Текст книги "Овация сенатору"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

IX
ИЮНЬСКИЕ КАЛЕНДЫ

На следующее утро сенатор лежал в библиотеке на ложе в мягких подушках, погрузившись в чтение философа Темиста, когда в дверь постучал взволнованный Парис.

– Прибыл Марк Валерий Цепион, мой господин. Он мрачнее колесницы Плутона! – объявил управляющий, озабоченный тем, какие разговоры может вызвать у соседей это беспрестанное хождение туда-сюда стражей порядка и военных.

– Сейчас же приму его.

«Валерий решил объясниться, – подумал Аврелий с облегчением. – Узнав причину его обиды, недоразумение можно будет уладить».

– Наконец-то! Теперь ты мне скажешь… – заговорил сенатор, увидев его в дверях, но Валерий грубо перебил его.

– Публий Аврелий Стаций, – произнёс он подчёркнуто официальным тоном, – я намерен подать на тебя в суд за убийство моего отца Квинта Валерия Цепиона, полководца Одиннадцатого легиона!

– Ты шутишь? – воскликнул потрясённый Аврелий.

– Ничуть. Меня всегда смущала его скоропостижная кончина, но не было оснований предполагать, что это убийство. Моего отца чтили солдаты, и я думал, что никто не мог желать его смерти. Потом Реций, центурион, о котором я тебе говорил, открыл мне глаза, сообщив о случае, который всё объясняет. Если ты забыл, то напомню тебе о нём, Аврелий!

Вместо ответа патриций протянул гостю чашу с вином, которую тот с презрением отклонил.

– Лагерь Одиннадцатого легиона окружили варвары, и почти весь он был уничтожен. И только несколько сот воинов удерживали небольшое укрепление в ожидании подмоги, которая" всё запаздывала. Однако посланник от Тиберия Цезаря пробился в их расположение. Как ему удалось? Ведь это было практически невозможно – следовало пройти через позиции германцев, не попав при этом в плен. И всё же молодой военный трибун Публий Аврелий Стаций сумел сделать это, – уточнил Валерий, злобно посмотрев на сенатора, как бы давая понять, что за этим героическим поступком наверняка скрывается что-то подозрительное.

Аврелий прикрыл веки и вспомнил, как пробирался по лесной чаще, веда по расщелинам лошадь с завязанными глазами, каждое мгновение ожидая свист вражеского копья, которое могло положить конец его странствию.

– Квинт Цепион сразу же принял трибуна, и этот разговор слышали также его жена Вера Клавдаана и два центуриона – Реций и Азеллий. Прочитав приказ Сената сопротивляться любой ценой, полководец вскипел гневом.

– Да, теперь я вспоминаю Реция, – в растерянности проговорил Аврелий. – Это был центурион, который призывал отступить!

– Отступление не состоялось. В ту ночь мой отец погиб. Его убила стрела, которая влетела к нему прямо в палатку, где он спал, – сказал Валерий.

– Так в чём же дело? Об этом говорил тебе и я, когда вернулся в Рим! – воскликнул патриций.

– Конечно, – ответил полководец, – ты умолчал только об одном – о том, что мой отец был подло убит!

– Неужели ты действительно допускаешь, будто я имею к этому какое-то отношение!

– Подожди, Публий Аврелий, должен сообщить тебе одну, ещё более интересную подробность! – прорычал Валерий. – Прошло два дня после смерти моего отца, и тело его положили со всеми почестями на погребальный костёр. Его вдова Вера Клавдиана уединилась в своей палатке, показавшись оттуда только в день похорон, но однажды…

Сенатор почувствовал, как бледнеет.

– Однажды ночью Реций, возвращаясь с дежурства и проходя мимо ставки командования, заметил в темноте вдову Цепиона – она тайком выскользнула из своей палатки и нырнула в палатку трибуна, – на одном дыхании произнёс Валерий. – Рецию это показалось довольно подозрительным, он подошёл ближе и потому услышал, что там происходило.

Взбешённый полководец шагнул вперёд и, схватив Аврелия за тунику, привлёк к себе, словно хотел приподнять его над полом.

