Текст книги "Овация сенатору"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Овация сенатору: [роман]
Данила Комастри Монтанари

Что касается смерти, то все мы живём в неукреплённом городе.

Эпикур

Danila Comastri Montanan

SPES, ULTIMA DEA

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В ТЕВТОНСКОМ ЛЕСУ:

КВИНТ ВАЛЕРИЙ ЦЕПИОН, полководец XI легиона

ВЕРА КЛАВДИАНА, его жена

АЗЕЛЛИЙ и РЕЦИЙ, центурионы

В РИМЕ, ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ:

ПУБЛИЙ АВРЕЛИЙ СТАЦИЙ, римский сенатор

КАСТОР и ПАРИС, вольноотпущенники Публия Аврелия

СЕРВИЛИЙ и его жена ПОМПОНИЯ, друзья Публия Аврелия

ПАУЛ МЕТРОНИЙ, консул

КОРЕЛЛИЯ, жена Метрония

АНТОНИЙ ФЕЛИКС, патриций, потомок полководца Марка Антония

АНТОНИЙ ТОКУЛ, плебей, сводный брат Антония Феликса

БАЛЬБИНА, жена Антония Феликса

МАРК ВАЛЕРИЙ ЦЕПИОН, полководец Восточных легионов

ГАЙЯ ВАЛЕРИЯ, сестра Марка Валерия

ЦИРИЯ, рабыня Гайи Валерии

НУМИДИЯ, верховная жрица храма Весты

ЛИНИЙ ОСТИЛЛИЙ, старейшина Сената

ГЛАФИРА, куртизанка

ЭБЕ, служанка Глафиры

МУММИЙ, пожарный

ЛЕОНЦИЙ, префект ночной стражи

ЗЕНОБИЯ и АСТЕРИЯ, цветочницы

АГЕНОР, германский пленный

ПИКА, старая служанка

ЛАМА, сутенёр

ФАМУЛЛ, погорелец по прозвищу ЗУБ

Кузнец по прозвищу ЗВЕРЬ

МЕЛОС, подмастерье ювелира

ДОМ АВРЕЛИЯ

ПРОЛОГ
ТЕВТОНСКИЙ ЛЕС,
779 ГОД АВ URBE CONDITA[1]1
  От основания Города (лат.), то есть Рима. Официальная дата его основания – 21 апреля 753 года до н. э. – Здесь и далее примеч. перев.


[Закрыть]
(26 ГОД НОВОЙ ЭРЫ)

Натянув поводья на полном скаку, трибун остановил коня и окинул взглядом долину. На границе лагеря выстроились остатки Одиннадцатого легиона. Все леса вокруг кишели варварами. Внезапно тишину взорвал воинственный клич, и первая волна германских воинов бросилась на неприятеля.

Из строя легионеров вышел полководец в серебристых доспехах, на которых играли лучи бледного северного солнца. Он выхватил меч из ножен, его тонкая рука взметнулась над головой, призывая воинов к бою, и через секунду вокруг вскипел адский круговорот мечей и копий.

Не трогаясь с места, трибун следил за военачальником в серебристых доспехах, чей высокий красный плюмаж на шлеме мелькал в самой гуще сражения.

В какой-то момент плюмаж исчез из виду, и трибун ударил пятками коня, готовый ринуться в бой.

Но, проехав немного, вновь натянул поводья и сдержал свой порыв.

Лишь после того как варвары были отброшены в лес, рука его потянулась к рукояти меча, и он с изумлением услышал собственный голос, отдающий приказы:

– Построить фаланги! Центурионы, сомкнуть ряды! Кавалерия, за мной!

Человек двадцать всадников последовали за ним, а несколько сотен пехотинцев изготовились к атаке.

– Храбрые воины Квинта Валерия Цепиона! – призвал трибун, и легионеры ответили ему ударом оружия о щиты. Тогда он поднял меч и галопом пустился к тому месту, где в последний раз видел воина в серебристых доспехах.

Трибун долго бродил между мёртвыми и умирающими, вдыхая отвратительный запах крови, переворачивая то одно, то другое тело.

– Спес, богиня надежды, будь милостива! – взмолился он.

Наконец, среди груды тел светловолосых варваров, распростертых на земле, показался красный плюмаж. Трибун осторожно приподнял голову воина и голыми руками разорвал ремень шлема. Хотя глаза лежащего были закрыты, лицо его казалось удивительно спокойным.

