Текст книги "Овация сенатору"

Автор книги: Данила Комастри Монтанари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Удивляешься? Отец – предатель, а мать – шлюха. Есть из-за чего утопиться в вине, не находишь? – бормотал Валерий.

– Я провожу тебя, ты едва держишься на ногах, – предложил Аврелий, спрашивая себя, оценит ли тот, когда протрезвеет, что принял помощь от человека, с которым намеревался расправиться.

– Я тысячу раз повторял себе, что этого не может быть. Я знал, что мой отец считал Сейяна опасностью для империи, но никак не думал, что он готов сдать позицию врагу! – воскликнул полководец, чуть ли не рыдая.

Аврелий замолчал. Никакое намерение, сколь бы благородным оно ни казалось, не могло оправдать уничтожение Двенадцатого легиона, не будь он предупреждён вовремя. Но зачем говорить теперь об этом Валерию, когда у него и так хватает чего стыдиться?

Квинт Цепион хотел видеть императором сына Германика, но ошибся: не всегда дети похожи на отца. Мечта заговорщиков осуществилась после смерти Тиберия, когда на императорский трон взошёл безумный Калигула, потомок божественного Августа и последний отпрыск оплакиваемого полководца Германика. Никогда ещё Рим не знал худшего правителя, настолько ужасного и неуравновешенного, что всего лишь через четыре года молодого императора убили преторианцы – его же собственная гвардия.

– Некоторые считают, что каков отец, таковы и дети. Как долго, по-твоему, мне ещё дозволят командовать легионами, если эта история выйдет наружу? – спросил, помрачнев, Валерий.

– Трудно будет скрыть её, особенно после смерти Антония. Думаю, что наш друг кого-то шантажировал, за это его и отправили в преисподнюю. Убийца заранее всё спланировал, иначе не надел бы в летнюю жару плащ с капюшоном, опущенным на лицо, – объяснил Аврелий.

Марк Валерий глухо рассмеялся:

– Подумать только, взъярившись на тебя, я тысячу раз проклинал этого убийцу за то, что он так глупо ошибся!

– Ты всё ещё злишься на меня? – спросил патриций, хотя уже знал ответ: когда между людьми пропадает долгое и безусловное доверие, утраченную дружбу редко сменяет равнодушие. Гораздо чаще пустота заполняется почти неистребимой враждой.

– Ты, конечно, не имеешь никакого отношения к смерти моего отца, Публий Аврелий, но есть то, чего я тебе никогда не прошу. Не проси меня подать тебе руку – это уже слишком! – ответил Валерий, шатаясь на нетвёрдых ногах и с гордостью отвергая руку, которую сенатор протянул ему, желая поддержать. – Ты что же, принимаешь меня за такого же дохляка, как Феликс? У него всегда была только одна проблема: vir esse – быть мужчиной или, грубо говоря, habere coleus — иметь яйца. К сожалению, он умер, не решив её, потому что яйца у него так и не появились!

– А Метроний, напротив, двуличный, скользкий как угорь… – не выдержал Аврелий.

– Да, но это не мог быть он. Старейшина Остиллий сказал мне, что встретил его в то утро возле своего дома незадолго до убийства.

– Консул – твой двоюродный брат, не так ли? – спросил патриций, воспользовавшись неожиданной разговорчивостью собеседника.

– Да, но я редко вижусь с ним. Я много времени провёл на Востоке, а он никогда не покидал Рима. Честолюбивые люди неохотно удаляются от подножия Палатинского холма.

– Значит, ты плохо знаешь его…

– Зато хорошо знаю его жену, Кореллию! Метроний по сути бросил её мне в объятия, притворившись слепым и глухим в ответ за мою помощь на выборах.

Аврелий онемел от удивления. Метроний – влюблённый ревнивец, Метроний – властный собственник, продаёт прелести Кореллии за несколько голосов!

– Я, естественно, не заставил его предлагать дважды, – почти весело заметил Валерий, но улыбка, едва появившись на его лице, тут же и погасла: его мать тоже была очень красива и тоже беззастенчиво предложила себя первому встречному…

Между мужчинами повисло тягостное молчание. Когда подошли к инсуле на Целийском холме, сенатор остановился возле двери, в которую так часто входил в молодости и куда теперь доступ ему был навсегда запрещён.