– Моя мать и молодой Публий Аврелий Стаций кувыркались в походной койке, как похотливые животные, в то время как труп моего отца только что сожгли на погребальном костре! – закончил мертвенно-бледный Валерий. – Представляю как, должно быть, наслаждалась благородная Вера Клавдиана, кристально честная матрона, унивира[37]37
  Univira (лат.) – женщина, лишь однажды выходившая замуж, что в императорскую эпоху почти не случалось.


[Закрыть], наследница консулов и цензоров, принимая ласки юноши того же возраста, что и её сын! Прекрасная пара, вы двое… Но прежде чем хорошо провести время, вы убили моего отца!

Аврелий не опустил взгляда.

– Я не убивал его, даю тебе слово римского гражданина, – спокойно произнёс он.

Валерий впился в него глазами:

– Двадцать лет ты притворялся моим другом, пользовался моим полным доверием!

– Я был тебе другом и остаюсь им сегодня. Как ты можешь думать, будто я способен на такое подлое преступление?

– После того что мне рассказал Реций, я верю, что ты способен на всё что угодно!

– Я докажу, что ты ошибаешься. Дай только время, и я найду доказательства моей невиновности, а иначе покроешь позором не только моё имя, но и память своей матери.

– Как ты смеешь делать вид, будто заботишься о её памяти! Мало того что ты соблазнил её, так ещё и позволил ей погибнуть, чтобы потом, когда заговорит совесть, она не смогла рассказать, что произошло. Ты был осторожен, не спорю: даже проститутки порой испытывают угрызения совести!

Пощёчину Валерий получил внезапно и неожиданно.

– Я не позволю тебе так говорить о женщине, которая отдала жизнь за Рим! – заявил сенатор, охваченный гневом.

Бывший друг презрительно ухмыльнулся:

– Как отважно ты бьёшь меня у себя дома среди десятков слуг, готовых защитить тебя! Но подожди, встретимся наедине, и ты заплатишь мне за это оскорбление!

– Хорошо, заплачу! – в отчаянии вскричал патриций. – Можешь подать в суд и добиться моего осуждения или просто дождись, когда вывду из паланкина безоружным…

– Прекрати этот глупый разговор! В нашем городе действительно совсем нетрудно свести счёты. Достаточно притаиться в темноте и нанести удар, а ещё проще заплатить наёмному убийце. Но я хочу видеть, как тебя потащат по улицам, словно жалкого изгоя, хочу подобрать твою голову, когда она скатится с плахи.

– Ты заблуждаешься, Валерий. Дай мне месяц, и я сниму обвинение. Ты ждал двадцать лет, так потерпи ещё немного!

– Хорошо. Месяц, и ни днём больше! На июльских календах подам заявление в суд! – согласился он и направился к двери.

Обхватив голову руками, Аврелий опустился на стул, и тут как наяву перед его глазами предстало то, что случилось двадцать лет назад.

Военный трибун Публий Аврелий Стаций стоял у палатки полководца в глубочайшем унынии. Преодолев тысячи миль, миновав вражеские засады, подвергаясь множеству опасностей в мрачных и глухих лесах, он с горечью обнаружил на заставе не Одиннадцатый легион, а лишь его жалкие остатки – всего четыре сотни солдат; остальные погибли от голода и вражеских атак.

Представ перед полководцем, он по-воински приветствовал его, ударив себя кулаком в грудь, протянул пакет от Сената и встал навытяжку в ожидании ответа.

– Это нелепо! – воскликнул Квинт Валерий Цепион, вне себя от гнева. – Подкрепление запаздывает, но мне всё равно приказано удерживать позицию. Но мои люди измотаны и не могут больше сопротивляться!

Центурионы Реций и Азеллий мрачно кивнули, соглашаясь с командиром. Выругавшись сквозь зубы, Цепион швырнул на стол папирусный свиток.

– Прости мою вспышку, трибун. Ты, наверное, устал, садись и выпей что-нибудь с нами, – дружелюбно предложил он.

Аврелий без сил рухнул на скамью Вот тогда он и увидел её. Она бесшумно возникла в тёмной палатке с амфорой в руке, словно рабыня. Ни слова не сказав, налила вина всем четверым воинам.

От неё не пахло благовониями, на ней не было нарядной одежды, напротив, её можно было принять за служанку в тунике из грубой шерсти, с обмотками на ногах и узлом волос на затылке, но в глазах её пылала патрицианская гордость, не нуждавшаяся ни в каком внешнем подтверждении, и светилось сознание собственной значимости.

