Текст книги "Овация сенатору"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

XXXII
НАКАНУНЕ ИЮЛЬСКИХ ИД

На следующее утро патриций проснулся рано, преисполненный оптимизма: благодаря сведениям, которые добыл секретарь, он сможет положить конец этому ненавистному шантажу. И, может быть, арестует поджигателя и убийцу…

Когда он позвал служанок, девушки вошли, опустив глаза: Иберина держала таз с водой, Филлида – набедренную повязку, Гайя – чистую тунику.

Как всегда по утрам, Публий Аврелий раскинул руки, ожидая, что рабыни оденут его, и стоял, ещё полусонный, с закрытыми глазами, как внезапно на его голые ноги обрушился ледяной поток.

– Извини, хозяин, таз выскользнул у меня из рук! – сухо сказала Иберина.

Патриций крякнул: очевидно, служанки объявили ему войну за грубое обращение с их любимцем Кастором…

– Ты уж извини, если туника выглядит немного помятой. Гладильный пресс сегодня плохо работал, – оправдывалась Гайя, подавая ему совершенно не проглаженную одежду.

Аврелий сжал губы, решив не обращать внимания на эти мелкие неприятности, и всё же не смог не ругнуться, когда Филлида с такой силой затянула набедренную повязку, что едва не повредила его мужское достоинство.

– Вон отсюда! – в отчаянии рявкнул он.

Внезапно на пороге появился Парис, похожий на испуганного поросёнка, увидевшего, что к свинарнику приближается компания голодных гостей.

– Нанди приличную тунику и пришли Зенобию, пусть оденет меня, если не хочешь, чтобы я выглядел как бродяга, что ночует под мостом! – проворчал сенатор.

Вскоре, приведённый в полный порядок умелой служанкой-эпиротой, Аврелий кликнул своих верных носильщиков.

Прибыв на виа Тускулана, он остановил паланкин и отпустил нубийцев, снабдив их деньгами для покупки целого конгия вина и внимания уступчивой служанки, и отправился пешком в один из переулков на Целийском холме, где размещалось множество разных магазинчиков и лавок.

В старом домусе семьи Валериев, рядом с которым возвышалась инсул а, можно было немного передохнуть от уличной жары. С верхних этажей доносились возгласы торговцев, крики детей и перебранка жильцов на десятке разных языков.

В тёмном атриуме, напротив, слуги двигались нарочито неслышно, словно создавая невидимый барьер между римской гравитас и жилищами шумных горожан, окружавших домус со всех сторон.

– Моей госпожи нет дома, – с таким же надменным, как у хозяйки, видом сообщила несуразная служанка, сменившая Цирию.

– Покажи ей это, и она примет меня! – заявил Аврелий, протягивая ей письмо.

– Не думаю, что… – с недовольством произнесла служанка.

– Да делай, ради всех богов, что тебе говорят! Мне некогда! – вскричал патриций.

– Ступай, Бурба, и ничего не бойся. Просто сенатору Стацию нравится пугать рабынь, тогда он чувствует себя особенно важным! – произнесла Валерия, появляясь на пороге таблинума, и, грубо выхватив у Аврелия лист, прочитала его и изменилась в лице.

– Выходит, моя рабыня предала меня! Подозреваю, что это ты подослал того нумидийского купца, который купил её сегодня утром!

Патриций кивнул. Кастор оказался очень убедительным в этой роли, поскольку умудрился при этом уговорить карфагенского коллегу внести внушительную сумму на счёт несуществующего сообщества земляков. Что касается Цирии, то вольноотпущенник, несмотря на запрет, привёл её в свою каморку, пользуясь солидарностью всех слуг.

Валерия вернула папирус дрожащей рукой.

– И что же? – потребовал ответа сенатор.

– Идём отсюда. И чтобы никто нас не беспокоил! – приказала она слугам, прежде чем провести его в таблинум и запереть дверь.

– Что тебе нужно от меня? – спросила она, стараясь спрятать гнев за притворно смиренным тоном.

– В письме ясно сказано, что это ты поставляла Антонию сведения для шантажа. Ты делала это из любви, как он думал, или ради жалких денег? – спросил патриций.

– Это долгая история, но я могу всё объяснить, – сказала она, судорожно стискивая руки. – Мы с Антонием познакомились в Греции много лет назад. Я была замужем в то время, но между нами возникло чувство, которое не имело ничего общего ни с деньгами, ни с любовью.

