Текст книги "Овация сенатору"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

XVI
ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО ИЮЛЬСКИХ КАЛЕНД

Несколько дней спустя Помпония возлежала на мягком триклинии, красуясь в новой тунике из черно-жёлтого муслина, что делало её похожей на толстого шмеля.

– Мой дорогой, в том, что я узнала, кое-что не сходится, – делилась она сомнениями с патрицием. – Помнишь, я на днях сказала, что хочу сама расспросить всех подруг, знавших Антония Феликса? – Аврелий сдержал улыбку, отметив про себя, что для матроны даже убийство – это прежде всего отличный повод покопаться в любовных делах окружающих. – Так вот ни одна из них не упомянула о любовной близости с ним. Самые красивые женщины Рима, понимаешь, самые привлекательные, самые беспринципные… Наш дорогой Феликс сопровождал их на пиры, в театры, в цирк, а потом желал им спокойной ночи на пороге! – удивлённо воскликнула Помпония.

– Дамы, о которых идёт речь, могли и солгать, защищая свою репутацию, – возразил сенатор.

– В каком мире ты живёшь, Аврелий? – удивилась матрона. – Сегодня, чтобы хоть что-то значить в Риме, женщина должна иметь как можно больше любовников. Ходят слухи, будто даже у верховной жрицы весталок есть грешки, которые надобно скрывать!

– И всё же Антоний Феликс заставил немало говорить о своих любовных победах…

– Знаешь поговорку – lingua factiosus, iners opera – ловок болтать, да делать не умеет… Короче, собака, которая лает, не кусается!

– Выходит, наш друг уделял внимание только Глафире и законной супруге, оставив её беременной…

– Ты забываешь Авзонию, жену Токула. Жаль, что нельзя заглянуть в Эреб и расспросить её! Однако жива её служанка, которую та забрала из дома Токула после развода. Надо бы разыскать её, и это уже твоя забота, Кастор!

Секретарь, который вошёл в этот момент с кратером превосходного вина, быстро прикинул: рабыня Авзонии, должно быть, совсем дряхлая, и ясно же, что одно дело общаться с юной, прелестной девушкой, и совсем другое – с мегерой, которая одной ногой уже в лодке Харона…

– Есть новости из дома куртизанки! – поспешил сообщить Кастор, желая отвлечь матрону от опасной темы. – Эбе, эфиопская служанка Глафиры, клянётся, что видела, как Антоний Феликс что-то передал хозяйке утром в день убийства…

– И что же это? – поторопил сенатор, затаив дыхание.

– Ну, ты ведь знаешь, как делаются дела: нельзя рассчитывать, что всё достанется бесплатно.

– Сколько она просит? – вздохнул патриций.

– Пятьдесят сестерциев.

– Девочка, которая в жизни своей не видела ничего, кроме нескольких ассов? Вот тебе пять, Кастор, и случится чудо, если она получит хотя бы два!

– Но, мой господин, на этот раз ты ошибаешься. Заставить Эбе заговорить – очень непростая задача! Она очень любит хозяйку и не хочет выдавать её секреты. Мне пришлось не только предложить ей половину ауреса, но и пообещать, что помогу сесть на одну из твоих трирем, которые отправляются в Египет.

– А это ещё зачем? – удивился Аврелий.

– Её продали в рабство ещё в младенчестве, и теперь она вбила себе в голову, что должна отправиться на родину и найти мать, которую никогда не знала.

– Бедная девочка, хочет отправиться туда одна, навстречу стольким опасностям… – сразу же заволновалась Помпония. – Я готова проводить её до Александрии, вот уже четыре года как не была там…

Сенатор вздрогнул при мысли, что могут натворить экстравагантная матрона и неопытная служанка на одном из его судов: бунт обеспечен, это уж точно, но нельзя исключить и кораблекрушения.

– Бесполезная затея, Помпония, – расстроил сенатор добрые намерения подруги. – Мать Эбе несомненно рабыня, а значит, может находиться как в Египте или Нубии, так и в Риме, Греции или любой другой части империи. Нет никакой возможности найти её.

