Текст книги "Овация сенатору"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

IV
ЗА ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО ИЮНЬСКИХ КАЛЕНД

Кливус Аргентариус тянулась вверх по склону Капитолийского холма от Форума Цезаря, к которому вело множество крытых проходов, где теснились лавки ростовщиков и менял и откуда часто доносился звон монет, брошенных на специальный камень, чтобы по звуку определить, фальшивые они или настоящие. Только здесь и на соседней виа Сакра можно было увидеть столько серебра и золота.

Помпония сидела на широкой скамье возле прилавка ювелира, собираясь пополнить свою шкатулку с драгоценностями в ожидании, когда, наконец, похудеет и сможет обновить гардероб.

– Ходит много слухов о разводе Токула, – сообщила она Аврелию, критически рассматривая пару крупных серёжек в виде светильников. – Антоний Феликс недавно переехал к брату, и тут случился этот скандал. Поговаривали о супружеской неверности, но Авзония, жена Токула, смогла покинуть дом с небольшой рентой и нетронутым приданым, – пояснила она, со скучающим видом отодвигая скромные серьги.

Продавец, показав практически все свои запасы, не смог удовлетворить требования покупательницы и положил серьги в футляр.

– А покажи-ка мне вон тот браслет с аметистом, да, вон тот – на самом верху! – властным тоном потребовала матрона.

Продавец полез на верхнюю полку, при этом ни на мгновение не спуская глаз с унизанных кольцами рук покупательницы.

Многие годы работы научили его никому не доверять, особенно всяким богатеям, потому что именно они, полагая, будто их не заподозрят, легко распускали руки. А этой тучной матроне вообще ничего не стоит шутя упрятать любую безделицу в складках своей необъятной столы, которая вполне могла бы заменить велариум[20]20
  Velarium (лат.) – полотно, которое натягивалось над ареной для защиты публики от солнца.


[Закрыть] во время гладиаторских боёв…

– Вот браслет, – сказал продавец и быстро пересчитал кольца, лежавшие на прилавке, желая убедиться, что их не стало меньше.

– Раб триклинарий Токула, – продолжала Помпония, – весьма дружен с моей новой косметичкой. Она сообщила мне во всех подробностях, что случилось недавно, но ещё до развода. Однажды вечером братья крупно поссорились, наговорили друг другу грубостей, а Феликс дошёл до того, что даже ударил Токула. Бальбина рыдала, а Авзо-ния ходила по дому бледная, как простыня.

– И чем всё закончилось? – заинтересовавшись, пожелал узнать Аврелий.

– Увы, не знаю, потому что в самый интересный момент раба, который подслушивал за дверью, застали, и он получил пять ударов плёткой.

– Значит, Авзония была любовницей деверя.

– А какая женщина устояла бы перед таким искушением! Феликс был удивительным красавцем, тогда как Токул… Ну, ты же видел его, не так ли?

– Меня удивляет, что после подобного происшествия тот оставил брата у себя дома, – заметил патриций, – и кажется ещё более странным, что отдал жене приданое, узнав о её измене…

– Может быть, у него не было доказательств, только подозрения. Или же он предпочёл открыть кошелёк, лишь бы не обрести славу рогоносца, что в Риме оказывается весьма тяжёлым бременем. Так или иначе, дело замяли, и Авзония ушла, забрав с собой только старую рабыню. И вскоре умерла в Байях от тяжёлого заболевания желудка.

Помпония выбрала, наконец, броский золотой браслет с малахитом, повертела его на руке, прежде чем договорилась о цене, и продавец с облегчением вытер пот со лба.

Когда они вышли из лавки, сенатор проводил подругу до элегантного лакированного паланкина и хотел было попрощаться с ней.

Как, разве ты не поужинаешь с нами? Мы с Сервилием приготовили тебе сюрприз! – столь решительно заявила Помпония, что патриций не смог отказаться.

– Хорошо, последую за тобой, – согласился он и направился через рынок к Форуму Августа, где оставил свой паланкин.

Он уже почти подошёл к нубийцам, как вдруг увидел в толпе возле храма Марса Ультора[21]21
  Храм Марса-Мстителя был построен во 2 году до н. э. как символ примирения императора с Сенатом.


[Закрыть] Марка Валерия и, помахав ему, с широкой улыбкой направился навстречу.

