Текст книги "Овация сенатору"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

XXII
ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ИЮЛЬСКИХ НОН

Иппаркий сидел за длинным мраморным столом в таблинуме и рассматривал содержимое аптекарского футляра.

– Какие замечательные пузырьки! И как красиво они расставлены от большого к малому! _t – Согласен, но только что в них? – спросил Публий Аврелий, решив подарить их врачевателю, как только закончит расследование.

– Не торопись! Спешка – враг наблюдения! Изучим сначала вот этот… – сказал Иппаркий, высыпая содержимое пузырька на белую льняную тряпочку, потом с необычайно осторожностью взял щепотку и, понюхав, хорошенько растёр её между пальцами. – Кедровая смола, смешанная с оливковым маслом, – сказал он. – Эту смесь женщины используют, когда не хотят забеременеть.

– Ничего странного, это ведь принадлежало куртизанке.

– Три пузырька заполнены лекарственными веществами, которые изготовили совсем недавно. В остальных – пусто, но остались следы каких-то снадобий, которые нелегко удалить, – определил Иппаркий, сунул в пузырёк тонкую палочку и тут же извлёк её с какой-то зелёной пастой на кончике.

– Это яд? – испугался Аврелий.

– Ну что ты! – возразил Иппаркий. – Готов поклясться, что это перетёртая сальвия… Но, видимо, очень старая, потому что запаха почти нет».

– И какой ты делаешь вывод из всего этого? – в растерянности спросил патриций.

– Твоя гетера, должно быть, опустошила эти пузырьки для того, чтобы поместить в них какие-то свои средства, но поскольку отмыть их довольно трудно, использовала только три пузырька. Что же касается футляра, то он, конечно, аптекарский, о чем говорит вот эта вещь, – Иппаркий указал на палочку, которой уже воспользовался. – Видишь, она заканчивается крохотной ложечкой, чтобы легче было доставать самое малое количество препарата.

– И это тоже инструмент врача? – спросил Аврелий, взяв другую палочку, лежавшую на дне футляра.

– Нет, это простая костяная палочка. Наверно, владелец пузырьков смешивал ею порошки, хотя мне кажется, что для этого она слишком толстая, – ответил Иппаркий и собрался откланяться, спрятав причитающийся ему гонорар.

Твои расценки становятся все выше, – отметил патриций.

– В счёт вписана и укрепляющая микстура, которую управляющий попросил для беременной служанки.

– Ты серьёзно? – переспросил потрясённый сенатор и удивился: возможно ли, чтобы он, хозяин, всегда последним узнавал о том, что творится в его доме?

– Значит, ты здесь ни при чём? А ведь очень красивая девушка. С великолепной чёрной косой, томными глазами и длинными-длинными ногами… – лукаво подмигнул врачеватель, чей преклонный возраст не мешал ему оценивать женские прелести. Патриций кивнул: Астерия молода, привлекательна и достаточно беспечна. Если только…

– А ты осмотрел её?

– Нет, Парис сказал, что нет необходимости, – и врачеватель удалился.

У Аврелия возникло одно подозрение, но он тут же отбросил его, как слишком невероятное. Однако нужно будет на днях откровенно поговорить с управляющим…

Тут как раз влетел запыхавшийся Кастор и с жадностью, словно погонщик верблюдов после долгого перехода по пустыне, схватился за амфору с сетин-ским.

– Я нашёл старуху, мой господин, но это стоило мне кошелька! Пустого, разумеется. Пришлось позволить украсть его у меня, чтобы разыграть из себя доверчивого простака, который впервые оказался в этом районе, пользующимся дурной славой. Пока какая-то стерва отвлекала меня разговорами, её сообщник стянул мой пустой кошелёк из-под туники. Надо сказать, довольно непрофессиональным образом. Увы, старое и благородное искусство воровства исчезает, и сегодняшняя мо лодёжь не способна даже палку украсть у слепого! – посетовал Кастор.

– Короче, где она живёт?

– Если пройдёшь холм Тестацеус и свернёшь в первый переулок направо, то напротив городского фонтана увидишь домишко в два этажа, приткнувшийся между инсулами[60]60
  Insula (лат.) – кондоминиум, здание, поделённое на квартиры, иногда настолько большое, что занимало целый квартал, могло иметь пять или шесть этажей и было типичным жильём для подавляющего большинства римлян.


