мой друг!». Это он-то, кто обычно кривится, ещё издали увидев меня! А потом обнял, да так крепко, что я едва не задохнулся от запаха его ужасной фиолетовой мази!

– Это от восторга, Кастор! Намечается свадьба! – сообщил патриций.

– Выходит, эта стерва Валерия всё-таки окрутила тебя! В таком случае… Ты же знаешь, что в день твоей свадьбы я подаю в отставку! – сдержанно произнёс грек.

– Глупый, это не я женюсь, а Парис!

– Ты смеёшься надо мной?! – вытаращил глаза секретарь.

– Да нет, клянусь тебе, это чистейшая правда – повезло Зенобии!

– О великие боги Олимпа, океана и подземного мира, вот это новость так новость! – и вольноотпущенник в растерянности упал на стул. – События разворачивались прямо у меня на глазах, а я даже не заметил! О Гермес, может, я старею?

Аврелий не стал возражать, хорошо помня, как острый на язык секретарь любит напоминать ему о его сорока двух годах, намекая, будто имеет дело со стариком, а не с мужчиной в полном расцвете сил…

– Прости меня, хозяин, мне нужно выпить. И наверняка понадобится не один кувшин вина, чтобы свыкнуться с такой новостью, – объявил огорошенный секретарь. – Кажется, я должен был что-то сообщить тебе, но эта история с Парисом так поразила меня, что вышибла всё из головы. Не беспокойся, наверное, какой-нибудь пустяк, – сказал он, направляясь к двери, и только уже на пороге обернулся, хлопнул себя по лбу и произнёс: – А, вспомнил. Тебя же назначили консулом!

Матрона встретила сенатора, нахмурившись и уперев кулаки в бока.

– Да ладно, Помпония, ты же прекрасно знаешь, что я никогда не стремился занимать какие-либо общественные должности: кресла в Сенате мне хватает с избытком, – объяснился Аврелий.

– Глупости! – отрезала она. – Не заставляй тебя упрашивать. И потом, это же ненадолго. На должности консула пробудешь не больше месяца. Полномочия Метрония как раз истекали, когда его убили, и эта должность – знак благодарности императора за твою работу. Токул официально вынес на рассмотрение Сената это предложение, когда впервые выступал там в качестве отца-основателя.

– Аппий Остиллий, я уверен, будет возражать…

– Совсем наоборот! Он безоговорочно одобрил твою кандидатуру! Вот уже несколько дней как он ищет тебя, хочет выразить тебе благодарность.

– Как? – невероятно удивился Аврелий.

– А разве не ты вместе со своим другом Мум-мием арестовал его шурина? – спросила матрона.

– Так и есть. Но ведь Леонций покончил с собой в тюрьме, и вся эта история тяжело отразилась на всей семье старейшины!

– Вот именно. И замять скандал помогла главным образом жена Остиллия – сестра поджигателя. В сложившейся ситуации, совершенно убитая всем случившимся, она предоставила мужу полнейшую свободу, а также доверенное управление всеми её средствами, если он не станет разводится… Естественно, она взялась возместить ущерб пострадавшим и сразу же обеспечила их новым жильём… И обрати внимание, самое малое, что мог сделать Остиллий, чтобы поблагодарить тебя, это всячески способствовать твоему назначению! И Клавдий Цезарь, очевидно, не возражал.

Аврелий кивнул. Он лично доложил императору, как развивались события, и тот похвалил его за деликатность, с какой сенатор спас от позора имя старинной семьи Валериев.

Учитывая, что Сенат уже официально закрыл дело об убийстве Антония, нетрудно было списать на мёртвого Леонция и пожар в доме Глафиры, и случайную смерть в нём консула Метрония…

Согласно официальной версии Валерий добровольно ушёл из жизни в день своего наивысшего триумфа, чтобы смыть позор отца.

Ни единого слова никто не произнёс в городе по поводу предательства Квинта Цепиона, и это означало, что его сестра не лишилась ни гражданских прав, ни уважения.