При виде его старый приятель вскипел гневом и воскликнул:

– Не подходи ко мне, Аврелий! Подойдёшь, я за себя не отвечаю!

Сенатор обомлел от изумления.

– Валерий, ты что, сума сошёл! – проговорил он в полной растерянности. – Не из-за твоей ли сестры?

– Да я вне себя от одной только мысли, что хотел отдать её тебе в жены!

– Что на тебя нашло? Последний раз, когда мы виделись два года назад, то провели чудесный вечер у куртизанки Цинтии и немало выпили вместе…

– Многое могло случиться за эти два года, Стаций. Для тебя время течёт быстро – среди книг, женщин, пиров. А я, напротив, провёл эти годы на войне, где не было ни заботливых служанок, ни рабов, всегда готовых услужить по первому знаку, а рядом были только покрытые шрамами воины, что рискуют жизнью на поле битвы, чтобы позволить таким, как ты, нежиться в безделье… Да, я же забыл: утончённый сенатор Стаций не любит войну!

Аврелий слушал его одновременно потрясённый и огорчённый. Уже не впервые Валерий упрекал его за отсутствие интереса к воинской славе, но прежде это всегда были безобидные шутки, какими обмениваются друзья, высмеивая взаимные недостатки.

– Nulla salus bello – в войне нет спасения[22]22
  Вергилий. Энеида, XI, 362.


[Закрыть], – ответил, наконец, сенатор. – Это верно, я ненавижу грубый натиск рукопашной схватки, который многие находят таким возбуждающим, особенно когда видят его со стороны. Отправь меня сражаться, и я выполню свой долг, как делал это в прошлом, но не требуй, чтобы мне это нравилось. Я люблю разные запахи, Валерий, но война пахнет кровью, потом и грязью. Война воняет смертью!

– И потому ты остаёшься в стороне, но всё же пользуешься её плодами! – с презрением бросил ему в лицо полководец.

Публию Аврелию стоило немалого труда сдержать гнев. Если бы кто-то другой обратился к нему с такими словами, он тотчас схватил бы его за горло, требуя удовлетворения за оскорбление. Но стоя перед старым другом, он промолчал, заставив умолкнуть свою гордость.

Марк Валерий между тем ещё не закончил.

– Римский легионер служит четыре года, иногда дольше. В Анатолии со мной были воины, которые воевали более двадцати лет, а некоторые сражались в Германии ещё под командованием моего отца. Вчера я встретил одного из них как раз здесь, в Риме, – центуриона Реция. Тебе что-нибудь говорит это имя? – спросил он, сурово глядя на патриция.

– Не припоминаю, – пришлось признаться Аврелию.

– А вот он, напротив, отлично помнит тебя! – ответил Валерий и сунул руку под тунику, туда, где каждый солдат держит наготове кинжал.

Сенатор в гневе ухватил её.

– Думаешь ударить, так на этот раз целься как следует. Не хотелось бы, чтобы тебе вновь попался какой-нибудь несчастный вроде Антония, – спокойно произнёс он, не отступая.

Марк Валерий в гневе стиснул губы.

– Вскоре ты получишь от меня известие, Стаций! – с угрозой процедил он, прежде чем удалиться.

Стоя на ступенях храма среди людей, толкавших его со всех сторон, Аврелий глубоко вздохнул.

«Мудрый человек не гневается, – повторил он про себя как настоящий эпикуреец, – мудрый человек всегда спокоен и отстранённо созерцает безумства, происходящие в мире».

Он не хотел терять спокойствия, не хотел вспоминать о Германии. Сейчас он поедет к Помпонии и посмотрит, что за сюрприз приготовили ему друзья.

– Ну наконец-то. А мы уж думали, что ты не придёшь! – как-то особенно радостно встретил его в вестибюле Сервилий.

В ожидании своего друга-гурмана хозяин решил продегустировать все три сорта вина – цецинское сетинское и убанское, – которые собирались подать к столу, так что настроение у него, и без того всегда весёлое, сделалось ещё лучше.

В этот момент к нему присоединилась Помпония в такой ярко-алой тунике из виссона, какую могла позволить себе только очень юная и стройная девушка.

– И где же сюрприз? – спросил сенатор, сгорая от любопытства.

– Идём, идём сюда! – подхватила его матрона и повела к накрытому столу в эзедре – беседке, заросшей розами.