[Закрыть]. Вот там и живёт эта мегера, которую, кстати, зовут Пика. Похоже, эту недвижимость записал на неё сам Токул после смерти жены.

– А умерла она в Вайях, куда переехала после развода, – вспомнил сенатор. – Авзония, должно быть, сестерциев не считала: ведь там жизнь намного дороже, чем в Городе! Но с чего бы это вдруг прижимистый Токул так расщедрился сначала по отношению к жене, а потом и к служанке? Разве что пытался купить их молчание? – рассуждал сенатор.

– Молчание о чём? – не понял Кастор.

– Именно это я и собираюсь узнать: завтра навещу старуху.

– А почему не сегодня, мой господин?

– Вот уже который день я моюсь дома, и если не побываю сегодня в термах, то рискую лишиться римского гражданства! – пошутил патриций, созывая своих банщиков.

Войдя в вестибюль терм Агриппы, Аврелий сразу же издали увидел Кореллию, жену консула, которая разговаривала с Валерией возле женской раздевалки. Возле них вертелся банщик, который, по-видимому, был осведомителем её мужа. Он прислушивался к их разговору, делая вид, будто складывает полотенца.

Кореллия выглядела как никогда прекрасно – в тунике с короткими рукавами, которые, однако, не скрывали синяков на руках после неловкого падения.

Помня про обещание, данное Метронию, патриций с угрюмой решимостью боролся с желанием подойти к ней, но в конце концов не сдержался.

Когда Валерия ушла, сенатор дал знак Кастору, и тот сразу же вступил в игру, схватил банщика-соглядатая за тунику и завопил:

– Эй ты, оставь в покое мои вещи!

Понятно, что к нему тотчас подбежали двое вышибал. Воровство в термах было в порядке вещей, и в каждом заведении имелись охранники, готовые вмешаться при Малейшей тревоге.

– Да ты что? Я же ничего не трогал! – запротестовал раб, но усердные служители местного порядка уже взяли его под руки и уволокли, собираясь обыскать.

Только после этого Аврелий решил подойти к Кореллии. Но ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять – она совершенно не намерена разговаривать с ним.

– Валерия рассказала мне, что ты приставал к ней у Сосиев, вынудив бежать оттуда. Держись от меня подальше, не желаю больше иметь с тобой ничего общего! – с раздражением произнесла матрона, рассчитывая, что сенатор тотчас начнёт упрашивать её.

Но патриций, мрачный, даже не подумал оправдываться: пусть Кореллия поверит словам этой змеи…

– Как угодно. Передай привет Валерию Цепи-ону, когда увидишь его, – он кивком попрощался с ней и удалился с видом кандидата на выборах в трибунал, имевшего все шансы на победу, но проигравшего при последнем подсчёте голосов.

– Аве, Стаций, – кисло приветствовала патриция Глафира, внезапно появившись из-за его спины. – Разве я настолько опасна, что ко мне необходимо приставить целую когорту стражей? Сколько ещё мне раздеваться на глазах десятка сатиров в доспехах, подсматривающих в окно?

– Почему Антоний Феликс доверил тебе этот футляр? Что было в пузырьках? Где ты нашла эту серьгу? – засыпал её встречными вопросами сенатор, постепенно повышая голос.

– Перестань устраивать скандал! Мы же на людях! – попыталась усмирить его гетера, весьма считавшаяся с приличиями. – И не надейся запугать меня. У меня есть друзья очень высокого положения!

– Ты заблуждаешься, если думаешь, что твои клиенты станут защищать тебя, моя красавица! Отвечай лучше и моли богов, чтобы они помогли мне побыстрее найти убийцу: если аптекарский футляр имеет какое-то отношение к смерти Феликса, то следующей жертвой можешь быть ты!

Гетера побледнела, кусая губы. Однако упрямо молчала, и разочарованному Аврелию не оставалось ничего другого, как направиться в бассейн.

– Ведёшь расследование или заигрываешь с куртизанками? – с ехидством поинтересовался у него Аппий Остиллий, старейшина курии, который издали наблюдал за их встречей.