– И то верно, – согласилась Помпония, огорчившись.

– Действуй, Кастор, – продолжал сенатор, преодолев неожиданное препятствие.

– Наверное, из-за тоски по матери Эбе всегда испытывала особую любовь к бездомным детёнышам животных. Как раз накануне гибели Антония она нашла на улице крохотного котёнка и принесла его домой, получив у Глафиры разрешение оставить его.

– Да, помню, видел у неё на плече, – сказал Аврелий.

– В то утро, когда она грела котёнку молоко, он куда-то убежал, заблудился и не вернулся. Эбе отправилась искать его и зашла в комнату гетеры, куда слугам вход строго запрещён. И как раз в этот момент туда вошли куртизанка и Феликс. Служанка, опасаясь наказания, спряталась за штору, оттуда и увидела, как твой друг положил что-то на кровать и попросил Глафиру сберечь.

– Сумку?

– Нет, не сумку, а что-то вроде деревянного футляра, похожего на тот, что носят аптекари.

– Золотая пчела и аптекарский футляр – какое странное сочетание… – в растерянности пробормотал Аврелий.

– Да Глафира и сама странная! Даже не представляю, как она находит клиентов. Страхолюдина, худая как гвоздь… – сказала Помпония, радуясь, что патриций не замедлил согласиться с нею. – Глаза каку ведьмы и вдобавок живёт на Эсквилин-ском холме, возле старого кладбища…

– Нехороший квартал, в последнее время там ещё и поджигатель орудует, – добавил Кастор, вмешавшись в разговор, что дало ему право налить себе вина.

– Говорят, сгоревшие дома никогда не восстановят, – сообщила всеведущая матрона. – И хотела бы я знать, а где будут жить эти несчастные, что остались без крыши над головой…

– Под мостами Тибра, моя госпожа, – не все купаются в золоте в самом богатом городе мира!

– Кстати, по поводу золота. Кто лучше ювелира объяснит мне, что представляет собой это украшение? Завтра отправлюсь к Токулу и покажу ему серёжку Зенобии, – решил сенатор.

Кастор и Помпония между тем были слишком заняты дегустацией убанского пятнадцатилетней выдержки, чтобы слушать его.

XVII
ЗА ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ДО ИЮЛЬСКИХ КАЛЕНД

На другой день сенатор Стаций поднялся рано, чтобы наверняка застать жаворонка Токула за работой.

Ювелир большую часть дня проводил в своих магазинах на викус Аргентариус и виа Сакра, но в тот день находился в одной из лавок, размещавшихся на первом этаже его домуса.

«Ещё несколько лет назад, – подумал патриций, – невозможно было даже представить, чтобы сенатор открыто занимался торговлей». Согласно цензу, уровень дохода, который позволял стать сенатором, должен был быть не только весьма высок, но и получен только от земельных владений.

Правило это до сих пор оставалось в силе, так что и Токулу пришлось распродать часть своих процветающих мастерских и вложить деньги в земельные угодья, чтобы получить право участвовать в заседаниях Сената. Но теперь уже многие отцы-основатели не считали зазорным заниматься торговлей, нередко через надёжных подставных лиц, что позволяло избегать конфликта интересов. Не секрет, что зачастую сенаторы добывали себе возможность хорошенько заработать с помощью разного рода законопроектов.

И все же новые сенаторы, как только поднимались на ступени курии, старались извлекать прибыль только от управления земельной собственностью и скорее умерли бы от стыда, чем встали за прилавок.

Но не таков был Токул, который, когда Публий Аврелий вошёл в лавку, как раз рассчитывался с посредником.

Патриций показал ювелиру подвеску, прося совета, и тот довольно долго вертел её в руках, прежде чем ответить.

– Это ценная вещь. Не столько из-за веса металла, сколько из-за необычайно тонкой работы, – сказал он, рассматривая золотую пчелу сквозь выпуклое стекло.

Аврелий решился высказать своё мнение:

– Мне кажется, это сделано не в Египте и не в Индии. Тельце пчелы украшено маленькими золотыми гранулами.