– О чудо, – обрадовался трибун, – боги смилостивились!

Опустившись на колени, он осторожно развязал кожаные ремни, освободил бойца из плена лат и лишь тогда заметил рукоять меча, торчащую из вспоротого живота.

Взгляд трибуна потемнел. Он глубоко вздохнул, провёл рукой по лбу, не чувствуя боли от собственных ран. Затем поднял бездыханное тело на руки, покачнулся и направился к легионерам, стараясь не показать своё отчаяние. Ветераны, крепкие и умудрённые опытом бойцы, не простят подобную слабость мужчине, которому уже двадцать три года, подумал он, заметив, однако, что и у них глаза полны слез.

Подойдя к месту, где несколько дней тому назад предали огню тело полководца Квинта Валерия Цепиона, трибун опустил на кострище тело его жены.

Он не смог удержаться и ласково коснулся щеки бездыханной женщины, а затем обернулся к легионерам.

– Мы удержали позицию, мрачно произнёс трибун. – И выполнили приказ Рима.

I
РИМ, 779 ГОД AB URBE CONDITA (46 ГОД НОВОЙ ЭРЫ, ЛЕТО)
ЗА ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО ИЮНЬСКИХ КАЛЕНД

По случаю званого ужина просторный домус нового консула приобрёл особенно роскошный и праздничный вид. Правда, Паул Метроний будет занимать престижную должность лишь несколько месяцев, а не год, как предписывал закон, поскольку императору Клавдию приходилось считаться с огромным числом желающих стать консулами.

Несмотря на краткий срок полномочий, консулу оказывались все положенные по традиции почести, и церемонию вступления в должность отмечали с невероятной торжественностью.

В атриуме домуса Метрония уже установили дикторские фасции: пучки берёзовых и вязовых прутьев с воткнутыми в них топориками – древний символ власти, которая на самом деле принадлежала теперь не консулам, а очередному божественному Цезарю.

– Публий Аврелий Стаций, римский сенатор! – громогласно объявил раб, и Аврелий в парадном сенаторском одеянии – тоге и тунике украшенных латиклавией, и чёрных сапогах с лунулами из слоновой кости – вошёл в домус, где намечался званый ужин.

Тотчас от группы гостей отделилась и направилась ему навстречу элегантная матрона, при каждом шаге которой кокетливо колыхалась замысловатая причёска из рыжих волос.

«Молода и весьма привлекательна», – оценил сенатор, любуясь её изящными движениями, лукавым взглядом, удивительно тонким и красивым лицом и умело подкрашенными губами.

– Аве, Публий Аврелий! Меня зовут Кореллия, я – жена консула. Много слышала о тебе и давно хотела познакомиться.

– Боги, это же огромная ответственность – нельзя разочаровать первую госпожу Рима! – пошутил патриций, надеясь, что никто не передаст его слова императрице Мессалине, истинной владычице Города, которую они, конечно, оскорбили бы.

– По правде говоря, то, о чём шепчутся по твоему поводу, порядочная женщина никогда не решится повторить вслух… – кокетливо шепнула ему матрона.

Тогда тем более я должен оправдать твои ожидания, благородная Кореллия! – с бесстыжей улыбкой заявил патриций.

– Наглец! – шутливо бросила она и с довольным смешком ускользнула в вестибюль встречать других гостей.

Публий Аврелий забавлялся, наблюдая, как она любезничает со всеми без исключения и особенно с теми, кто мог оказаться полезным для карьеры её мужа. Так, пожилой Лентуллий, старый сенатор от самой консервативной партии, был награждён ласковым прикосновением, а эдилу Постуму, который пользовался куда меньшей властью и влиянием, пришлось довольствоваться очаровательной улыбкой.

Для каждого из гостей у неё был наготове выразительный взмах ресниц, тонкий комплимент и многообещающий взгляд, от которого тот чувствовал себя единственным достойным мужчиной на сто миль вокруг.

Патриций с восхищением любовался молодой женщиной. Между ним и обольстительной супругой консула мгновенно вспыхнуло взаимное влечение, которым он задумал непременно воспользоваться, тем более что временное отсутствие зоркой подруги Помпонии открывало перед ним неограниченные возможности волочиться за дамами.

– Публий Аврелий Стаций, наконец-то я нашёл тебя! Есть одно дело, в котором только ты можешь мне помочь! – услышал он вдруг.