Стол окружали три широких каменных триклиния со множеством мягких подушек, и на одном из них, сияя беззубой улыбкой, возлежала ужасная Домитилла с огромным, словно башня, париком, сделанным из волос варваров.

Аврелий облегчённо вздохнул: сюрпризы Пом-понии бывали непредсказуемы, и тот факт, что это оказалась всего лишь матрона Домитилла, немного успокоил его.

– Есть и ещё одна гостья! – прокудахтала подруга, искоса глядя на него.

Тут штора перистиля раздвинулась, и оттуда появилась…

– Боги бессмертные! – застонал сенатор, пока Валерия шла ему навстречу, глядя в пол и держась крайне сдержанно.

Аврелий расположился на триклинии, сделав вид, будто сюрприз удался, но вскоре забыл обо всём и решил получить удовольствие от пирушки.

Изысканные блюда и отличные вина сопровождались интереснейшими разговорами, в которых особенно блистала Помпония, легко переходя от политических новостей к сплетням, литературным отзывам и ехидным двусмысленностям, умело сдабривая всё это многочисленными намёками на любовные связи императрицы Мессалины.

Сенатор охотно поддерживал подругу, задавая нужные вопросы в нужное время или же дополняя её рассказы солёными шутками.

И всё же, если Сервилий и Домитилла были в восторге, этого нельзя было сказать о Валерии. Её краткие замечания звучали, словно капли холодной воды, падающие в пламя.

Свободный от условностей язык Помпонии пришёлся ей явно не по вкусу, и в самых пикантных местах на её лице появлялось выражение недовольства, вызванного либо настоящей стыдливостью, либо ханжеством. И только когда разговор зашёл об Антонии, матрона, похоже, оживилась.

– Такой замечательный человек! Он гостил у моего мужа Эренния в Гортине, и когда я вернулась в Италию, то виделась с ним в Тускулуме[23]23
  Город в провинции Лацио, от которого остались только руины, к югу от Рима.


[Закрыть], на вилле консула. Ясно же, что убийца ошибся.

Антоний Феликс не заслуживал такого ужасного конца! – решительно заявила молодая женщина.

– А я, значит, заслуживаю? – с нахальной улыбкой поинтересовался сенатор.

Сервилий даже закашлялся от такой грубой бестактности.

– Покажи Валерии наши сады, Аврелий, пока рабы убирают с пола объедки, – быстро вмешалась Помпония.

В восторге от замешательства Валерии, сенатор повёл её между изгородями из самшита и начал показывать драконов, химер и разных мифологических чудовищ, созданных Скаполой, талантливым топиарием[24]24
  Специалист по стрижке деревьев.


[Закрыть], которого он уступил друзьям.

Но подобное ботаническое разнообразие вызывало у молчаливой матроны лишь скуку.

– Представляю, как ты рада, наконец, вернуться в город после стольких лет, проведённых в провинции, – сказал Аврелий, меняя тему.

– Я мало кого знаю в Риме, – ушла она от ответа.

– Кореллия, жена консула Паула Метрония, могла бы всем представить тебя, – заметил патриций.

– Боюсь, что слишком близкая дружба с ней плохо отразится на моей репутации, – ледяным тоном ответила Валерия.

Встретив такое чванливое высокомерие, Аврелий разозлился и пошёл в наступление: как ни строга Валерия, она прежде всего женщина… А никакую женщину не обрадует пылкая похвала, адресованная другой.

– А почему? Кореллия так элегантна, так очаровательна… – начал расхваливать он её. – Я уверен, например, что она охотно дала бы тебе несколько советов, как одеваться, чтобы не выглядеть старомодной… Она всегда рада помочь и очень доступна…

– Даже слишком! – зло прошипела Валерия и поспешила варнуться в эзедру, не дожидаясь, пока её спутник последует за ней.

После подобного разговора ужин продолжался в полном молчании, и гости быстро распрощались.

Когда Сервилий закрыл за ними дверь, Аврелий на минуту замялся. Помпония попросила его проводить Валерию домой и, если бы речь шла о какой-нибудь вольноотпущеннице или плебейке, сенатор, недолго думая, спокойно расположился бы рядом с ней в паланкине.