– Да, этот способ изобрели совсем недавно, – заметил ювелир, не вдаваясь в подробности.

– Некоторые, однако, считают, что он известен с древнейших времён, – возразил сенатор.

– Выдумки, – покачал головой Токул. – Так или иначе, это изделие из чистого литого золота.

– А что, разве бывает иначе? – удивился патриций, обнаруживая свою неосведомлённость в этом вопросе.

– Шутишь? Знаешь, сколько весили бы некоторые побрякушки, не будь в них примесей других металлов? Пойдём, покажу: мастерские напротив.

Они перешли дорогу и направились к большому зданию, второй этаж которого по периметру окружал узкий деревянный балкон. Многочисленные прохожие бросали на них уважительные взгляды, но почтительные поклоны отвешивали сначала ювелиру, а уж потом сенатору.

Токул, похоже, имел большой авторитет в этом квартале, где жил после смерти отца. Тут он открыл свою первую лавку, тут скреплял печаткой первые контракты и, несмотря на изрядно возросшее в последние годы состояние и политическое влияние, не считал нужным куда-то перебираться, довольствуясь тем, что по мере разрастания своего дела скупал соседние здания. Он не изменил и свои привычки: продолжал пользоваться бесплатными термами и бриться у одного и того же старого цирюльника, решительно отказываясь заводить собственного брадобрея.

– Хозяин… – поклонились рабочие, увидев его в дверях. Мастерская была огромной, над ней возвышались антресоли, где рабочие ночевали.

Большую часть помещения занимали многочисленные наковальни, на которых ремесленники изготовляли золотую фольгу, сплющивая молоточком золотые пластины. Далее фольгу складывали в несколько слоёв и сваривали, создавая нужную форму.

– Видишь ли, – объяснил Токул, – сварка делается из сплава золота, серебра и меди, у них точка плавления достаточно низкая, так что работа получается проще и дешевле. И в результате любое изделие выглядит как настоящее золото и доступно многим кошелькам… А вот здесь работает мой мастер по «золоту для питья», то есть посуде для сервировки стола. И нередко из его рук выходят настоящие шедевры. Мелос, – велел он подмастерью, убиравшему помещение, – покажи чашу, над которой сейчас работаешь! – И юноша тотчас поспешил показать гостю великолепную чашу, украшенную гроздьями и листьями винограда. – Всего будет изготовлено двадцать таких совершенно одинаковых чаш. В этот набор входят также два кубка, кратер и амфора, и для них ещё нужно придумать рисунок, – завершил рассказ хитрый торговец, глядя на Аврелия соколом, высматривающим с заоблачной высоты свою жертву.

– А что скажешь об изображении Бахуса и Ариадны? – спросил сенатор.

– Такое обошлось бы в целое состояние, да только где найти покупателя, – притворно ужаснулся Токул.

– Считай, что уже нашёл! – пообещал сенатор, не в силах удержаться от соблазна.

– Это большой расход, обдумай спокойно, – предупредил ювелир, походивший в этот момент на изголодавшуюся лисицу, которая слушает, глотая слюну, как квохчут куры в неохраняемом курятнике.

– Я могу позволить себе такой каприз. – решительно заявил Аврелий и подумал про себя: «Хотя не уверен, успею ли испить из этой чаши».

– Утоли моё любопытство, коллега, – заговорил Токул, проводя его в контору, чтобы подписать контракт. – Чем отличается вкус вина, выпитого из золотой чаши? Я не нахожу никакой разницы…

– Подай марсельскую бурду в красивой чаше, и все станут клясться, что пьют вино из знаменитой коллекции консула Опимия![51]51
  Год правления консула Опимия выдался невероятно удачным для виноделия, некоторые из вин этого года хранились как драгоценность ещё сто пятьдесят лет спустя.


[Закрыть] – рассмеялся патриций.

– Выходит, это всё равно что сказать – борода делает из человека философа[52]52
  В Древнем Риме бороду носили только философы.


[Закрыть] или латиклавия – сенатора?