– Уж ты бы лучше помолчал… – огрызнулся патриций шёпотом, чтобы не услышали слуги, которым поручили следить за старейшиной и докладывать о каждом его шаге супруге, которая недавно устроила мужу скандал, поймав на измене.

– Послушай меня как следует, Публий Аврелий. Ты втянул меня в ужасный скандал, поэтому постарайся побыстрее добиться результата, иначе это тебе так не сойдёт. Мне достаточно немного покопаться в твоей личной жизни, и я найду столько примеров недостойного поведения, что их хватит, чтобы запретить тебе сидеть в курии, по крайней мере, лет десять!

«Ещё один! – подумал Аврелий, – Похоже, наживать врагов стало моим новым талантом».

– Если тебя интересует Токул, то он только что вошёл в парилку, – предупредил его в этот момент секретарь.

Доступность бесплатных терм Агриппы, очевидно, частенько побуждала скаредного Токула покидать свой квартал, решил сенатор, входя в зал с горячим паром.

Ювелир лежал с закрытыми глазами на деревянной скамье, и казалось, не заметил появления Аврелия, который воспользовался этим, чтобы как следует рассмотреть его. Токул был довольно крепким, несмотря на небольшой рост, и физически был вполне способен воткнуть кинжал в спину брату.

Жаль, что погребальный костёр не оставил следов от Антония Феликса, иначе Иппаркий сумел бы по ране, которую оставил нож, хотя бы приблизительно определить рост нападавшего. И Токул вполне мог бы оказаться убийцей. Если только у него мог найтись мотив совершить это преступление…

Ювелир лежал совершенно неподвижно.

«Уж не умер ли он тоже?» – подумал Аврелий, но в этот момент Токул поднял руку, желая стереть пот со лба, и Аврелий, успокоившись, быстро вышел из парилки и нырнул в бассейн с холодной водой.

XXIII
ЗА ТРИ ДНЯ ДО ИЮЛЬСКИХ НОН

На следующий день сенатор Стаций, одетый в самую простую тунику, оставил свой паланкин возле холма Тестацеус и, обойдя небольшую горку, образованную из черепков тысяч и тысяч амфор, направился в квартал, где жила Пика.

Её жилище представляло собой тесную лачугу, приютившуюся между ветхими инсулами. На второй этаж подняться можно было только по шаткой деревянной наружной лестнице.

У двери отирался какой-то хмурый парень, мрачно посматривавший по сторонам.

– Кто тебя прислал? – грубо потребовал он ответа.

– Меченый, – тотчас нашёлся Публий Аврелий, с ходу придумав прозвище, показавшееся ему подходящим: парень явно стоял тут на стрёме, а это значит, что в доме происходит что-то не совсем законное.

– Куда прёшь? Туда нельзя!

– Советую тебе и твоим приятелям поскорее мотать отсюда. На вас настучали! – продолжал выдумывать Аврелий.

– О Геракл! Бежим, ребята! Скорее! – во всё горло заорал страж, чтобы его услышали на втором этаже.

Оттуда по деревянной лестнице сразу же скатились четверо здоровенных громил с чашами, кувшинами, дароносицами и канделябрами, которые явно недавно где-то украли. Вслед за ними появился мальчик с накрашенным лицом, а за ним огромный бородач, поправлявший на ходу одежду. Тем временем из двери на первом этаже выглянула морщинистая старуха с седыми волосами, свисавшими на плечи, словно змеи.

– Кирия Пика, надо полагать! – поклонился Аврелий, широко улыбаясь. Оценив ситуацию, горгона что-то проворчала и попыталась скрыться.

– Кража, хранение краденого, сводничество, – перечислил патриций и быстро схватил её за руку. – Этих преступлений вполне достаточно, чтобы хорошей плёткой содрать кожу с твоей спины.

– Да как же этот наглый Гобус получит свои деньги, если постоянно доносит? Этот ростовщик просто душит меня. Даже проценты не могу заплатить ему, не то что долг отдать! – сердито проворчала старуха.

– Ты могла бы обратиться к своему старому хозяину, – посоветовал Аврелий.

Используя сложившуюся ситуацию, он вьщал себя за приспешника ростовщика. Иногда прикинуться мошенником имело больше смысла, чем предъявить все регалии магистрата.

– Ну что ты! С тех пор как умер его брат, он ни сестерция мне не даёт!