Человек, который потянул его за тогу, – высокого роста, стройный, с необыкновенно правильными чертами лица и завитой чёлкой, обладал к тому же светлой улыбкой и добрым взглядом небесно-голубых глаз, что сразу вызывало симпатию окружающих, особенно женщин.

– Давно не виделись, Антоний Феликс! – от ветил сенатор, приветствуя старого друга.

– Знаешь, всё дела… – коротко извинился он, и Аврелий притворился, будто забыл, что Феликс не встречался с ним с того самого дня, когда должен был возвратить большой долг.

– Я слышал, Марк Валерий тоже вернулся в Рим после удачной кампании на Востоке. Надеюсь повидать его сегодня вечером: отпразднуем возращение на родину, вспомним старые времена, – ответил Аврелий.

Когда-то у этих трёх юношей, полных прекрасных надежд, вся жизнь была впереди, и им хотелось прожить её плодотворно. Интересно, как они встретятся теперь, спустя двадцать лет…

– Помнишь, как мы развлекались? Целые ночи проводили в остериях и волочились за женщинами! Но, как я уже сказал, завтра у меня очень важная встреча… – ответил Феликс, изобразив свою самую приятную улыбку.

– Ещё один счастливый шанс, да? – вздохнул патриций, который всегда с сожалением смотрел на правнука великого Марка Антония, настолько опустившегося, что из-за бессовестных советчиков, готовых использовать его громкое имя для своих грязных дел, стал настоящим проходимцем.

– Настал мой час, думаю, что на этот раз фортуна на моей стороне…

Сенатор торопливо согласился. С самого рождения жизнь Антония была просто усыпана самыми сказочными возможностями – все они оказались упущены! – и поистине волшебными ситуациями, которыми помешала воспользоваться только злая судьба.

– Аврелий, дорогой, к сожалению, я всё до последнего сестерция вложил в выгодную сделку с недвижимостью…

«Обычный повод, чтобы попросить взаймы!» – усмехнулся про себя патриций, решив, что на этот раз не даст себя разжалобить. Феликс и так должен ему уйму денег и вряд ли когда-нибудь вернёт.

– Сейчас у меня тоже нет свободных средств. Почему не обратишься к брату? Уверен, он не откажет тебе, – ушёл от ответа Аврелий и указал на человека средних лет, одетого в одну из тех старых узких тог, которые вышли из моды по меньшей мере лет двадцать тому назад.

– К этому крохобору Токулу? Ну что ты! – произнёс Антоний, не скрывая огорчения. – Ты же знаешь, он терпеть меня не может!

В древние времена имя «Токул» означало богатый, но не просто состоятельный, а скорее жадный и скупой. Именно это презрительное прозвище дал сводному брату знатный, но безденежный Антоний, и сказать по правде, оно ему как нельзя подходило.

«Два Антония, но какие разные! – подумал Аврелий. – Ведь Феликс – красивый крепкий весельчак в расцвете сил, а Токул – коротышка, почти уродливый, резкий и неприветливый, выглядит стариком, хотя всего на семнадцать лет старше брата».

Феликс гордился своим происхождением по материнской линии – от знаменитых Корнедлиев, а Токул родился от связи их общего отца с вольноотпущенницей. Но перед смертью высокородный родитель всё же признал сына от сожительницы, сделал его одним из наследников, наделил всеми правами наравне с законным отпрыском и поделил поровну жалкое состояние старинного рода, столь же знатного, сколь и неплатёжеспособного.

И если часть наследства, доставшаяся патрицию Феликсу, быстро растворилась, то часть, полученная первенцем плебейского происхождения, была умело вложена в торговлю драгоценными камнями и стала приносить немалый доход, послуживший основой одного из самых крупных состояний в Риме.

Пользуясь знатным именем, Антоний сумел заполучить в жёны дочь одного богатого всадника[2]2
  Всадники – одно из привилегированных сословий в Древнем Риме. Первоначально – в эпоху царей и в раннереспубликанский период – сражавшаяся верхом патрицианская знать.


[Закрыть], но даже её приданого оказалось недостаточно, чтобы оплатить огромные долги. Поэтому расточительный юноша был вынужден жить в доме брата, лишённый средств и земельных владений, которые были необходимы, чтобы стать сенатором и занять место отца.