– Моя жена Вера Клавдиана… – представил её Цепион. – Она всегда следует за мной во всех военных походах.

– Моё место рядом с тобой, – коротко ответила она, повторив по сути брачную формулу старинных времён – ubi tu Gaius, ego Gaia – «где будешь ты, Гай, там буду и я, Гайя», которую по традиции произносила женщина, выходя замуж первый раз и клянясь быть верной мужу всю жизнь.

«В Риме теперь совсем другие времена, – подумал трибун, – и матрон, которые выходили бы замуж лишь однажды, давно уже нет. Каждая аристократка собирает коллекцию минимум из трёх или четырёх мужей, и плебейки вовсю стараются подражать им».

Что касается супружеской верности, если Аврелий когда-либо и верил в неё, то ему хватило нескольких месяцев брака с Фламинией, чтобы навсегда избавиться от этой иллюзии. Веру Клавдиану, однако, мало интересовало, что делали другие женщины.

– Вера по рождению принадлежит к роду Клавдия, притом что её отца усыновил Вер, – объяснил Цепион. – Мы поженились более двадцати лет тому назад, и у нас двое детей, оба родились в походных палатках. Сын служит в Галлии, но сейчас находится в Риме, а дочери девять лет, и она в безопасности, в деревне…

«Семейство Клавдия, – подумал Аврелий, – одно из самых древних и аристократических в Риме, то самое, к которому принадлежит и Тиберий Цезарь. Вот почему эта женщина выглядит так царственно даже в нищенских одеждах!»

Квинт Цепион словно прочитал его мысль о далёком и недосягаемом императоре.

– Тиберий, должно быть, был пьян, как обычно, когда писал это, – заявил Цепион, стукнув кулаком по посланию.

– Приказ утверждён Сенатом, – возразил Аврелий.

– А что, по-твоему, отцы-основатели утруждают себя чтением указов Цезаря, прежде чем подпишут их? Ты же отлично знаешь, что теперь погоду в империи делает Сейян[38]38
  Элий Сейян, префект претория, управлял Римом, когда император Тиберий удалился на Капри. Снедаемый амбициями, стал любовником Ливии, снохи императора и сестры Клавдия, убил её, чтобы стать наследником трона.


[Закрыть]. Этот старый дурак Тиберий отдал ему Рим на растерзание!

– И всё же префект претория… – заговорил было трибун.

– Это сукин сын и кровопийца, жаждущий власти. С тех пор, как умер Германик[39]39
  Германик – брат Клавдия, наследник трона и герой войны, необыкновенно любимый народом, скончался молодым, возможно, был отравлен Планциной по подстрекательству императора Тиберия и его матери Ливии.


[Закрыть], в Риме все идёт не так! – прозвучал жёсткий ответ полководца.

Аврелий опустил глаза, не в силах возразить. Он мало знал Элия Сейяна, чья звезда взошла всего несколько месяцев назад, но и то немногое, что ему было известно, позволяло думать, что у Цепиона имелись все основания так говорить. К тому же в городе ходили слухи, будто к смерти Германика, скончавшегося в расцвете сил и на вершине славы, приложили руку сам Тиберий и его мать Ливия…

– Даже и не подумаю повиноваться этому безумному приказу! – решительно воскликнул полководец. – Будем отступать небольшими отрядами к границе. Германцы не станут нам мешать, вот увидите.

– Но Двенадцатый легион вскоре прибудет, и если мы оставим позиции, то им негде будет закрепиться! – возразил трибун.

– Всё равно этот лагерь обречён! Если мы спешно не уйдём отсюда, нас просто перебьют!

– В таком случае я должен немедленно вернуться и предупредить об этом командира Двенадцатого легиона! – заявил Аврелий.

– Поедешь завтра. Тебе надо поспать хотя бы несколько часов, – сказал полководец.

Однако наутро Публий Аврелий не уехал. В ту ночь вражеская стрела, пущенная с нечеловеческой силой, пробила ткань палатки Цепиона и поразила его прямо в живот. Вскоре командир Одиннадцатого легиона умер.

Отдав должные почести праху полководца, четыре сотни измученных легионеров, повинуясь полученному приказу, остались на своём посту в ожидании подкрепления.

Каждый день они с опасением ожидали наступления варваров, каждый вечер удивлялись, что ещё живы.