– Но одного я не понимаю: как удалось Валерию убить Антония в Субуре, если он всё время сидел на судебном заседании в базилике Эмилии…[83]83
  Судебные процессы в Древнем Риме проводились в базиликах, и только позднее для судов стали строить специальные здания.


[Закрыть] – в смущении снова заговорила Помпония.

– Судебные процессы, на одном из которых он присутствовал, обычно длятся часами, – объяснил Аврелий. – Никто из свидетелей по-настоящему не видел его там всё это время, даже Остиллий, который, как и Кастор, уходил то домой, то на Форум, а то и к куртизанке Цинтии «записаться на приём». Так что Валерий мог спокойно уходить и возвращаться в базилику, проявляя удивительное хладнокровие.

– А плащ и кинжал? Все клялись, что он никогда не носил ничего подобного в базилике…

– В базилике он свдел на складной скамье.

– Ну и что?

– Чтобы с удобством сидеть на таких скамьях, на них обычно кладут подушку. И в самом деле, как многие заметили, у Валерия в начале процесса она имелась, а в конце её уже не было, вернее, осталась только наволочка… Потому что он освободился от того, что наполняло её, а в ней лежал сложенный плащ.

– Ну, хорошо, а куда он дел кинжал?

– Помнишь, что сказали стражи порядка? Что рана Антония имела округлые края и, видимо, была сделана шилом. Так что же, по-твоему, делал Валерий в базилике Эмилии?

– Что-то записывал на вощёных дощечках…

– Записывал с помощью стилоса. А стилос Валерия, в отличие от обычного костяного, был полым, и в нём находился заточенный металлический пробойник – орудие убийства.

Валерий покинул здание суда, когда начали заслушивать свидетелей, в общественном туалете на Форуме переоделся – надел плащ, – совсем как Кастор, когда наряжался армянским принцем, и отправился на викус Лаци Фундани, где и застал Антония, потому что сам же послал его туда, и, убивая, громко прокричал моё имя. Потом, очистил стилос, избавился от плаща, выбросив его в переулке, и вернулся в суд, конечно, уверенный – никто и не усомнился в том, что всё судебное заседание он провёл в базилике.

– Невероятно! – воскликнула матрона.

– Не совсем, – продолжал патриций. – Ему было важно, чтобы никто не стал слишком глубоко копаться в делах Антония. Желая избежать этого, он и притворился, будто жертвой должен был стать я. Потом принялся обвинять меня в убийстве его отца, уверяя, будто услышал об обстоятельствах его смерти только накануне, хотя на самом деле знал давно. Никто не мог бы подумать, что это он покушался на мою жизнь, тем более что прежде он всячески выражал мне свою дружбу, вплоть до того, что предлагал в жёны свою сестру.

– Кстати, Валерия в последнее время, похоже, стала менее сдержанной, настолько, что даже видели, как она кокетничает с мужчинами… Женихов у неё хватает, теперь, когда снова есть приданое, которое ты освободил от долговых обязательств. Это было очень благородно с твоей стороны.

– Я очень обязан ей, – сказал сенатор, не вдаваясь в подробности. – Что же касается меня, то мне совершенно не хочется становиться консулом!

– Ну что тебе стоит согласиться? Всего какой-то месяц не слишком сложных светских обязанностей, зато навсегда войдёшь в историю. Только представь, как ты появляешься на Форуме во всём великолепии своего облачения, и все самые очаровательные матроны в Городе пытаются завладеть твоим вниманием… – искушала сенатора Помпония.

– Тебе послание, мой господин, – сообщил в этот момент Кастор, подавая хозяину запечатанный сургучом свиток. – Вдова Кореллия, растроганная твоим письмом с извинениями, спрашивает, не можешь ли ты навестить её, потому что траур не позволяет ей появляться на публике… – пояснил он ещё раньше, чем Аврелий сломал печать.

– Кореллия, да? – навострила уши довольная Помпония. Что ж, Кастор вполне заслужил богатый восточный наряд, который она подарила ему. И в самом деле, он сумел вручить компрометирующее послание прямо у неё на глазах, и ей будет теперь о чём рассказать Домитилле сегодня вечером…

– Тут какая-то ошибка, Кастор, я не посылал жене консула никакого письма с извинениями! – возразил Аврелий, отводя в сторону секретаря, чтобы его не слышала сплетница-подруга.