Но Валерия – высокопоставленная аристократка, и как-то неловко возлежать в паланкине рядом с ней, пусть и недолго. Патриций быстро прикинул, что хуже – недовольство строгой впечатлительной матроны или малоприятная перспектива целую милю подниматься пешком на Виминальский холм? Подобная прогулка его нисколько не привлекала, и, пожав плечами, он занял место в паланкине.

– Хороший вечер, не правда ли? – произнёс он как можно более непринуждённо.

Валерия молча, но с заметным неудовольствием согласилась, давая понять, насколько не нравятся ей неуважительные манеры Аврелия. Прижавшись к стенке паланкина, она смотрела на своего спутника с такой враждебностью, словно речь шла не о римском сенаторе, а о мрачном Плутоне, готовом наброситься на Прозерпину[25]25
  Плутон – бог мёртвых. Прозерпина – его жена, которую он украл и вверг в подземное царство.


[Закрыть], чтобы похитить её.

Подобное подозрение на самом деле было совершенно неоправданно, поскольку Аврелий не испытывал никакого искушения.

Валерия была красива, это верно, обладала точёным профилем и чертами лица, словно вылепленными искусным скульптором. И всё-таки, как уже отметил Кастор, она больше походила на статую, чем на женщину из плоти и крови.

Скупые жесты, каменное выражение лица и надменное римское высокомерие вызывали такую неприязнь, что гасили у патриция всякое желание проявлять любезность, и он решил просто не обращать на неё внимания.

Но Валерия жила далеко, и дорога казалась нескончаемой. Носильщики спустились с холмов и, желая обойти Субуру, двинулись к Виминальскому холму через викус Лонгус[26]26
  Переулок между Квиринальским и Виминальским холмами.


[Закрыть].

Аврелий решил, что, когда они, наконец, окажутся поблизости от викус Патрициус, он сможет выйти из паланкина, предоставив Валерии следовать дальше в сопровождении слуг.

В тягостном неприятном молчании они добрались до Эсквилинского холма.

– Смотри, ещё один пожар! – вдруг воскликнула Валерия, указывая на сполохи огня.

– В последнее время в этом квартале они случаются слишком уж часто, и некоторые думают, что здесь орудует поджигатель, – ответил сенатор.

– Рим – опасный город, – с волнением произнесла Валерия.

– Города, по сути, похожи на женщин – самые опасные из них при этом и самые интересные, – ответил Аврелий и тут же прямо спросил: – Из-за чего твой брат злится на меня?

– Я думала, вы друзья? – удивилась она.

– Сомневаюсь, – возразил патриций и вкратце рассказал ей о разговоре, который у них произошёл на Форуме Августа.

– Не понимаю… – проговорила матрона, как вдруг один из нубийцев споткнулся, и паланкин сильно наклонился набок, и Валерия невольно навалилась на сенатора.

Почувствовав прильнувшее к нему тёплое женское тело, патриций, отчасти из любопытства, но скорее по привычке, не растерялся и ласково приобнял матрону. Валерия отпрянула от него так, словно упала на пылающие угли, и забилась в угол подобно ежу, ощетинившемуся перед лисьей мордой.

«Двенадцать лет в браке, – подумал, смутившись, Аврелий, – что же за мужчина был этот Эренний, если его вдова ведёт себя словно девочка-подросток, слышавшая только возвышенные разговоры о платонической любви».

V
ЗА СЕМЬ ДНЕЙ ДО ИЮНЬСКИХ КАЛЕНД

На следующее утро Кастор сидел на краю мраморного бассейна в домашних термах, время от времени подливая можжевеловое масло в воду, где плавал Аврелий.

– По крайней мере, теперь я знаю, кого следует опасаться, – сказал сенатор, выходя из бассейна.

– Не так-то всё просто, мой господин! Желать твоей смерти могут по крайней мере двое, а вот у Марка Валерия отличное алиби на время убийства, – разочаровал его секретарь.

– Откуда ты знаешь? – спросил Аврелий, раскинув руки, чтобы рабыни вытерли его как следует.

– Я поговорил с теми бездельниками, что с утра до вечера околачиваются в базилике Эмилии, где проходят заседания суда, и забавляются, слушая выступления участников процесса. Ты ведь знаешь, что громкий процесс о коррупции вызывает в Риме больше интереса, чем иной театральный спектакль. И несколько человек сообщили мне, что в то утро Валерий сидел там в последнем ряду на своей переносной скамеечке с подушкой и что-то записывал.