– Вот именно: одежда о многом говорит, и ещё как! Известно ведь, что многие женщины предпочитают разряженного щёголя хорошему, но немолодому мужу, – продолжал Аврелий, намекая на неверную жену Токула.

Ювелир выпрямился и окинул собеседника неодобрительным взглядом, в котором читалось желание отказаться от сделки и послать непочтительного коллегу в Тартар.

Но торговец, живший в новоиспечённом сенаторе, взял верх.

– Бывает, конечно, – равнодушно произнёс он, развернув перед Аврелием контракт.

Патриций приложил к папирусу рубиновую печать, которую носил на указательном пальце. Сумма получилась головокружительная, но заказ того стоил, и сожалеть не приходилось. Чтобы попасть в Аид, хватит и мелкой монетки, которой расплачиваются за переправу с Хароном.

– Кстати, я не сказал тебе, что эту серёжку нашли на трупе твоего брата…

Ювелир поколебался немного, потом схватил украшение дрожащей рукой.

– Насколько она старинная? Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное? – продолжал Аврелий. – Я имею в виду, когда начинал карьеру, ещё во времена Сейяна и Агриппины.

– Я тогда много работал, и политика меня не интересовала, – коротко ответил Токул, но от Аврелия не укрылось беспокойство в его взгляде.

– Политика и золото отлично сочетаются друг с другом. Филипп Македонский, отец Александра Великого, считал, что крепость, куда может подняться ослик, нагруженный золотом, никогда не будет неприступной. Золотом оплачивают оружие, воинов, порой даже самих врагов. Золотом подкупают министров, низводят с тронов царей, оплачивают государственные перевороты…

– Auri sacra fames! Злата проклятая жажда![53]53
  Вергилий. Энеида, III, 49–57.


[Закрыть] – рассмеялся Токул. – Все стараются заполучить его, и все готовы заплатить за него кровью. Всего лишь металл, но он обеспечивает тебе любовь женщин, уважение друзей и даже кресло в Сенате! – воскликнул он, едва ли не со сладострастием перебирая несколько новехоньких монет. – Твой заказ будет готов очень скоро, Публий Аврелий, – пообещал он, завершая разговор.

– Ты не станешь возражать, если навещу Баль-бину, раз уж я тут? – спросил патриций и получил в ответ неохотное согласие.

Вскоре сенатор постучал в дверь к вдове.

Молодая женщина лежала в постели с натянутым до подбородка одеялом и стучала зубами, хотя в комнате было жарко и душно.

– У меня тяжело протекает беременность, – произнесла Бальбина, глядя на гостя измученным взглядом.

«Аона красива!» – подумал сенатор, рассматривая поблёкшее от усталости и недомогания лицо.

– Врачи и акушерки постоянно навещают меня, но лучше не становится.

– Ты кажешься мне очень одинокой.

– Я потеряла мужа, – подтвердила Бальбина, будто эти слова могли всё объяснить.

Ты молода, можешь снова выйти замуж, – заметил Аврелий, сомневаясь, однако, что властный Токул позволит ей когда-нибудь это сделать.

– Кажется, этот ребёнок не хочет рождаться, теперь, когда его отец мёртв, – пошептала она.

– Не говори так, ты поправишься! – попытался успокоить её патриций, но в душе опасался худшего. Многие, очень многие молодые женщины в Риме умирали при родах.

– Как будет угодно богам, – ответила Бальбина и, опустив голову на подушку, закрыла глаза.

Сенатор молча отступил к выходу. У порога он взглянул на мраморную полку, где стояли статуэтки, – бронзовый бюстик Юноны Лицины, покровительницы рожениц, голубая керамическая фигурка Изиды, и на почётном месте высилась обетная статуэтка женщины с обнажённой грудью, в длинной пышной юбке и со змеями, обвивающими руки…

Аврелий с любопытством приподнял фигурку. Она была из литого золота.

XVIII
ЗА ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО ИЮЛЬСКИХ КАЛЕНД

На следующее утро Аврелия разбудил секретарь, пребывавший в превосходном настроении.