– Но прежде, однако, он купил тебе красивый дом, чтобы держала язык за зубами… – намекнул Аврелий, словно сообщник. – А о чём ты должна молчать? – спросил патриций, внезапно изменив тон.

Пика с подозрением посмотрела на него: не похож на подручных Гобуса этот…

– Ты правильно соображаешь. Меня прислал не твой ростовщик. Но прежде чем приклеить язык к нёбу и не распускать его больше, послушай внимательно, что я тебе скажу. У тебя два выхода из положения. Первый – оказаться в Мамертин-ской тюрьме с перечнем преступлений длинным, как борода Нестора[61]61
  Царь Пилоса, один из героев «Илиады» и «Одисссеи» Гомера.


[Закрыть], а в твоём возрасте живой тебе оттуда уже не выйти. Второй – ответить на мои вопросы и получить в награду приличные деньги, чтобы расстаться раз и навсегда с Гобусом и его приятелями. Выбирай.

Старуха не колебалась ни секунды и тут же выпалила:

– Что ты хочешь узнать?

– Историю супружеской измены, от начала до конца.

– Ну это проще простого! Моя хозяйка была замужем за Токулом уже двадцать лет, когда он взял к себе в дом брата и невестку. До этого она жила, не зная ни удовольствий, ни каких-либо развлечений…

– И тут появляется Антоний Феликс, молодой, симпатичный, привлекательный. То, что произошло, в сущности, вполне понятно… – рассудил Аврелий.

– Понятно, говоришь? – ухмыльнулась Пика. – А как ты объяснишь, что девушка во цвете лет, имеющая мужа, красивого, как Аполлон, вдруг оказывается в постели с лысым коротышкой – деверем?

– Бальбина и Токул! Боги бессмертные, я всегда думал…

– Думал то, что хозяину хотелось, чтобы все думали, – прервала его служанка. – И он заплатил немалые деньги жене, чтобы та уехала в Байи! А когда моя хозяйка умерла, освободив меня от рабства, я явилась к Токулу и – кто хочет понять, тот поймёт, – добилась от него этой лачуги и небольшого месячного содержания. В сущности, мне ещё повезло, потому что от этого сквалыги трудно получить хоть что-то. Потом он перестал платить, но я-то уже привыкла рассчитывать на эти деньги – вот и попала в беду с этим Гобусом. А он так и продолжает жить в своё удовольствие с этой шлюхой Бальби-ной! – завершила Пика свой рассказ и с радостью припрятала в складках одежды вознаграждение.

– Однако старикашка не промах! – в явном восхищении воскликнул Кастор. – Охмурил невестку, оставив с носом и этого красавчика, и всю его аристократическую родню!

– Старикашка? Но ему всего лишь пятьдесят лет! В Риме мужчина считается подростком до двадцати, юношей до сорока, а с сорока до шестидесяти – взрослым мужчиной. И только потом начинается старость, – возразил Аврелий, который с тех пор, как переступил за сорокалетний рубеж, стал очень болезненно воспринимать тему возраста.

– Выходит, красавец Феликс пренебрегал женой, и бедняжка заменила его более пожилым и более уродливым братом. Не будь он клиентом Глафиры, эта история вместе с рассказами Помпонии заставила бы меня подумать, будто Антоний окончательно рассорился с богом Приапом[62]62
  Приап – в античной мифологии бог плодородия, а также мужской силы.


[Закрыть], – сказал Кастор.

– Импотенту нелегко живётся в городе, где мужчина должен постоянно подтверждать свою мужественность. Иначе он сталкивается с насмешками, издевательствами и даже с презрением окружающих. В результате Антонию только и оставалось, что обратиться к известной куртизанке, чтобы пустить людям пыль в глаза.

– Из твоей версии, мой господин, можно сделать ещё один вывод: если красавец Феликс избегал супружеского ложа, то…

– Ребёнок, которого ждёт Бальбина, – сын Токула. Вот тебе и повод для убийства! – с победным видом завершил разговор Аврелий и тут же добавил: – Мне нужно срочно с ней поговорить!

Сенатору, однако, не пришлось предупреждать её о своём визите – Бальбина сама позвала его к себе.