– Викус Лаци Фундани не так уж и далеко от базилики Эмилии. Достаточно пройти два форума – Цезаря и Августа, – чтобы оказаться там. Что касается свидетелей, ты прекрасно знаешь, что их можно купить, – ответил Аврелий.

– И всё же твой бывший приятель разговаривал и с Аппием Остиллием, старейшиной Сената, – заявил Кастор, протягивая хозяину кратер с холодной цервезией[27]27
  Напиток из ячменя, употреблявшийся в римских северных провинциях, напоминающий пиво.


[Закрыть], из которого уже немало отпил. – Мой господин, я совершенно не понимаю, отчего ты ищешь так далеко, когда виновник прямо у тебя под носом: муж, которому изменила жена. Кто больше Метрония хотел бы увидеть тебя в лодке Харона?

– Глупости! – вскипел патриций. – Я познакомился с Кореллией только вечером накануне убийства.

– И сразу же поразил цель. Необычно, ты не находишь?

– Ты удивишься, Кастор, но некоторые женщины находят меня привлекательным, – парировал сенатор.

– Это же понятно, мой господин. Такой толстый кошелёк, как у тебя, кому угодно вскружит голову, – возразил александриец, стараясь не потакать ему. – Ты совершенно уверен, что консул не слышал, как ты назначал свидание его жене?

– В таком случае, Кастор, как он мог принять Антония за меня? – спросил Аврелий, закутываясь в сухую простыню.

В комнате для массажа его ожидала прекрасная Нефер, которая стояла посреди мозаичного пола из кусочков стекла, словно пестик среди цветных лепестков. Патриций улыбнулся, предвкушая прикосновение её умелых рук, способных заставить его забыть про всех на свете убийц и головорезов. Но секретарь, этот упрямец, разрушил всё очарование.

– Наверное, консул хотел помешать твоей встрече с Кореллией. Ставлю десять сестерциев на него!

– А ты знаешь, где он находился в момент убийства? – спросил Аврелий, решив продолжить спор.

– У себя дома. Старейшина Сената Остиллий хотел попросить его помочь написать петицию «О падении нравов» и пришёл к нему примерно в третьем часу. Сразу после этого консул заперся у себя в таблинуме и вышел оттуда только на следующий день в полдень.

– В его доме наверняка есть служебный выход, откуда Метроний мог выйти незамеченным.

– Да, но через час слуга подал ему завтрак. Раб хорошо помнит это, потому что в этот момент как раз прозвучал свист клепсидры – водяных часов.

– Значит, даже если бы консулу удалось тайком выйти из дома, в его распоряжении было чуть меньше часа, чтобы сбегать в Субуру и вернуться, – задумчиво рассудил Аврелий.

– Этого времени недостаточно для убийства Антония, тебе не кажется? – спросил Кастор.

– Всегда лучше всё проверить… – решил сенатор, когда Нефер заканчивала натирать ему грудь мускатным маслом. – Пришли мне нубийцев, чего ждёшь?

– Вознаграждения, мой господин. Мне пришлось потратить шесть ассов на триклинария – Так мало? – удивился Аврелий, привыкший к астрономическим счетам своего секретаря.

– И пятнадцать сестерциев бездельникам, что расположились лагерем в базилике Эмилии! – закончил Кастор, с невинным видом протягивая руку к кошельку хозяина.

VI
ЗА ШЕСТЬ ДНЕЙ ДО ИЮНЬСКИХ КАЛЕНД

В полдень следующего дня Публий Аврелий стоял в начале улицы Лаци Фундани, на границе с Су-бурой. Он решил точно измерить путь от дома консула до места преступления.

Дом Метрония находился на склоне Авентин-ского холма за Циркус Максимус. Оттуда Кастор отправил к Аврелию Меннона, самого проворного и быстроногого из нубийцев, который превосходил всех своих братьев по скорости и ловкости. Ему поручили как можно быстрее пробежать путь, который консул мог бы совершить в день убийства, чтобы при этом успеть вернуться к завтраку.

Наконец, запыхавшийся носильщик показался в переулке, который вёл на Форум Августа.

– Я задержался, мой господин, мне встретились Непорочные Девы! – извинился он, огорчённый, что не смог продемонстрировать всё своё умение.