Прошло два дня, а наступление так и не началось.

В ту ночь трибун вертелся на своей походной койке не в силах заснуть.

Неужели возможно, спрашивал он себя, так сильно желать женщину, убитую горем вдову, которая к тому же годится ему в матери?

И всё же с того вечера, когда увидел Веру Клав-диану, он не переставал мечтать о ней, представляя её тело, скрытое под грубой шерстяной одеждой, и просто не мог поверить, что после двух лет бурного брака с Фламинией он ещё в состоянии испытывать подобную страсть…

Он должен запретить себе поддаваться влечению. Если выживет и вернётся в Рим, то займётся изучением философии, научится держать под контролем свои инстинкты и чувства, заложником которых нередко становился, – страдание, гнев, страх, желание…

Пока же Рим был далеко, и ему не удавалось выбросить из головы Веру Клавдиану. Он представлял её настолько ярко и думал о ней так напряжённо, что ему казалось, будто видит её воочию… Нет, это не снится ему, понял он, протирая глаза, она действительно здесь, в его палатке!

Аврелий протянул руки, и она опустилась к нему на походную кровать.

X
ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ИЮНЬСКИХ HOH

На другой день Публий Аврелий Стаций позвал Кастора в библиотеку.

– У нас беда… – начал он.

– Всё знаю, мой господин, я стоял за дверью, – сразу же прервал его секретарь, и сенатор впервые не стал упрекать его за дурную манеру подслушивать. – Только этого теперь недоставало. Мало нам было опасаться наёмного убийцы, так теперь впереди ещё и судебный процесс!

– Я думал, эта история уже давно похоронена, Кастор. Как я мог ожидать, что Валерий спустя двадцать лет предъявит мне такое нелепое обвинение?

– Выходит, ты уже тогда взращивал в себе этот порок – бегать за жёнами знатных римлян, не довольствуясь жёнами бедняков, как поступают разумные люди. Впрочем, не могу себе представить, чтобы аристократ Публий Аврелий Стаций стал сохнуть из-за кого-то, кроме как супруги консула или знаменитого военачальника! Конечно, ты, должно быть, крепко влюбился в эту Веру, если ещё и сегодня вспыхиваешь при одном только упоминании её имени.

– Кончай, Кастор, это не смешно!

Но александриец уже разошёлся.

– Теперь, наконец, понятно негодование Валерия. Он уверен, что если ты виновен в такой гнусности, как соблазнение его матери, то наверняка и убил его отца.

– Но почему? – удивился патриций.

– В Риме женщины из правящего класса – дорогой товар. Они слишком важны для заключения политических союзов, чтобы вдовы долго оставались одни. Сыновья к этому привыкли и не ропщут. Ведь матрона, которая однажды вышла замуж и осталась верна супругу даже после его смерти, сегодня совершенно бесполезна как для семьи, так и для государства. Поэтому её и побуждают снова вступить в брак.

– Ещё два века тому назад знаменитая Корнел-лия, мать Гракхов[40]40
  Братья Гракхи – устоявшееся именование двух известных древнеримских политических деятелей, народных трибунов и реформаторов II века до н. э. – Тиберия и Гая.


[Закрыть], удивила весь мир, отказавшись выйти замуж за царя Египта…

– Сравнение неудачное, мой господин. Насколько мне известно, Корнеллию никогда не заставали в постели с молодым воином, столь же юным, как её сын, – безжалостно перебил его Кастор.

– Думаешь, Валерий так ненавидит меня, что готов всадить кинжал в спину?

– Возможно, хозяин. От римлянина всего можно ожидать. Одно я никак не возьму в толк. В тот день, когда тебя пытались убить, он ведь ещё был твоим другом и даже сватал за тебя свою сестру…

– Да, – согласился Аврелий. – Его отношение ко мне изменилось только после встречи с Рецием.

– А теперь он определённо намерен расправиться с тобой самым законным способом, отправив к палачу по решению суда.

– Я не допущу этого, Кастор.

– И как же ты думаешь помешать ему? – недоверчиво поинтересовался слуга.

– Прочешем весь город и найдём всех выживших воинов из Одиннадцатого легиона в надежде, что кто-то помнит, как умер Квинт Валерий. Нас было всего человек пятнадцать. Правда, многие уже оставили военную службу и получили в награду земельные наделы в колониях.