XXIV
НАКАНУНЕ ИЮЛЬСКИХ НОН

Трясясь в своём паланкине, который бегом несли нубийцы, Публий Аврелий спешил к дому Токула, надеясь, что Иппаркий вскоре догонит его. По пути он не переставал размышлять над этим необычным случаем: супружеская неверность, за которой маячила мрачная тень женоубийства.

И в самом деле – беременность девушки совпадала с коликой, которая заставила Феликса опасаться, будто его отравили. Аврелий не думал, что это случайное совпадение: одно дело мужчине закрыть один глаз на домашний грешок, и совсем другое – растить плод супружеской измены. Наверное, тут-то любовники и решили убить бедного Антония.

Странная судьба у этих братьев: Феликс, любимец Фортуны, растерял все блага, какие ему подарила судьба, а упрямый Токул тем временем старательно собирал их. Сначала состояние, потом сенаторское достоинство и, наконец, жену.

И вот теперь Бальбина, терзаемая схватками, велела срочно позвать Аврелия…

Едва перешагнув порог дома, патриций сразу понял, что наступил критический момент: женщины плакали, рабы метались, не зная, что делать, а акушерки старались выполнять пуганые указания какого-то верзилы с крючковатым носом.

– Пиявки! Нет, холодную ванну! Нет, успокоительное питьё! – никак не мог он решиться.

– Что тут происходит? – поинтересовался Аврелий.

– Госпоже очень плохо, – с отчаянием в голосе объяснила одна из служанок. – Хозяин в отъезде, мы послали за ним, но, боюсь, он опоздает. Силы покидают её. Иди, она хочет сейчас же поговорить с тобой!

В развевающемся на ветру хитоне и сумкой с инструментами через плечо прибыл Иппаркий и сразу же принялся горячо спорить с крючконосым мужчиной, если, конечно, можно назвать спором серию жестоких оскорблений, которые он обрушил на своего коллегу, выхватив у того из рук таз для кровопускания.

Входя в комнату роженицы, Аврелий успел увидеть, как Иппаркий плеснул воду из тазика с пиявками на чистейшую тунику незадачливого лекаря, сопровождая свой поступок отборной бранью.

Бальбина лежала в кровати, обливаясь холодным потом, в окружении заботливых акушерок, отиравших её похудевшее лицо, которое выглядело едва ли не усохшим по сравнению с огромным животом под одеялом.

Несмотря на жару, рядом с кроватью стояла горящая жаровня, а в тёмном углу – наготове родильный стул[63]63
  Кресло для родов в сидячем положении с высокой спинкой, подлокотниками и подставками для ног. В передней части сиденья находился вырез, через который акушерка принимала младенца.


[Закрыть], до которого молодая женщин вряд ли смогла бы добраться.

– Сенатор, ты здесь? – еле слышно прошепта ла Бальбина.

– Да, но поговорим потом, пусть сначала Ип паркий осмотрит тебя! – ответил патриций.

– Нет! Отошли всех прочь!

Когда последняя служанка закрыла за собой дверь, Бальбина подозвала к себе Аврелия и с трудом произнесла:

– Я умираю. Это боги наказывают меня за то, что я отравила Феликса: я пыталась лечить его, но едва не убила. А потом он увидел меня, когда я примеряла серёжки, и заметил, что я беременна… и тогда я пошла за ним в Субуру и ударила ножом!

– Бальбина, тебе нужен врач! – взмолился патриций.

– Поклянись, что, когда умру, передашь Сенату моё признание…

Аврелий поспешил пообещать, и женщина в изнеможении откинулась на подушку.

В ту же минуту в комнату ворвался Иппаркий и начал что-то делать с животом роженицы под скептическим взглядом носатого коллеги.

– Ничего не поделать. Соки тела утратили равновесие! – с важным видом заявил тот.

– Кесарево сечение ещё может спасти её, – решил Иппаркий, доставая из сумки скальпели.

– Ты с ума сошёл? Эту операцию делают только на умерших женщинах, чтобы спасти плод! – возмутился коллега.

– Если ничего не сделаем, эта женщина всё равно умрёт, так что стоит попытаться! К счастью, она потеряла сознание, значит, не понадобится обезболивающее. Помогите мне, женщины! Мне нужен уксус, кипячёная вода и чистейшие бинты. И уберите от меня этого шарлатана! – потребовал он, закрывая дверь.