Аврелий кивнул: все обязаны уступать дорогу повозке весталок, единственному гужевому транспорту, которому разрешено передвигаться по улицам Рима, превращавшегося в дневное время в огромный пешеходный остров.

Вскоре сенатор, следя за клепсидрой, снова дал Меннону сигнал к началу забега. Кастор, ждущий его у дома Метрония, определит, сколько понадобилось времени, чтобы вернуться обратно.

Между тем духота сделалась невыносимой, – это лето выдалось особенно жарким. Аврелий отёр пот со лба краем одежды, проклиная тщеславие, вынуждавшее его выходить на улицу с непокрытой головой вместо того, чтобы носить шапку от солнца с широкими полями, как делали все его сограждане.

Он спрятал клепсидру в складках скромной туники, которую надел, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, и осмотрелся, ища какое-нибудь заведение, где можно было бы утолить жажду. На углу площади как раз обнаружилась небольшая опрятная остерия, сулившая на своей вывеске «свежесть и прохладу».

– Холодное пиво, цервезия есть? – спросил Аврелий безо всякой надежды: соломенно-жёлтый кельтский напиток не пользовался популярностью в городе, хотя тут и проживало немало уроженцев Галлии, Иберии и других провинций.

– Мы подаём только горячее вино, – ответил хозяин с гримасой, которая демонстрировала его отношение к тем, кто пьёт пиво. За кого принимает его этот бездельник? За варвара с висячими усами? Согласен, он родом из Бриксии[28]28
  Ныне Брешия.


[Закрыть], и это действительно далековато от Рима, но он всё же цизальпинец[29]29
  Цизальпийская Галлия – территории к северу от рек Арно и Рубикон. Латиняне называли Италией только полуостровные регионы страны.


[Закрыть], а не какой-то там грубый кельтский дикарь!

– Горячее вино? Нет, дай-ка мне лучше воды из колодца.

– Половина асса, – нарочно заломил цену трактирщик.

«Все эти богачи на одно лицо, – думал он, – со свежевыбритыми щёками, надушенными волосами и чистыми ногтями, опираются на стойку, заводят разговор, присаживаются за столик в тени, а о том, чтобы поесть, и речи нет!»

И только когда Аврелий вложил ему в руку серебряную монету, бедняга смутился и растерялся: у него имелось лишь несколько сестерциев.

– У меня нет мелочи. Все приходят ко мне сегодня утром менять деньги! – извинился он. – Но если подождёшь минутку, подам тебе лёгкое винцо из подвала. Посиди пока, – предложил он и поспешил заботливо смахнуть пыль с колченогой скамьи.

Вскоре он вернулся с небольшим кувшином и в сопровождении служанки, державшей огромный, выше неё, веер из страусовых перьев.

– Помаши господину, Гратилла! – приказал он рабыне и внезапно сделался очень разговорчивым, сел напротив Публия Аврелия, поставив локти рядом с кошельком патриция, который тот оставил на виду.

– Что скажешь о типе, на которого напали здесь, как раз напротив твоего дома? Он остался жив? – спросил сенатор, решив воспользоваться расположением хозяина.

– Ну что ты! Был мертвее мёртвого, – уж поверь мне, я сам видел!

– В самом деле? А вот стражи говорят, что свидетелей рядом не оказалось, – удивился Аврелий.

– Эх! Ну, я же не совсем дурак, чтобы задаром рассказывать что-то стражам! Я люблю вино, а не речную воду, и вовсе не намерен нырять в Тибр с камнем на шее! – воскликнул он, поглядывая на кошелёк. – Я как раз стоял вот тут у окна, когда этот бедняга шёл мимо. На нём была надета роскошная тога со сверкающими пряжками и новёхонькие сапоги, так что я даже удивился, увидев его так близко от Субуры без всякой охраны. Ты пойми: здесь воров не больше, чем в богатых кварталах, но если какой-нибудь хорошо одетый господин оказывается рядом с человеком, который едва сводит концы с концами… Ну, ты понимаешь, что я имею в виду… Потом я узнал, что этот красавчик оставил носильщиков в таверне у Беллоны, за углом. Ах, Геракл, ну можно ли быть таким дураком?! – воскликнул хозяин таверны и неожиданно замолчал.

Одной монеты хватило, чтобы чудесным образом вернуть ему красноречие.