И вот теперь по иронии судьбы на это место должен сесть мелочный, но очень богатый Токул, у кого многие из отцов-основателей ходили в должниках…

– Он, внук раба, наденет тогу с латиклавией! Тогда как я, в венах которого течёт кровь Корнелл и-ев и Метеллов, из-за имущественного ценза не могу претендовать даже на то, чтобы принадлежать к сословию всадников! – уныло жаловался Феликс. – И всё же моя завтрашняя встреча, о которой я говорил, изменит ситуацию, вот увидишь! Если не хочешь помочь деньгами, одолжи мне, по крайней мере, твой паланкин, чтобы я мог достойно явиться к моим партнёрам. Ну а если бы у тебя нашлась достаточно элегантная тога из тех просторных, что теперь в моде, и какой-нибудь красивый плащ…

– Обратись к моему управляющему, и он даст тебе всё, что нужно, – поспешил ответить патриций, желая поскорее освободиться от приятеля-попрошайки и сосредоточить внимание на красавице Кореллии.

Едва назойливый собеседник удалился, Публий услышал за спиной язвительный голос.

– Сколько денег сумел выудить из тебя мой брат на этот раз? – усмехнулся Токул.

– Ты ошибаешься. Антоний рассказывал мне о новой комедии, – холодно ответил Аврелий, которому не хотелось говорить плохо о друге. – Хотя, думаю, ты вряд ли видел её при том, сколько стоит билет!

– А вот и нет! Я ходил на представление как раз вчера вечером, – со злорадным ликованием возразил Токул и показал бронзовый сенаторский пропуск в театр, дающий право занимать места в первом ряду в театре Марцелла.

Выходит, отцы-основатели уже приняли его в своё общество наравне с самыми знаменитыми римскими фамилиями. Но чтобы с достоинством носить латиклавию, Токулу придётся заказать себе более просторную тогу, подумал патриций, поудобнее располагаясь на триклинии.

Тут хозяин дома, по обычаю, пролил в честь богов на пол несколько капель вина, подавая тем самым знак к началу торжественного ужина.

Сразу же принесли закуску – устрицы, мидии, улитки, откормленные на ароматических травах, греческие оливки и пиченский хлеб. Всё это сопровождалось разнообразными салатами, приправленными чесноком и руколой.

Публий Аврелий с удовольствием принялся за еду, разглядывая при этом очаровательную Ко-реллию, которая возлежала на триклинии радом с супругом и великодушно позволяла всем присутствующим любоваться собой.

– Говорят, жена Метрония попалась на удочку жреца Зевса, – послышался голос сидящей неподалёку пожилой Домитиллы, что соперничала с Помпонией за звание самой сведущей сплетницы в Городе.

Сенатор, которого долгое знакомство со своей любознательной подругой уже научило понимать всю важность злословия, не преминул навострить уши.

– Обратил внимание на тогу Токула? – заметил кто-то из гостей. – Могу поклясться, это та самая, в которой полвека тому назад его отец ходил на заседания Сената. Только такой скупец, как он, мог отважиться явиться в дом консула в подобном виде!

Тем временем разносили жаркое, и посреди пиршественного зала появились танцовщицы из Гадеса[3]3
  Ныне – город Кадис на юго-западном побережье Испании.


[Закрыть], которые должны были порадовать гостей, кружась под звуки кастаньет и бубнов.

Аврелий непринуждённо беседовал с Домитил-лой, когда почувствовал, что кто-то легко коснулся его плеча.

– Прекрати присваивать себе всё женское внимание, или другие гости не простят мне, что я тебя пригласила, – упрекнула Кореллия сенатора, прежде чем взять его под руку и вырвать из когтей сплетницы.

Догадываясь, что предстоит какой-то интересный разговор, Домитилла хотела последовать за ними, но тут какой-то неуклюжий слуга вдруг споткнулся, и на её шёлковую паллу пролилось почти всё содержимое керамической чаши, которую он собирался поставить на стол.

– Прости мою неосторожность, кирия![4]4
  Kyria (греч.) – госпожа.


[Закрыть] – извинился неловкий слуга, и сенатор улыбнулся, узнав александрийский акцент Кастора, своего бесподобного секретаря, поспешившего ему на помощь.

Мгновение спустя Аврелий уже прогуливался вместе с первой дамой Рима по перистилю, задаваясь вопросом, как лучше начать атаку на добродетель матроны.