И тут в атриум вбежал запыхавшийся, с вытаращенными глазами Токул.

– Бальбина? – в страхе прошептал он.

– Ей делают кесарево сечение, – объяснил Аврелий.

– Боги небесные, это же убьёт её! Я не хочу, чтобы ребёнок родился ценой жизни матери!

– Другого выхода, к сожалению, нет. Но Иппаркий – лучший хирург в Риме, он сделает всё возможное, тебе остаётся только ждать, – посоветовал Аврелий.

Ювелир в растерянности осмотрелся, затем начал что-то искать в складках туники и достал золотую цепь. Потом вывалил на стол содержимое своей сумки и выбрал несколько перстней с крупными драгоценными камнями.

– Беги скорее в храм Гигиеи, богини здоровья, и положи эти драгоценности на её алтарь. А это отнеси на алтарь Эскулапа, покровителя медицины, – приказал он рабу, дав ему горсть монет.

Аврелий с удивлением посмотрел на Токула – этот скупой, неверующий человек опустошил свою сумку, чтобы выпросить милость богов!

– Ты еще забыл змея древнего Крита, – подсказал он.

Ювелир нахмурился, словно не понимая, потом добавил денег на алтарь Юноны Лицины, защитницы рожениц. И опустился на стул, обхватив голову руками.

Патриций поколебался, теряясь между желанием воспользоваться минутой слабости для расследования и уважением к страданию, которое читалось на лице Токула.

И тот сам начал разговор.

– Что она сказала тебе? – спросил Токул.

– Призналась, что убила Феликса.

– О боги! Но это же неправда! – горячо воскликнул он.

– Знаю. У неё просто не хватило бы сил сделать это. И всё же она утверждала, будто ударила Феликса кинжалом после того, как дала ему яд, и даже заставила меня поклясться, что сообщу о её признании Сенату.

Ювелир замолчал, слишком взволнованный, чтобы ответить.

– Вчера я познакомился с одной женщиной по имени Пика, – продолжал Аврелий. – Тебе следовало бы по-прежнему платить ей. Твоя жадность выдала тебя, Токул!

– Я не уступлю шантажу! Мой брат тоже воображал, будто держит меня в руках, но я…

– Чтобы ни на йоту не отступить от своих принципов, ты позволил Бальбине отравить его! – сердито произнёс патриций.

– Она только дала Феликсу одно снадобье, надеясь, что… – ответил Токул и вдруг замолчал.

– …что оно вынудит его к близости, и тогда он поверит, что ребёнок от него, – закончил сенатор.

– Зачем Бальбина оклеветала себя, признавшись в убийстве, которого не совершала? – в недоумении пробормотал Токул.

– Она хотела перед смертью взять вину на себя. Ты не знал, что она так любит тебя? – спросил сенатор.

– Нет. Я стар, а ей ещё и двадцати нет, слишком мало, чтобы умирать. Это я во всём виноват…

– Феликс тоже был виноват, но не настолько, чтобы убивать его!

– Я и не собирался. Когда он узнал о наших отношениях, то пригрозил скандалом. Но это полная ерунда: ведь рассказать о нас всему свету значило бы открыто признать свою импотенцию.

– Выходит, это правда…

– У меня тут целый список врачей, к которым он обращался, но напрасно. Его болезнь таилась в голове, он словно отказывался расти, становиться мужчиной…

– И всё же в тот день, когда Бальбина забеременела, ситуация изменилась. У твоего брата оказалось оружие против тебя…

– Я попросил его уйти с дороги, предложил большие деньги, лишь бы он согласился на развод, но он отказался. В качестве платы за молчание он требовал мои земли и кресло в Сенате.

– Он всегда любил играть по-крупному. Жаль только, что неизменно проигрывал! – заметил сенатор.

– Я ответил ему некрасивым жестом, не стану повторять тебе его, и он продолжил угрожать Баль-бине позором.

– Так или иначе, его смерть избавила тебя от больших неприятностей, – воскликнул Аврелий, – Но и сейчас ты все ещё в беде, Токул. И должен подробнейшим образом рассказать мне, что делал в то утро. Будет лучше, если станешь разговорчивее, чем в прошлый раз!

Тут дверь распахнулась, и появился Иппаркий. Как она? – вскочил со стула Токул.