– Так вот, значит, как было дело. Я как раз переливал вино из джары[30]30
  Сосуд, обычно глиняный, предназначенный для хранения жидкостей или зерна. Напоминает амфору, но отличается от неё более приземистой формой и большими размерами.


[Закрыть] и, выглянув из окна, увидел, что за этим щёголем следует по пятам человек в тёмном плаще с капюшоном, полностью закрывавшем лицо. Я тогда ещё подумал, каким же надо быть придурком, чтобы так укутаться в жару… И тут он как подскочит сзади к этому бедолаге… Я сразу понял, что дело плохо…

– И закричал, предупреждая об опасности? – предположил сенатор.

– Я что, по-твоему, сумасшедший? Конечно же, я постарался, чтобы меня никто не увидел… Знаешь, всё из-за той же нелюбви к речной воде из Тибра. Короче, человек в плаще замахнулся, красавчик упал замертво, а убийца тотчас исчез в переулке.

Хозяин таверны глотнул вина и продолжал:

– Только тогда я вышел на улицу. Несчастный лежал на земле с красным пятном на тоге. Это зрелище поразило даже меня, а уж я всякого повидал. На кровь уже слетались насекомые – мухи и оводы – жуткая гадость, а лицо убитого было таким… словно он удивлялся, что же с ним случилось… Я думаю, что погибнуть должен был не он, а кто-то другой!

– Как так? – похолодел патриций.

– Ну, стражи говорили, что убит какой-то Антоний. А я-то слышал, как убийца назвал его каким-то другим именем: Авланий, Авзоний или что-то вроде того.

– Может, Аврелий? – подсказал сенатор, покрываясь холодным потом.

– Вот-вот – Аврелий!

– Милостивая Афродита, ты уверен? – прошептал потрясённый патриций.

– Ещё бы! – возразил хозяин таверны, прижав руку к груди. – А не веришь мне, спроси у цветочниц напротив!

Всё ещё ошеломлённый, Аврелий вышел из остерии и направился к небольшой цветочной лавке. Внутри неё две женщины, удивительно похожие друг на друга, собирали маленькие букетики васильков и опускали их в большие чаши с водой. Патриций полюбовался ловкостью, с какой их пальцы быстро перебирали цветочные стебельки и одним-единственным движением связывали тонкой конопляной нитью.

– Хочешь букетик, друг? Самые свежие! – сразу же заговорила с ним девушка помоложе, темноволосая, стройная, с нелепо уложенными на лбу косами.

– О, для такого благородного господина у нас есть кое-что получше! – вмешалась другая цветочница, постарше, но с такой же причудливой причёской, и с удовольствием оглядела покупателя – сразу видно, что это обеспеченный человек!

Простая туника и отсутствие драгоценностей у клиента ни на мгновение не обманули её: должно быть, это раб из большой семьи, а может быть, даже аркарий[31]31
  Arcarius (лат.) – в Римской империи чиновник, в чьи обязанности входила охрана общественной казны.


[Закрыть] или счетовод, если судить по ухоженным рукам и отлично сработанной обуви.

– У нас есть лилии, ирисы и даже кустовые розы. Кроме того, мы умеем плести венки для приглашений и цветочные гирлянды.

– Хорошо, отправьте десяток на викус Патри-циус, что на Виминальском холме, в дом семьи Аврелия.

Женщина обрадовалась и улыбнулась. Этот человек, выходит, жил в домусе сенатора Стация, необыкновенно богатого, известного своими причудами патриция, которого на днях пытались убить. Его визит может оказаться очень важным для неё с дочерью, и надо не упустить такой случай…

– Меня зовут Зенобия, а эту красавицу Астерия. Да не стой ты там, на самом пекле, заходи сюда, в прохладу! – предупредительно пригласила она его.

– Тебе что-нибудь известно о человеке, которого убили тут возле вашей лавочки? – спросил сенатор, входя внутрь.

– Я не видела, как это случилось, а хозяин трактира видел и рассказал мне, как всё было. Этот несчастный шёл себе спокойно по улице, как вдруг какой-то бандит, приняв его за сенатора Стация, набросился на него и ударил, – сообщила женщина, не добавив ничего нового к тому, что уже знал патриций.

– Ты слышала его голос? Какой он был? – с волнением спросил он. – Молодой или старческий, звонкий или глухой, дрожащий или резкий, низкий или высокий? Может быть, женский?

Растерявшись от такого множества вопросов, Зенобия смутилась.