– А, вот, наконец, и наш Валерий! – вдруг воскликнул сенатор, увидев в атриуме старого друга под руку с какой-то высокой женщиной, но успел рассмотреть только её чёрные косы, уложенные на затылке.

Валерий мало изменился за последние два года, отметил патриций: те же глубоко посаженные беспокойные глаза, тот же волевой подбородок, та же манера сутулиться, словно извиняясь за свой высокий рост.

Полководец сразу же подошёл к нему.

– Сколько времени не виделись, Аврелий! – с волнением произнёс он.

– Возвращаешься со славой… Говорят, тебя удостоят овации…[5]5
  Овация и триумф – пышные, торжественные церемониалы чествования героев в Риме.


[Закрыть] Впрочем, триумфом теперь чествуют только императора! – поздравил его патриций.

– Знал бы ты, сколько мне нужно рассказать тебе… Но здесь слишком много людей… Встретимся на днях с глазу на глаз.

И в этот момент сопровождавшая его женщина обернулась. Тонкий профиль, густые прямые брови, высокий и гордый лоб – это лицо Публий Аврелий узнал бы среди тысяч других.

Он закусил губу и почувствовал, как мурашки побежали по спине, словно увидел призрака, но не успел опомниться, как Валерий и его спутница исчезли в толпе гостей.

Кореллия нетерпеливо потянула его за тогу.

– Зная твою славу знатока искусства, мой муж просил показать тебе бронзовую этрусскую статуэтку, которую он приобрёл у антиквара на Септе Юлии[6]6
  Широкая площадь с портиками на Марсовом поле, где находился рынок антиквариата.


[Закрыть], – щебетала она, увлекая сенатора во внутренние покои домуса, где звуки флейты и шумный говор гостей звучали тише.

Кореллия приоткрыла резную дверь и пропустила гостя в полумрак таблинума[7]7
  Tablinum (лат.) – кабинет для работы или приёма гостей в домусе.


[Закрыть], освещённого лишь светом наружных факелов. Она прошла немного вперёд и вдруг упала с глухим возгласом.

Аврелий бросился к ней и помог подняться.

– Ударилась? – заботливо спросил он, заметив при этом, что, приподнимаясь, матрона задержалась в его объятиях на мгновение дольше необходимого.

«Искусство любви, часть третья», – вспомнил сенатор, наизусть знавший знаменитое сочинение Овидая, первого учителя сладострастной любви, как его называли в Риме, где он стал самым читаемым автором.

– Завтра, – не колеблясь, шепнул он матроне. – В десятом часу утра у храма Эскулапа на острове Тиберина тебя будет ожидать паланкин. Мои носильщики знают, куда направиться.

– Что ты имеешь в виду? О чём это ты? – ответила Кореллия, изображая недоумение.

– Ты прекрасно всё понимаешь, – уверенно возразил патриций.

– Какой нахал и грубиян! – воскликнула женщина, отталкивая его.

И тут же в коридоре прозвучал взволнованный голос Паула Метрония:

– Кореллия, ты здесь?

Аврелий успел шагнуть за штору, а матрона поспешила навстречу мужу.

– Дай мне минутку, хочу переодеться к ужину, Паул. Одежда на мне уже вся мокрая от пота…

– Конечно, дорогая, не спеши. Кстати, не знаешь, случайно, где скрывается сенатор Стаций? Мне нужно поговорить с ним.

– Я видела его в летнем триклинии в окружении женщин, увешанных драгоценностями.

– Будь обходительна с ним, прошу тебя, это очень полезный человек. Однако не слишком доверяй ему. Он известный греховодник и может неправильно истолковать твою вежливость.

– Не беспокойся, я сумею поставить его на место, – заверила жена, незаметно указывая патрицию коридор, по которому он мог удалиться.

Когда Публий оказался в главном зале, к нему сразу же направился Метроний.

– Мне надо бы поговорить с тобой, Аврелий. Пойдём, – предложил консул, увлекая его за собой.

Вскоре они сидели за большим чёрным мраморным столом, заваленным грудой папирусных свитков и пергаментов.

– Если не ошибаюсь, Публий Аврелий, тебе сорок три года, – Паул Метроний коснулся вопроса, который сенатор не любил обсуждать.

– Ещё не исполнилось, – уточнил патриций.