– Я успел в последний момент, ещё немного и… Она молода, выкарабкается. Сейчас спит, увидишь её позже.

Ювелир облегчённо вздохнул.

– Она спасена, слава богам! А ребёнок? Мы хотели назвать его Марком…

– Боюсь, это невозможно, – покачал головой врачеватель.

– Он мёртв… – прошептал Токул.

– Нет, но это девочка! – засмеялся Иппаркий, собирая инструменты. – Рабыни моют её сейчас.

– Да воздастся хвала всем богам! – вскричал Токул, вне себя от радости.

– Ладно, теперь, когда ты немного успокоился, мы можем, наконец, поговорить, – напомнил ему Аврелий, и не думая отступать.

– Заявление Бальбины припирает меня к стенке. Или она, или я!

– Если не виноват, то у тебя только один выход из положения. Ты должен помочь мне найти убийцу.

– Думаю, нет смысла просить тебя забыть о признании слабой женщины, сделанном под влиянием боли и страха…

– Я – магистрат, – напомнил ему Аврелий.

– Неподкупный. Или просто слишком богатый, чтобы тебя купить, – вздохнул ювелир.

– Вернёмся к тому дню, когда убили твоего брата.

– Феликс отступил со своими угрозами, это вызвало у меня подозрение, и когда, во втором часу дня, я увидел, что он выходит из дома, то тайком пошёл за ним.

– И шёл до самой Субуры? – спросил сенатор как бы невзначай.

Ювелир не попался на эту удочку.

– Брось, Стаций, ты ведь прекрасно знаешь, что сначала Антоний должен был зайти к тебе за одеждой и паланкином! После этого он направился прямо на Эсквилинский холм. Шёл очень торопливо, и мне не удалось незаметно проследовать за ним. И тогда я покружил немного и отправился на Форум.

– Никого не встретив по дороге?

– Никого, если не считать одного продавца из магазина на виа Сакра, – подтвердил ювелир.

Слова раба, рассудил Публий Аврелий, ничего не стоят в суде, и в любом случае у Токула всё равно было время, чтобы убить брата.

– Что-нибудь было у тебя с собой? – спросил Аврелий, вспомнив о чёрном плаще.

– Только сумка через плечо, – признался ювелир.

Патриций возвёл глаза к небу: он прекрасно знал этот жуткий мешок Токула – серый, старый и такой большой, что в нём вполне могли уместиться даже два плаща…

– Короче, ты находился в двух шагах от места убийства, и у тебя нет алиби, зато есть три убедительные причины желать смерти своему брату: жена, ребёнок и деньги! Если это всё, что можешь сказать мне…

Токул довольно долго молчал, прежде чем ответить.

– Это старая история, она началась ещё двадцать лет назад.

– Послушаем! – резко произнёс сенатор.

– Ещё с ранней юности Феликс постоянно затевал всякие безнадёжно провальные махинации.

Но однажды предложил кое-что интересное, так что мне даже захотелось выслушать его…

– Золото?

– Да, ожерелье удивительной работы, изготовленное в той же технике, что и серёжка, которую ты мне показывал. Я спросил, сколько он хочет за неё, я охотно купил бы… Это золото обжигает, сказал он, его нужно как можно быстрее превратить в слитки, сделать неузнаваемым. Брат предлагал мне на этом деле хорошие проценты.

– Ты заподозрил нелегальное происхождение и всё равно согласился переплавить его?

– Дело есть дело, – вздохнул ювелир. – Так или иначе, мне было бесконечно жаль, потому что это были настоящие ювелирные шедевры: тяжёлый нагрудник с выгравированными великолепными быками, ожерелья из тончайших сплетённых золотых цепочек, браслеты в виде змей, посуда, украшенная тиснением, пояса с изображением топоров…

– Топоров, ты сказал? – переспросил Аврелий.

– Да, двусторонних топоров.

– Как браслет Агенора… – задумчиво проговорил сенатор. Браслет, который вернул вольноотпущеннику свободу, был всего лишь ничтожной частью сокровища, попавшего в переплавку. – Ты спас от огня двух пчёл, верно?

– Да, и обетную статуэтку. Это всё, что осталось от несказанной красоты. Многие годы я ревностно хранил их в своём сундуке и никому не показывал. А потом я, старый дурак, подарил их Бальбине…

– И твой брат завладел ими.