– Это значит, они могут находиться в Британии, Иберии, на Понте Эвксинском[41]41
  Древнее название Чёрного моря.


[Закрыть], если, конечно, не отправились в какой-нибудь далёкий мавританский оазис, – с иронией заметил грек. – Что и говорить, нетрудно, конечно, найти их спустя двадцать лет, даже не зная имён!

– Двоих мы всё-таки знаем, это центурионы Реций и Азеллий. Можешь отправиться к ним.

– Великолепно! Прихожу я, значит, на Форум, останавливаю прохожего и спрашиваю, не знают ли он кого-нибудь, кто воевал в Германии два десятка лет назад!

– Некоторые ветераны и сегодня там ещё служат. Если использовать почтовых голубей, чтобы отправить письма в дальние гарнизоны». – продолжал Аврелий, не слушая секретаря.

– Двадцать восемь легионов разбросаны по всему известному миру, а у тебя всего месяц, – рассудил потерявший терпение вольноотпущенник. – Скажи мне, где ты думаешь найти голубей, которые знают туда дорогу? И даже если бы тебе удалось разослать их, эти птицы успеют завести птенцов, прежде чем доставят тебе ответ.

– Как высокий магистрат я имею право пользоваться императорской почтой.

– Разумеется! Конные курьеры передвигаются достаточно быстро. Всего за пару месяцев доедут туда и вернутся. И после этого тебе не останется ничего другого, как созвать своих свидетелей со всех концов земли!

– А если использовать систему зеркал, что установлены на горных вершинах? С их помощью срочные военные донесения доходят за несколько дней…

– Гениально! Теперь остаётся лишь попросить Клавдия Цезаря предоставить эту почту для твоей личной переписки. С другой стороны, не понимаю, зачем тебе друг-император, если нельзя попросить его о небольшом одолжении? – рассмеялся александриец.

– Может быть, если нестись галопом… – рискнул предположить Аврелий, теряя надежду.

– Не смотри на меня, мой господин! Я никуда не поеду! – решительно возразил секретарь.

– Я придумал! Агенор! – вскочил сенатор в сильнейшем возбуждении.

– Это ещё кто такой? Ты никогда не упоминал этого имени…

– Он из какого-то племени, которое воевало с нами в Германии. На самом деле его зовут Хавн, Хаген или что-то в этом роде, какое-то непроизносимое имя, которое я сразу же поменял. После сражения я обнаружил его в дупле дерева, где тот прятался, спасаясь от рукопашной схватки. Он сразу сдался и упросил меня взять к себе рабом, потому что если окажется в руках соплеменников, то его ждёт самый печальный конец. Возвращаясь в Рим, я оставил его в одном из моих имений недалеко от Вероны. Его легко найти с помощью голубиной почты.

– Зачем он тебе?

– Он может знать что-нибудь о лучнике, который пробил стрелой палатку Валерия Цепиона. Если он ещё там, поедешь за ним и привезёшь его сюда.

– Наверное, его уже нет в живых, – понадеялся Кастор.

Сумасшедшая гонка в Цизальпийскую Галлию верхом, в летнюю жару, – это последнее, о чём мог мечтать утончённый секретарь-грек со своей изнеженной задницей и чувствительным к тряске желудком.

– Глупости! Агенор, хоть и тощий, был сильным как бык!

– Варвары часто болеют… – возразил александриец, надеясь, что от германца не осталось и следа.

– А ты пока всё же поищи Реция и Азел-лия, притворись ветераном, покинувшим службу из-за тяжёлого ранения. Ну, давай, Кастор, не делай такую печальную физиономию, ты же у нас мастер перевоплощения!

– Сколько? – как бы между делом спросил вольноотпущенник. В обычных условиях он не отказал бы себе в удовольствии как следует поторговаться, постепенно подводя хозяина к нужной цифре, но на этот раз ситуация оказалась слишком серьёзной, чтобы вести долгие переговоры.

– Будет зависеть от результатов… Вот тебе аванс два серебряных денария, – согласился сенатор, открывая кошелёк.

– Постараюсь сделать всё как можно лучше… Ах да, чуть не забыл… Тут тебе послание пришло, – сказал Кастор, протягивая хозяину свиток. – Прочти внимательно. Это от твоей невесты или будущей вдовы, если предпочитаешь.