– Иными словами, вы не спали в одной постели?

– Конечно, нет! Я же не Кореллия, я никогда не позволяла Антонию даже пальцем прикоснуться ко мне!

– Нетрудно поверить! – с иронией заметил патриций.

– Разумеется, я знала, что у него были женщины. Он сам рассказывал о своих приключениях, но наши отношения были совсем другого рода, и я гордилась тем, что он не путал меня со своими шлюхами.

– И снисходительно слушала его, радуясь, что с тобой он обращается по-другому… – улыбнулся сенатор.

– Для него я была образцом, идеалом, к которому нужно стремиться.

– Благородная роль, не спорю: жаль только, что ты стала пособницей его преступлений. Из этого письма следует, что ты ожидала получить выгоду от этого шантажа… – заметил Аврелий.

– Мне нужны были деньги. Эренний скончался, и то немногое, что он оставил, быстро улетучилось. Чтобы выжить на Крите, пришлось заложить земли в Лукании – моё приданое.

– Довольно странное представление о выживании, Валерия, если учесть, что в Гортине у тебя было больше пятидесяти слуг, – напомнил ей патриций.

– Как вдова губернатора я должна была соответствовать статусу, – возразила Валерия.

– Особенно если хотела произвести впечатление на нового жениха.

– Я знала, что Антоний не сможет обеспечить мне будущее, пока женат на Бальбине. А чтобы добиться развода, он должен был вернуть ей приданое, но у него, как и у меня, не было денег. Мы уже готовы были отказаться от наших планов, как вдруг снова встретились в Риме.

– И дальше уже действовали сообща. Может быть, ты и в самом деле собиралась выйти за него замуж. Однако после его смерти спешно стала искать ему замену, как показывает сцена, которую так искусно разыграла со мной в книжной лавке Сосиев…

– Во всём виноват мой брат, он нисколько не думает обо мне. А всё, чем владел, потратил на свои легионы!

– Возможно, он и был неправ в отношении тебя, но ты своими угрожающими письмами заставила его раскошелиться.

– Я взяла у него только то, на что имела право. Ему нет дела до моей судьбы и счастья. Я для него только пешка в политических играх, и он без колебаний выдал бы меня замуж за одного из своих грубых центурионов, если бы это понадобилось для сохранения должности!

«Какая удивительная женщина, W подумал сенатор, – смесь змеиной хитрости и детской наивности. Ловкая, расчётливая, умеющая плести самые тонкие интриги, и вдруг доверилась такому глупому хвастуну вроде Феликса».

– Значит, ты любила Антония и никогда не желала ему смерти, – недоверчиво заключил сенатор. – А между тем, ты в числе самых вероятных подозреваемых, поскольку можешь и сама, в одиночку вести игру, не нуждаясь в сообщнике, с которым пришлось бы делить выгоду. Или же… Ты мстительна, Валерия, и, конечно, очень расстроишься, когда узнаешь истинную причину, почему он так уважительно относился к тебе!

– Не все похожи на тебя. К счастью, есть еще настоящие мужчины, способные оценить честную женщину.

– Интересное определение шантажистки! – расхохотался Аврелий.

– Я имею в виду женщину, которую не стремятся затащить в постель! – вскричала она.

– Особенно когда мужчина импотент, – спокойно заметил сенатор. – И не говори мне, будто не знала этого! У твоего дорогого Антония просто не было другого выбора, кроме как предстать перед тобой невинным и учтивым!

– Ноу него было столько женщин… И он обещал развестись с Бальбиной, чтобы жениться на мне!

– Как же ты заблуждалась! – покачал головой Аврелий. – Он наплёл тебе уйму всякой чуши. Что касается Бальбины, то это она отчаянно хотела развестись с ним, а Феликс отказывался из ненависти к сводному брату.

– Но она родила ему дочь! – возразила Валерия уже дрожащим голосом.

– Кто мать ребёнка, всегда известно, а кто отец – это ещё вопрос, – спокойно объяснил сенатор.

– Не верю! Он бесконечно почитал меня…

– Это нетрудно объяснить. Ты восхищалась им и была так невинна: с кем ещё он мог бы играть роль опытного соблазнителя? Любая женщина, хотя бы немного опытнее тебя, сразу же заподозрила бы неладное.

– Нет, не верю! – повторила ошеломлённая Валерия, и Аврелий задумался, неужели она и сейчас притворяется. Но её дрожащие губы, судорожно сжимающиеся руки и испарина на лбу говорили о том, что Валерии и в самом деле только в эту минуту открылся тот обман, из-за которого она так долго принимала желаемое за действительное.