– Вчера Валерий навестил Глафиру. Наш отважный воин недолго пробыл у неё, потому что в тот же день куртизанка принимала ещё и консула, – сказал он, подавая господину таз с тёплой водой.

– Прямо-таки многоместная кровать у этой куртизанки! – заметил патриций, пока рабыни подавали ему свежее бельё – набедренную повязку и тунику.

– Мой господин, – подошёл и с почтением приветствовал его управляющий.

– Хорошо выглядишь, мой добрый Парис! – воскликнул Аврелий.

Управляющий и в самом деле с некоторых пор сделался не таким унылым и даже пополнел немного, решив, очевидно, положить конец своему голоданию.

– Тут к тебе пришла… – объявил он и умолк, потому что в перистиле уже звучал звонкий голос Помпонии:

– Я очень тороплюсь, Аврелий, у меня встреча с Домитиллой, но сначала ты должен непременно объяснить мне, что сотворил с Валерией! Она выходит из себя, как только слышит твоё имя!

– Мы спокойно обменялись мнениями о браке, – объяснил сенатор. – Это касалось только нас, и она обнаружила, что я отнюдь не мечтаю связать себя священными узами.

– Ох, бедняжка, наверное, она влюблена в тебя! – посочувствовала, успокоившись, матрона.

Она, хоть и гордилась любовными успехами друга, всегда с большой неприязнью относилась к любой женщине, к которой он проявлял интерес.

– Не уверен, что эта дама так уж неравнодушна к хозяину, но она, несомненно, весьма интересуется его латифундиями, банковскими счетами и одиннадцатью виллами, которыми он владеет на полуострове, – язвительно заметил Кастор.

– В общем-то, при всей своей красоте Валерия не имеет большого успеха у мужчин, – рассудила Помпония с явным удовлетворением. – Тот же Антоний…

– А что, у них были отношения? – спросил патриций, заинтересовавшись.

– Ох, ну как сказать… Валерия была тогда женой Эренния, а она из тех немногих, кто с супружеской верностью не шутит. Во время пребывания Феликса на Крите между ними возник один из тех странных союзов, что порой сближает порочных мужчин и старомодных женщин, которые очень строги к себе подобным, но чрезвычайно снисходительны к представителям другого пола. Потом, уже в Риме, они снова встретились и много общались, до праздника, устроенного консулом… Кстати, о Метронии говорят, будто в его доме начались супружеские размолвки!

– В самом деле? – притворился удивлённым Аврелий, вздрогнув при мысли, что до Помпонии дошло известие о его отношениях с Кореллией.

– Слуги слышали, как он оскорблял жену, и, похоже, к этому имеет какое-то отношение Валерий Цепион…

Патриций невольно испытал сильное разочарование. Выходит, это правда, что бросила ему в лицо Валерия в магазине Сосиев… Кто знает, может, бравый полководец тоже был настолько великодушен, что отошёл в сторону, лишь бы доставить удовольствие Метронию.

Спустя два часа, во всех подробностях доложив Аврелию, как и с кем провела ночь императрица Мессалина, Помпония распрощалась и отправилась на встречу с Домитиллой.

– Кореллия, Валерия и Глафира – коварные и очаровательные женщины – все трое втянуты в это дело… – сказал Аврелий секретарю.

– Не хотелось бы отвлекать тебя от приятных мыслей, но всё же напомню, что над тобой нависла серьёзная опасность. Уноси немедленно ноги, несмотря на следствие, на Сенат и всё прочее, – посоветовал Кастор, для которого бегство всегда казалось наилучшим выходом из любой ситуации. – Марк Валерий появится здесь на днях, а ты можешь ответить ему только этой нелепой выдумкой смешного варвара.

– Ошибаешься, – возразил патриций. – У меня есть кое-что получше. То, о чем волей-неволей должен помнить каждый воин, – честь римского гражданина!

– В отхожее место он отправит эту твою честь! – взорвался разъярённый Кастор. – И потом, мой господин, не говори, что я не предупреждал тебя!