Восковая печать выгладела нетронутой, и всё же патриций не удивился. Он уже давно понял, что не бывает такого послания, как бы хорошо оно ни было запечатано, которое устояло бы перед ловкостью вольноотпущенника.

– Гайя Валерия просит тебя о встрече. Уверен, она хочет подставить тебя! – и в самом деле сообщил Кастор.

– Когда ты перестанешь, наконец, вскрывать мои письма, нечестивец! – вскипел рассерженный Аврелий.

– Письмо доставила Цирия, а я только сложил два и два, – нагло солгал грек.

– Ладно, на этот раз притворюсь, будто поверил тебе.

– Есть смысл поверить, мой господин, ещё и потому, что Цирия имеет зуб на свою хозяйку и рассказывает о ней такое… Похоже, ты не первый богач, за кого добродетельная матрона пытается выйти замуж, – и он в подробностях изложил патрицию признания служанки.

– Ничего не скажешь – ты хорошо поработал, – согласился Аврелий, когда Кастор закончил свой рассказ. – Позови-ка мне теперь Париса!

– Сию же минуту, мой господин, – ответил грек и добавил: – Между нами говоря, уж мне-то мог бы признаться… Это ты убрал с дороги старика, чтобы легче было предаваться разврату с его женой?

– Кастор, я дал честное слово римского гражданина! – возмутился патриций.

Грек, ни во что не ставивший никакие клятвы, только покачал головой.

– Вот и я, мой господин, – предстал перед Аврелием управляющий.

– Послушай, Парис, мне нужен точный отчёт о финансовом положении Валерия Цепиона и его сестры.

– Следует передать эти сведения секретарю, как и в случае с Антонием Феликсом? – поинтересовался дотошный управляющий.

Тут патриций сообразил, что в прошлый раз хитрый Кастор присвоил себе вознаграждение за чужие труды и предпочёл сменить тему:

– Парис, а ты исполнил то поручение, которое я тебе дал?

– Ты имеешь в виду, передал ли я деньги той, той… – управляющий запнулся.

– Женщине, Парис, женщине… Если хочешь, куртизанке, гетере, жрице любви, шлюхе, гулящей уличной девке. Но ты, надеюсь, помнишь, что её зовут Глафира, – терпеливо объяснил патриций.

– О, мой господин, это было ужасно! Не поручай мне больше таких трудных заданий!

– Ты хочешь сказать, что она отказалась от денег? – удивился сенатор.

– О нет, она взяла их, и весьма охотно, но потом никак не отпускала меня! Так повисла на мне, что мы походили на анчоусов в масле в глиняном горшке… Не знаю, улавливаешь ли ты мою мысль…

– Улавливаю, улавливаю…

– И потом она вела себя как-то странно, словно ей трудно было держать свои руки в покое. Жаль, что у этой женщины, которая умеет так красиво говорить, подобный недостаток – все время трогать собеседника…

– Действительно щекотливая ситуация, Парис. Не хотел бы я оказаться на твоём месте, – вздохнул Аврелий. – Постараюсь больше не подвергать тебя такому суровому испытанию.

– Я просто не понимаю, почему многие уважаемые люди посещают этих женщин, мой господин! Уходя, я встретил самого консула!

Патриций навострил уши, заинтересовавшись. Значит, отношения продолжаются…

– А ведь у Метрония такая красивая и добродетельная жена! Что он там забыл, спросил я себя, у этой блудницы, рискуя подхватить какую-нибудь дурную болезнь? Кстати, мой господин, я хотел бы побывать у врачевателя Иппаркия, с твоего позволения. Мне не хотелось бы, чтобы после того, как эта Глафира без конца прикасалась ко мне…

– Конечно, сходи к Иппаркию! – разрешил Аврелий, чувствуя себя немного виноватым.

Оставшись один, сенатор улёгся на триклиний, охваченный самыми мрачными мыслями.

Как доказать свою невиновность спустя двадцать лет? Над ним повис дамоклов меч судебного процесса, не говоря уже об опасности встречи с таинственным убийцей, который покушался на его жизнь.

В этой ситуации есть только два выхода из положения: предаться философским размышлениям, глядя на бюст Эпикура, или принять горячую ванну.

После недолгих размышлений патриций выбрал второе.