– Ты лжёшь, Аврелий! Хочешь заставить меня страдать… – с трудом проговорила она, побледнев как полотно.

– Назвать тебе имя его врача? Или предпочтёшь поговорить с его вдовой? – спросил сенатор, разглядывая её с новым и в какой-то мере безжалостным интересом – не каждому доводится стать свидетелем крушения мечты.

«Может, змеи тоже мечтают, – подумал он, – и иногда убивают».

– Никак не могу понять, – воскликнула она с нервным смешком, – у меня есть все качества, какие должны быть у идеальной римской жены: целомудрие, скромность и стыдливость. Говорят, именно это мужчины хотят видеть в женщине, но потом почему-то женятся на кореллиях или теряют голову из-за глафир.

Патриций не стал отрицать, хотя сам был не из таких.

– Но хватит теперь, Публий Аврелий, ты достаточно поразвлёкся. Хочешь, расскажи всё моему брату. Сам решай, как тебе больше нравится, только уходи отсюда немедленно!

– Я не закончил. Ты забыла, наверное, что Антоний и Метроний были убиты? У тебя нет алиби ни на одно из этих преступлений.

– А вот и есть, – возразила она. – Когда случился пожар, я гостила у одной подруги, которой очень хотелось узнать, как складываются наши с тобой отношения, и она поклялась мне сохранить всё в тайне.

У подруги, говоришь? – со скепсисом переспросил Аврелий: это запоздалое свидетельство появилось слишком своевременно…

– Это матрона Помпония! – заявила Валерия с плохо скрываемым удовольствием.

«Вездесущая сплетница!» – вздохнул про себя патриций.

Желая что-то узнать о его личной жизни, матрона пообещала молчать, изобразив благоразумие, как раз тогда, когда должна была бы примчаться к нему и выложить всё.

– Это ведь ты нашла в бумагах Эренния кожаные шнурки, верно? Помнишь, что там было написано? – спросил патриций, решив идти до конца.

– Мне не удалось ничего расшифровать…

«А вот Антонию удалось», – подумал сенатор.

– Я поняла только, что много лет назад мой отец и мой муж были вовлечены в какой-то заговор.

– Были ли там какие-нибудь имена? – прервал её патриций.

– Не знаю. Я отдала шнурки Антонию, и он решил использовать их, чтобы надавить на Валерия, но умер, не успев сделать это…

«Ловкий Феликс, выходит, действовал один, отстранив свою сообщницу от большой игры», – подумал Аврелий.

– И дальше ты решила играть сама: без малейших угрызений совести перед братом.

– Не больше, чем ты перед нашей матерью! – ответила она, глядя ему прямо в глаза.

Аврелий промолчал и направился к двери.

– Подожди, хочу кое-что показать тебе, – сказала Валерия, вновь обретя хладнокровие, и, наклонившись к сундуку, извлекла из него пачку документов. – Это закладные на землю в Луканин. Если я не выкуплю их вовремя, то потеряю своё приданое. И мне необходимо, понимаешь, совершенно необходимо договориться с человеком моего статуса! Я не могу жить здесь, в этой нищете, среди криков детей, под бельём, висящим над головой. Поэтому я послушала Антония, поэтому опустилась до шантажа!

– А я здесь при чём? – спросил сенатор.

– Ты очень богат. Тебе ничего не стоит выкупить… – прошептала она еле слышно.

– В обмен на что? – поинтересовался Аврелий, проявив некоторое любопытство.

Валерия молчала, но сколько кичливости и высокомерия скрывалось за её неловким молчанием! Бесконечное самомнение, обусловленное не привлекательностью и несомненной красотой, а только глубочайшим убеждением, что она стоит в сотни раз больше всех кореллий и глафир на свете…

– Ты проделала путь от брачного договора до пары закладных, Валерия. Ничего не скажешь, серьёзно снизила цену, – с сарказмом ответил сенатор.

– И что же теперь? – спросила она, затаив дыхание.

– Мне жаль, но это не интересует меня. Как куртизанка ты немногого стоишь, а между нами говоря, вообще ничего не стоишь, – ответил сенатор, возвращая ей бумаги.