– Не знаю, что и сказать. Просто голос. Мне показалось лишь одно: этот человек был очень зол на твоего хозяина. А ты ведь слуга сенатора, не так ли?

– Скажем так, я живу в его доме, – ловко вышел из положения Аврелий. – А теперь мне нужно идти. Вот деньги за цветы…

– Нет, ты присядь, присядь, молодой человек. Нам нужно получше познакомиться, – удержала его женщина и поспешила задвинуть занавеску на дверях лавочки. –  Расскажи мне об этом Стации. Говорят, он невероятно богат и очень хорошо обращается со своими слугами. С другой стороны, стоит посмотреть на тебя, так сразу видно, что ты и в термах бываешь каждый день, и от работы не умираешь. Послушай, у меня к тебе предложение. Можешь уговорить своего хозяина купить нас? Наш хозяин – жуткий скряга и мерзавец – решил бросить продажу цветов, а нас отправить на невольничий рынок. Знаешь, что это значит? Что нас с Астерией навсегда разлучат! Я столько сил положила, чтобы вырастить её! Очень нелегко рабыне поднимать дочку. А она у меня такая красивая, это все говорят. Астерия, иди сюда!

Девушка послушно выглянула из-за занавески.

– Покажись этому доброму человеку! Он из семьи сенатора Стация. Это очень могущественный патриций, и если бы нам удалось попасть к нему, это было бы большой удачей: никаких больше ночей под протекающей крышей, никакой требухи от убитых в цирке животных и плесневелого хлеба, никаких пьянчуг у тебя в постели… Говорят, сенатор очень ценит красивых женщин и у него самые нарядные в городе служанки. Астерия, покажи-ка ноги этому господину! – приказала она дочери.

– Но, мама… – запротестовала девушка.

– Отбрось ложный стыд, дочка. Если не найдём в самое ближайшее время покровителя, тебя отправят в лупанарий. И там тебе придётся показывать не только ноги! – воскликнула Зенобия, выше пояса подняв одежду девушки, которая лишь краснела и отворачивалась.

Ноги и в самом деле хороши – гладкие и стройные, оценил Аврелий, забавляясь тем, что его приняли за раба.

– Если представится случай, поговори со своим хозяином, расскажи ему о красоте Астерии. Важно, чтобы он купил её, а я уж как-нибудь выкручусь, зная, что она хорошо устроена. А если уговоришь его купить нас обеих… Ну, тогда кое-что и тебе перепадёт… Понимаешь, о чём я? – подмигнула женщина.

– Постараюсь сделать всё возможное, – с улыбкой пообещал Аврелий.

Сенатор сидел за столом из чёрного дерева в сво ём таблинуме, напротив бюста Эпикура, в обще стве верного секретаря.

– Мне кажется, нет никакого сомнения, что хотели убить именно тебя, – говорил Кастор. – Полагая, что убийца мастер своего дела, я перевернул горы, стараясь добыть сведения о состоянии семьи Антония.

– А разве не управляющий должен был заняться этим? – вспомнил Аврелий.

– Ох, на Париса нельзя положиться, мой господин. Человек, который не пьёт вина, не ест мяса и не знает женщин, вряд ли сможет сделать что-нибудь хорошее.

– Зато он отлично ведёт хозяйство, заботливо и честно, – вступился за него патриций.

– Неважно. Так или иначе, этим занимался я. Понятно, что пришлось отстегнуть немного мелочи, – уточнил вольноотпущенник, доставая глиняную табличку с подсчётами.

– Шестьдесят сестерциев! Ты с ума сошёл?

За эти деньги можно купить пол-Рима, включая императорских вольноотпущенников!

– Ну неужели ты думаешь, что я обратился к рабам и слугам, которым хватит и кувшина вина, чтобы развязать язык! Менялам на Форуме Цезаря хорошо платят именно за то, чтобы они держали его за зубами и помалкивали о делах своих клиентов; а кто нарушит тайну, рискует карьерой, если не головой.

– Надеюсь, что новости хотя бы стоят таких денег, – проворчал Аврелий, открывая кошелёк.

Конечно, хозяин. Покойный Антоний Феликс оставил довольно жалкое наследство: серебряный рудник в Иберии, бездействующий уже много лет, и виллу на вершине Саннио, где нет даже питьевой воды. Не говоря уже о куче долгов.