– Как нет, хозяин! Я даже помню, что там было написано: «Кто теперь приведёт тебя ко мне, когда Метроний мёртв? Мне хотелось бы спуститься во мрак Аида и воскресить его!»

– Но ты с ума сошёл! – возмутился патриций. – Я бы никогда не сочинил подобной чуши!

– Вот поэтому её сочинил я. От твоего имени, разумеется. Я уже давно подозревал, что в отношении тебя матрона действовала по доброй воле, а не по просьбе мужа… Конечно, я не сказал этого вслух, чтобы ты не слишком возгордился. Так или иначе, глупое или нет, письмо произвело впечатление, и теперь вдова ждёт тебя, – сказал, широко улыбаясь, секретарь.

– Так что ты решил, Аврелий? – спросила Помпония, подходя к ним. – И смотри, если лишишь меня удовольствия устроить праздник в честь нового консула, никогда в жизни не буду больше разговаривать с тобой!

– Хорошо, хорошо, согласен! – сдался, наконец, сенатор, начиная строить планы: прежде всего, нужно отправить Сенату письмо с личной печатью о том, что он принимает высочайшую честь, и сразу после этого нужно освободить комнату для дикторских фасций…

– Поставьте их вон там, радом с ларарием![84]84
  Lararium (лат.) – в римском доме культовое место поклонения домашним богам – ларам, пенатам.


[Закрыть] – командовал управляющий носильщиками, которые привезли мраморные основания для этих знаков высокого ранга. – И поторопитесь, потому что сейчас уже доставят и сами фасции…

– Наверняка они тяжеленные! – заметил Самсон одному из носильщиков. – Интересно, сколько тебе платят за эту работу…

– Я бесплатно предложил свои услуги новому консулу, потому что он помог нам вернуть жильё! – объяснил тот.

– Зверь! – воскликнул Аврелий, узнав главаря бедноты, ютившейся на старом складе.

– Надо же, кого я вижу! – ответил кузнец, и вдруг, охваченный некоторым сомнением, окинул взглядом драгоценный ларарий, мраморные колонны, вышитую пурпурную тунику сенатора, его перстень на указательном пальце.

– Не говори мне, что эти милые безделушки твои! – воскликнул кузнец, нисколько не оробев. – Римский консул – наш человек, кто бы мог подумать!

– А ты, Зверь, больше не бандит? – спросил патриций.

– Нет, консул. Воровать не грех только вместе с ворами. Но если правительство будет честным, то и я снова стану порядочным гражданином! И кстати: приветствую тебя, Публий Аврелий! – произнёс он, протягивая ему правую руку, а левой изобразил тайный условный знак преступного мира. Патриций улыбнулся и, к великой радости кузнеца, ответил ему тем же знаком.

– Но как же так: фасции уже прибыли, хотя я ещё не сообщил Сенату о своём решении? Кастор! – закончив обмен любезностями со Зверем, сенатор, заподозрив неладное, позвал секретаря.

– Да, хозяин! – поспешил явиться пред его очи грек.

– Уж не позаимствовал ли ты опять мою печать, чтобы написать в курию? – строго спросил Аврелий.

– Не понадобилось, хозяин. Парис своим ключом открыл сундук, где ты хранишь вторую печать, а кирия Помпония приготовила сургуч.

– Негодди! – загремел взбешённый сенатор и, конечно, пригрозил бы каким-нибудь строгим возмездием, если бы в этот момент у входа в дом не раздались радостные возгласы горожан, вносивших символы самой высокой магистратуры Рима.

Среди многоцветных носилок был один элегантный паланкин с закрытыми занавесками, за которыми просматривался профиль некой отнюдь не горюющей вдовы.

«Во времена консульства Тиберия Клавдия Друза Нерона и Публия Аврелия Стация.» Совсем неплохо будет звучать в исторических хрониках…» – подумал сенатор и провёл рукой по волосам, не без некоторого тщеславия готовясь встретить аплодисменты толпы.