Валерия побледнела, и вся злость, которую она старательно подавляла до сих пор, внезапно прорвалась наружу. С воплем, словно обезумевшее животное, набросилась она на патриция, принялась молотить его кулаками и царапать ногтями лицо. Достоинство римской матроны сменилось безудержным гневом проститутки из лупанария, которая вдруг обнаружила, что с нею расплатились фальшивой монетой.

– Так значит, ты живая! – вскричал Публий Аврелий, стараясь уклониться от ударов. – А я думал, ты мраморная статуя!

Валерия вылила на него такой ушат непристойных ругательств, что даже Кастор немало удивился.

– Ненавижу тебя, Антония, Валерия, Эренния, ненавижу вас всех, негодяев! – закричала она в ярости и снова с такой силой набросилась на сенатора, что они упали, сцепившись в яростной схватке.

– Живая! Живая женщина! – твердил Аврелий, пока не сумел, наконец, стиснуть руки Валерии и уткнуться в её грудь исполосованным ногтями лицом.

– Эй, хозяин, уж не тигрицу ли ты изнасиловал? – поинтересовался секретарь, увидев Аврелия в таком виде.

– Почти, – произнёс сенатор.

– Выходит, верно, что иногда статуи оживают, как случилось с Галатеей у Пигмалиона, – деликатно прокомментировал грек.

– Ради великого Юпитера, откуда ты знаешь, кто это был? – изумился Аврелий, но Кастор лишь неопределённо пожал плечами в ответ.

Парис, напротив, скромно отвёл глаза, притворившись, будто не видит царапин и ссадин на лице хозяина.

– Мой господин, мне нужно поговорить с тобой об одном очень важном деле… – произнёс он.

Патриций всё же счёл нужным заставить его подождать, пожелав сначала выслушать секретаря.

– Кастор, разве ты не говорил мне, что Цирия уедет в Тресполию?

– Так и есть, – подтвердил грек. – Вчера она уехала в фургоне в Брундизиум, где собирается сесть на судно.

– Тогда объясни мне, что она делала только что в таверне «У Цереры»? Говорят, она купила её, расплатилась наличными и намерена управлять ею вместе с бывшим продавцом из книжной лавки Со-сиев.

– Ошибаешься, хозяин, трёх золотых явно не хватило бы, чтобы купить лавку на викус Патри-циус!

– Вообще-то я заплатил ей пять, – напомнил ему Аврелий. – Значит, остальные ты положил себе в карман…

– Этот термополиум стоит целое состояние. Где эта девушка нашла такие деньги? – задумался между тем Кастор. – Боги, мои сбережения! Я держал их под матрасом, и, наверное, она украла их оттуда! – воскликнул он, вытаращив глаза, и бросился в свою комнату.

Несколько минут спустя он выскочил из дома и помчался вниз по Виминальскому холму к таверне «У Цереры».

Как только он исчез из виду, Публий Аврелий обратился к управляющему:

– Так в чём дело?

Парис стоял перед его столом, опустив глаза, поникнув головой, с совершенно убитым видом.

– Давай, выкладывай! – призвал его патриций, ожидая получить некоторое удовольствие от признания.

Управляющий изложил своё дело, и это было совсем не то, чего ожидал Аврелий.

– Ты это всерьёз, Парис? – спросил он, помрачнев. – В самом деле хочешь уйти со службы?

– Да, мой господин, – пролепетал тот со слезами на глазах.

– Твой отец Диомед был управляющим в семье Аврелиев, и твой дед до него тоже. Скажи мне хотя бы, чем я провинился, что ты так неожиданно отворачиваешься от меня. Я сделал тебя обеспеченным человеком, доверял настолько, что даже оставлял тебе перстень с печаткой и ключи…

Парис явно чувствовал себя очень неловко: управляющий практически никогда не удостаивался привилегии хранить ключи от фамильного сундука – это была прерогатива отца семейства или по крайней мере его супруги. Получается, что хозяин всегда полностью полагался на него, а он вместо признательности отвечает теперь низкой неблагодарностью…

– Ты осыпал меня благодеяниями, мой господин, был добрым, справедливым, честным… – всхлипывая, прошептал Парис.

– И всё же хочешь уйти, – строго произнёс Аврелий.

– Мой господин, мой господин! – управляющий разрыдался. – У меня разрывается сердце, но я не могу поступить иначе.

В таком случае пусть будет по-твоему, – холодно ответил патриций.

– А по поводу другой моей просьбы?.. – спросил Парис, потемнев лицом. – Мне жаль, но я не могу удовлетворить её.