Как ни старался Публий Аврелий, будучи истинным эпикурейцем, сохранять невозмутимость, все же он немало беспокоился, настолько, что даже потерял сон. И в самом деле, он вдруг проснулся среди ночи – во сне ему привиделось лицо Веры Клавдианы – или той, что так похожа на неё, дочери? – смотревшее на него с немым укором.

«Если бы я остался с ней в Германии, – размышлял он, беспокойно ворочаясь в кровати, – если бы не стал слушать её…» Но сколько ни твердил, что ему не в чем себя упрекнуть, факт оставался фактом: Вера умерла, а он вернулся домой живым.

Обливаясь потом, Аврелий поднялся с постели, намереваясь утолить жажду, и взял последний кувшин цервезии Агенора, который некоторое время назад подняли из погреба, где тот охлаждался возле двух блоков почти растаявшего льда. Едва глотнув, он с недовольством отодвинул чашу – тёплая цервезия походила на мочу, которую собирали красильщики, а в его подземном леднике не нашлось больше ни капли.

Слишком разгорячённый, чтобы снова уснуть, в поисках прохлады сенатор вышел в перистиль. Но легче не стало – в саду не было ни малейшего ветерка. Казалось, всё вокруг пропитано духотой. Может, в огороде, что на северной стороне, будет посвежее, подумал он и направился туда.

Во дворе ни души. На земле лежали тени инжи-рового дерева и старых самшитов, безжалостно обрезанных садовником-фантазёром Скаполой, которого он без всякого сожаления отдал Помпонии.

Внезапно сенатор заметил дрожащий огонёк – свет масляной лампы или свечи. Кто же не спит в такой час? В огород выходили только склады и каморка Зенобии… Там-то и виднелся огонёк, оттуда доносились шёпот и приглушенный смех. Выходит, у Зенобии есть любовник, причём настолько осторожный, что навещает её только ночью. Но к чему такая секретность? Обычно его рабы действовали увереннее…

Не в силах сдержать любопытство, патриций совершенно неприличным и мало отвечающим его хозяйскому достоинству образом затаился и стал прислушиваться, оправдывая себя тем, что как патерфамилиас[54]54
  Paterfamilias (лат.) – старший мужчина, которому должны повиноваться все остальные члены семьи независимо от возраста, а также вольноотпущенники и рабы.


[Закрыть] он должен знать о своих слугах всё. Так кто же этот ночной гость Зенобии? Ортензий, Самсон или пожилой и вечно сонный Фабеллий?

И тут мужчина произнёс несколько слов, услышав которые Аврелий едва не пошатнулся. Оторопев от неожиданности, он поспешил спрятаться в тени, опасаясь обнаружить себя больше, чем сам тайный любовник.

И все же, только когда собственным глазами увидел тонкий профиль управляющего, выглядывающего из-за двери, он поверил в это историческое событие: знаменитое, стойкое, неприступное целомудрие Париса, на которое тщетно посягали легионы девушек, было, наконец, сломлено!

Там, где потерпела поражение даже Цинтия, самая знаменитая римская куртизанка, стремительную победу одержала скромная, немолодая эпирота с чересчур пышными формами, простыми манерами и со смешным узлом на голове!

Патриций затаился – ведь управляющий умер бы от смущения, если бы его застали с поличным! Теперь самое главное, чтобы ни в коем случае про его любовную связь не прознал этот неугомонный насмешник Кастор!

По счастью, именно он, сенатор, обнаружил эту интригу, и как человек скромный и деликатный, конечно же, никому ничего не скажет. И всё же, несмотря на наилучшие намерения, эта совершенно неожиданная новость оказалась для него настолько забавной, что он, с трудом сдерживая смех, поспешил вернуться к себе в комнату, покидая двор, слово вор, застигнутый в чужом яблоневом саду.

И только плотно закрыв за собой дверь, расхохотался в своё удовольствие, вспоминая пикантный эпизод, а добравшись до постели, тут же уснул, да так крепко, что его больше не беспокоили ни тени прошлого, ни угрозы будущего.