– Ты женился только однажды, когда тебе было чуть больше двадцати лет, на женщине намного старше тебя, и для неё это был уже третий брак…

– Мы начали ссориться, когда она ещё не сняла свадебного покрывала, – пояснил Аврелий с некоторым недовольством, поскольку ему вовсе не хотелось вспоминать о своём недолгом браке с Фла-минией.

– Выходит, ты уже много лет пребываешь в грусти и одиночестве…

Сенатор, напротив, был совершенно доволен жизнью богатого эпикурейца со всеми её радостями – книгами, пирами, друзьями и множеством красивых женщин – и с удивлением посмотрел на консула.

– Как ты, конечно, знаешь, во дворце косо смотрят на неженатых аристократов… – продолжал Паул Метроний.

– Я плачу немалый налог на безбрачие как раз для того, чтобы пользоваться этой привилегией, – уточнил Публий Аврелий.

– К чему такие большие расходы, когда ты мог бы просто жениться и радоваться приятному обществу супруги?

– Но я не чувствую себя одиноким, Метроний. Под крышей моего дома живёт почти сто пятьдесят рабов.

– Пусть так… Однако кто тебя поддержит, случись беда, кто утешит в трудную минуту?

Патриций почувствовал, как холодок пробежал по коже, и начал догадываться, к чему завёл этот разговор его собеседник.

– Давай сразу договоримся, – он выставил вперёд руки, – мне совершенно не нужна никакая жена!

– Ты хочешь сказать, что тебя вполне устраивают чужие! – воскликнул Метроний, усмехнувшись и выражая, таким образом, мужскую солидарность, что совсем не понравилась сенатору. – Супруга твоего коллеги Лентуллия, знатная Лоллия Антонина… Ах да, чуть не забыл – ещё и молодая жена банкира Корвиния… – продолжал Паул, по-дружески похлопав его по плечу.

«А вскоре и супруга консула», – добавил про себя Аврелий, которого стал забавлять этот разговор.

– Как бы там ни было, Паул Метроний, мой ответ – нет! Ничего не поделаешь.

– Даже если бы речь шла об элегантной, образованной женщине, родственнице императора по материнской линии? Я говорю о моей племяннице Гайе Валерии, которая, как ты знаешь, недавно овдовела.

– Ты говоришь о сестре Марка Валерия Цепи-она? – воскликнул Аврелий. Вот, значит, кто это был, в то время как он решил, что перед ним призрак! – А она знает об этом предложении?

– Не вижу причин, по которым она стала бы возражать. Ты представляешь собой отличную партию для любой благородной римлянки… Так что мне ответить её брату?

– Придумай какой-нибудь предлог, скажи, что я влюблён в другую женщину, – с досадой ответил патриций.

Консул покачал головой.

– Гайя Валерия из тех жён, какие бывали лишь в старину. Она готова не замечать миловидных служанок, терпеть куртизанок у себя под кроватью и держаться как ни в чём не бывало, когда муж открыто, на публике ухаживает за другими женщинами… Подумай, Стаций, Гайя Валерия как будто создана для тебя: воспитана в добрых римских традициях и предоставила бы тебе полнейшую свободу. Эта женщина – олицетворение скромности, прекрасно говорит на греческом и латинском языках, знает классиков и признана выдающейся поэтессой. Я уж не говорю о том, что удивительно хороша.

– Ладно, только обязательно напомни ей, насколько я – в отличие от неё! – наглый, гадкий и безответственный, – вскипел Аврелий, всё более негодуя. – Скажи, что пью не просыхая, вожусь с разным отребьем, пристаю к каждой женщине, какая только попадается на глаза, и у меня множество глупых рабов, которые посчитают своим долгом беспокоить её с утра до вечера.

– Боги небесные, но почему ты отказываешься? – настаивал консул, даже не пытаясь скрыть своё разочарование.

– Потому что не хочу… – «Не хочу и не могу», – подумал патриций. – Я сам всё обьясню Марку Валерию. Мы с ним лучшие друзья. И я даже удивляюсь, что, хорошо зная мой образ жизни, он предлагает такое.

– Ты совершаешь большую ошибку, Публий Аврелий. Я тоже был яростным противником брака, пока не встретил Кореллию. Теперь же я счастливый человек, хотя и должен держать себя в узде: моя жена придерживается довольно строгих правил, касающихся супружеской верности!

Аврелий пожелал в душе, чтобы консул ошибался.

Впрочем, так это или нет, он скоро узнает, осталось лишь подождать до завтра.