– Умоляю тебя, мой господин, я готов отдать тебе всё, что у меня есть! – с необычайным волнением воскликнул управляющий.

– Я не могу продать тебе Зенобию, даже если бы захотел. Она больше не принадлежит мне.

– О боги, ты продал её! – Парис пошатнулся, чувствуя, что лишается последних сил, и тихо спросил – И кто же теперь её хозяин?

– Никто, – резко ответил Аврелий. – Она ещё не знает, но я освободил её, как стало известно, что она беременна.

Лицо управляющего, до сих пор пылавшее от волнения, внезапно побледнело, словно кто-то провёл по нему тряпкой со щёлоком.

– Я посчитал, что сын моего управляющего не должен родиться рабом, – уточнил Аврелий, с трудом сдерживая улыбку.

Но когда снова взглянул на Париса, желая оценить его реакцию, то оказалось, что управляющий лежит в обмороке на полу, не выдержав сильнейшего потрясения.

Чтобы привести Париса в чувство, Аврелию пришлось несколько раз ударить его по щёкам, пожалуй, даже чуть крепче необходимого.

– Хозяин, хозяин, я буду служить тебе всю жизнь, и мои дети тоже, и дети моих детей… – клялся администратор, и смеясь, и плача от радости.

Аврелий что-то проворчал и быстро отдёрнул руку, прежде чем слуга успел поцеловать её.

– Прости, мой господин, я очень стеснялся и не решался сказать тебе об этом. Кто знает, что ты подумаешь обо мне теперь!

– Ты в самом деле хочешь знать это, Парис? Когда я увидел, как ты тайком выходишь из каморки Зенобии, я вздохнул с большим облегчением, потому что жить рядом с таким целомудренным типом, как ты, довольно трудно для человека моих взглядов. Но интересно, что скажет по этому поводу Кастор…

– О боги, секретарь! – в ужасе задрожал Парис.

– Рано или поздно он узнает, и тебе придётся самому выходить из положения!

Управляющий стиснул зубы, решив ради любви к Зенобии вытерпеть ещё сколько угодно выпадов всегдашнего соперника.

– Да будут боги всегда милостивы к тебе, мой господин. Ты для меня как любящий отец!

– Что ты себе позволяешь? Я всего на четыре года старше тебя! – обиделся Аврелий, которому не нравилась роль старого мудреца, а хотелось выглядеть молодым повесой.

– Да нет, ты же мне как старший брат! – тотчас поправился Парис и, быстро отвесив поклон, умчался, торопясь сообщить Зенобии великолепную новость.

XXXIII
ИЮЛЬСКИЕ ИДЫ

Мумий получил секретное послание Публия Аврелия, и теперь они сидели в таверне, что напротив казарм второй когорты стражей порядка, делая вцд, будто играют в Felix sex[80]80
  Felix sex (лат.) — «Счастливая шестёрка», настольная игра в кости на доске из шести ячеек, которые нередко заменялись словами из шести букв.


[Закрыть], и наблюдали за входом в неё.

«Abemus incena pullum, piscem, pernam, paonem» – «У нас на ужин кура, рыба, ветчина и павлин», – сообщала надпись, вырезанная на деревянной игральной доске.

Аврелий бросил кости и, притворившись, будто сделал ход своими фишками, подвинул доску к пожарному.

– Ты не ошибся, Муммий. Участки, где стояли сгоревшие дома, и правда приобретены некоторыми известными персонами с целью устроить там сады…

– И среди них действующий на тот момент консул, – кивнул Муммий.

– И даже сам Клавдий Цезарь, который тоже не прочь расширить свои владения… Но ты же не станешь, надеюсь, обвинять его?

– Значит, не веришь, что Метроний связан с поджигателями?

– Вероятнее всего, он просто закрыл глаза, отказываясь признать, что Эсквилинский холм, до недавнего времени считавшийся одним из самых спокойных кварталов Рима, горит слишком часто. Твои подозрения оказались более чем оправданными, Муммий, но ты упустил из виду, что именно посредники заработали на перепродаже целое состояние! Об этом догадался Кастор, когда заметил, что легко установить имена старых и новых владельцев и намного труднее восстановить цепочки сделок купли-продажи. Некоторые здания прошли через несколько рук, но никто из этих бедняков на Эскви-линском холме не получил большой выгоды, когда их участки продали по заоблачной цене высшим сановникам, которых ты знаешь. Ловкие дельцы являлись к погорельцам сразу после пожара, предлагая задёшево выкупить их дома…

– Сенатор, не томи! – воскликнул Муммий прерывающимся от волнения голосом. – Скажи мне, это те, кого я подозреваю?