– Они не принесли ему удачи, хотя одна из пчёлок и была с ним, когда его убили.

– Та самая, про которую ты сказал, будто никогда не видел.

– Ну, это же понятно: о таких делах не говорят с посторонними, – оправдался ювелир.

– Даже если это римский магистрат?

– Особенно если это римский магистрат, – улыбнулся Токул.

– Это произошло в первый год правления Сейяна, верно? – уточнил Аврелий.

– Да, я прекрасно помню это, потому что Метроний тогда опустился до одного из своих самых бесстыдных доносов об оскорблении императора, с помощью которого префект претория осудил многих состоятельных граждан. Феликс тогда ужасно паниковал, опасаясь, что его вот-вот арестуют. Да и я тоже обливался холодным потом, но мы всё же переплавили золото глубокой ночью. Смешно, но за всю нашу жизнь это был единственный случай, когда мы чувствовали себя близкими людьми.

– Потом о золоте больше никто ничего не слышал, но Метроний сумел выкрутиться, – заключил патриций. Есть ли способ лучше, чем вернуть префекту претория сокровище, предназначенное для заговора против него?

– Пойми меня: я никого не обвиняю. Феликс общался со множеством людей. Если не ошибаюсь, был дружен тогда и с тобой, и с Валерием, но это не даёт мне права называть вас обоих его сообщниками.

– Всё это очень интересно, Токул, но не перечёркивает слова Бальбины, – возразил сенатор.

Тут дверь открылась, вошла кормилица и внесла на подушке новорождённую в льняных пелёнках.

– Минутку, – остановил её Аврелий, взял девочку из рук служанки и опустил на пол, к ногам Токула. Согласно старинному обычаю, ни один ребёнок в Риме не имеет права на жизнь, пока не будет публично признан отцом семейства.

– Признаёшь свою дочь, Токул? Во имя твоего покойного брата, естественно!

Ювелир подхватил ребёнка с пола и поднял высоко вверх.

– Да будет взращена и воспитана! – произнёс он предписанные традицией слова, да так и стоял с воздетыми руками, пока Аврелий не спеша покидал комнату.

Отослав нубийцев, Аврелий возвращался домой пешком, желая обдумать некоторые соображения о том, у кого же всё-таки имелся повод совершить преступление.

Это прежде всего Паул Метроний.

Если у Цепиона имелся сообщник в Риме.

Если этот сообщник действительно был будущим консулом.

Если Феликс, спустя два десятилетия, нашёл способ доказать это.

Если Метроний сумел последовать за ним в Су-буру…

Слишком много «если», решил Аврелий и взялся за другую гипотезу.

Марк Валерий. Может быть, Феликс шантажировал Марка из-за предательства его отца, если, конечно, допустить, что он знал о нём.

Антоний всё время стремился приблизить ся к властителям, но в сущности всегда оставался на подхвате, жалким исполнителем приказов, а не тем, кому доверяют важные секреты. И переплавку золота ему поручили, возможно, только из-за брата ювелира…

Но всё это лишь предположения, сказал себе сенатор. Существовала более простая и понятная версия, которая не нуждалась ни в шантаже, ни в заговорах, ни тем более в древних критских сокровищах: во всём виноват Токул.

Факты говорили сами за себя: Бальбина ожидала незаконную дочь, которую выбросили бы на свалку, если бы Феликс отказался от отцовства. В результате…

Задумавшись обо всём этом, Аврелий быстро шёл домой, но вдруг почувствовал, как чья-то тяжёлая рука легла ему на плечо, и вздрогнул, испугавшись. Охрана! Глупо было отказываться от неё, подумал патриций, внезапно обнаружив себя посреди совершенно пустынной улицы – как раз в это время шли гладиаторские бои, и весь Рим собрался в амфитеатре.

Аврелий медленно обернулся, понимая, что ничего не сможет поделать против обнажённого кинжала.

– Валерий, ты? – воскликнул сенатор, неожиданно признав его в человеке с длинной бородой и тяжёлым дыханием.

– А кто же ещё? Почему не приветствуешь старых друзей? – запинаясь, произнёс он, – По-моему, ты слишком много выпил.