– Нет никакого сомнения. Посмотри на печати под этими сделками, и увидишь, что возле каждого имени я пометил степень родства подписанта с неким лицом. Тем самым, кого ты узнал по описанию Зуба.

– Ты уверен, что прижмём его?

– Не спускай с него глаз ни на минуту и будь наготове: я отнесу эти контракты в Сенат и втайне подготовлю обвинение. А ты тем временем отправь стражей седьмой когорты следить за ним, чтобы взять с поличным, если вздумает повторить поджог.

– Леонций, мой непосредственный начальник! Кто бы мог подумать, что поджигателем окажется сам командир пожарных! Ещё бы – уж он-то как никто умеет обращаться с огнём! – покачал головой ошеломлённый Муммий. – Теперь понятно, почему он не захотел поговорить с кузнецом и почему вставлял мне палки в колёса всякий раз, когда я хотел продолжить расследование!

– Он был уверен, что никто никогда не заподозрит его. Если бы ты не назвал мне его имя, когда я передал тебе слова Фамулла, нам никогда не удалось бы разоблачить его. Именно на основании счетов Леонция Кастор выяснил, как, в конце концов, все сгоревшие здания перешли к нему или к его ближайшим родственникам.

– Он скупал жильё у несчастных погорельцев, которые ещё и благодарили его за то, что он готов заплатить им хоть что-то… – с возмущением сказал Муммий.

– Чтобы перепродать землю по завышенной цене, как, например, в случае с той небольшой ин-сулой, где погиб ребёнок.

– Так значит, мы возьмём его! Жаль только, что так и не узнаем никогда, какова во всём этом роль консула, – проговорил Муммий. – Возможно, он сам же и устроил этот пожар, который стоил ему жизни. Впрочем, я уверен, что там работал какой-то дилетант.

– А я думаю, наоборот, кто-то хотел уничтожить доказательства шантажа.

– А почему не сам консул? Если бы ты смог доказать, что он связан со смертью твоего друга…

– У нас нет прямых доказательств для обвинения, и ни Цезарь, ни Сенат ни за что не допустят, чтобы имя Метрония было замешано в преступлении на основании такого неубедительного подозрения. Более того, я готов спорить, что отцы-основатели убийство Антония тоже спишут как совершённое неизвестными лицами…

Почему, сенатор? – нахмурился страж.

– Потому что Рим продолжает верить в абсолютную непорочность своих магистратов.

– Но это полнейшая ерунда! – возмутился пожарный.

– Но всё именно так и произойдёт. Так что довольствуйся головой Леонция, это очень хороший результат. А кроме того… Седьмая когорта останется без командира, и я намерен предложить тебя на эту должность. Уверен, что на этот раз никто не будет возражать против моей рекомендации.

– Считаешь, я тоже продаюсь? – сердито спросил страж.

– Всё зависит от цены, – неосторожно заметил Публий Аврелий.

– Ты сильно ошибаешься, сенатор! – выпрямился Муммий и так стиснул кулаки, что побелели костяшки пальцев.

– Я не собираюсь покупать тебя. Просто убеждён, что в твоих руках стражи порядка будут работать намного лучше и честнее. А честность в Риме – редкий товар, и мне жаль было бы отказываться от него из-за твоей чрезмерной строгости.

– Говорят, будто я делаю карьеру с твоей помощью, – проворчал Муммий.

– Это так, но верно также, что я рекомендую только лучших.

– В таком случае я согласен, – сдался Муммий, несколько оттаяв. – Так что всё закончится как нельзя лучше: я получу моего поджигателя, а ты своего убийцу. Подумать только, я полагал, что мне дорого придётся заплатить за своё упрямство…

– Гораздо больше я заплачу за своё. Я собираюсь донести на Леонция, а он шурин Аппия Остил-лия. Старейшина Сената не простит мне этого. И теперь будет достаточно малейшего повода, чтобы удалить меня из Сената, – смирившись, вздохнул патриций.

– Мне жаль, но если ты и в самом деле останешься вдруг без работы, то всегда можешь записаться к нам! – великодушно предложил Муммий, желая утешить его. – Ты был великолепен на пожаре!

– Но тебе придётся учить меня обращаться с насосом! – улыбнулся ему на прощание Аврелий.