– Я заберу иск, – произнёс Валерий, прежде чем уйти. – Хочу как можно скорее похоронить эту историю.

– В Германии всё произошло не так, как ты думаешь… – заговорил патриций.

– Не выношу, когда ты начинаешь об этом! – с гневно оборвал его Цепион.

– Тогда вале![64]64
  Vale (лат.) – будь здоров! Обычная форма прощания у древних римлян.


[Закрыть] – произнёс сенатор.

– Прощай! – поправил его собеседник и закрыл дверь.

– А я ведь сразу сказал тебе, что за доступностью Кореллии таится что-то подозрительное! Но ты, будучи весьма самоуверенным типом, захотел думать, будто покорил её в один миг своим мужским обаянием, – посмеялся Кастор, как только Аврелий рассказал ему обо всём. – Стоит сенатору Стацию щёлкнуть пальцами, и все женщины падают у его ног, мечтая оказаться в его постели! Красивая сказка, не правда ли? Боюсь, однако, что тебе придётся переписать её от начала до конца!

– Но зачем им понадобилось втягивать меня во всю эту историю? Я ведь даже не обладаю властными полномочиями!

– Разве? – громко рассмеялся вольноотпущенник. – Древнейшее имя, одно из самых внушительных состояний в Риме, личная дружба с Клавдием Цезарем – этого, по-твоему, мало?

– Я участвую в политической жизни лишь как сенатор и не занимаю никаких престижных должностей, – пояснил Аврелий.

– Одна у тебя всё-таки есть, – возразил грек. – Мандат курии на расследование смерти Антония. Прелюбодей, каким бы бессовестным он ни был, всегда чувствует себя в долгу перед обиженным мужем, и твоё благоволение устроило бы Метрония.

– Не может быть, чтобы консул или его жена пытались направить расследование по ложному пути. Когда Кореллия первый раз пришла ко мне на Яникульский холм, Антоний был ещё жив!

– Но был убит в то же утро, в тот единственный момент, когда они были уверены, что ты, занятый другими делами, не появишься и не расстроишь всю эту комедию! Возможно, консул слышал, как ты обещал Антонию одолжить свою тунику или даже сам посоветовал ему обратиться к тебе с такой просьбой!

– Нет, Кастор. Метроний, притворившись, будто обозначенная жертва была любовником его жены, невольно навлёк бы подозрение на себя.

– По этой же причине такую нечестную игру не одобрил бы даже Валерий. Есть лишь один человек, который заинтересован в том, чтобы отменить расследование дела Антония, – это его брат Токул! Если бы ты рассказал в курии о разговоре с Бальбиной, возможно, он сразу признался бы, – заключил секретарь.

– Мне нужно подумать, Кастор. Отложи все мои дела, назначенные на завтра. Хочу отдохнуть и провести весь день дома, обдумаю всё и спокойно приму решение.

XXV
ИЮЛЬСКИЕ НОНЫ

На следующий день Публий Аврелий уединился в библиотеке и приказал не беспокоить его, иначе он строго накажет нарушителей.

Оставшись в тишине, он взял в руки папирус, найденный в пещере, в африканской пустыне, который прислали из Александрии, и теперь, осторожно разворачивая свиток, предвкушал радость, с какой рассмотрит его в деталях с помощью выпуклого стекла.

Спокойствие длилось недолго.

– Леонцию пришлось отозвать своих людей от дома Глафиры. Этот наблюдательный пункт превратился в своего рода эротический театр, – сообщил ему секретарь, входя и даже не подумав постучать.

Аврелий терпеть не мог, когда его прерывали в самые интимные моменты – наедине с женщиной или с книгой, – но решил набраться терпения.

– Неважно. Тем более что ни один убийца в здравом уме никогда не появится возле дома, окружённого стражами порядка, – ответил он и снова углубился в рукопись.

– Мой господин, – робко приоткрыв дверь, произнёс управляющий. – Поступления от инсул в Остии вот уже несколько месяцев лежат мёртвым грузом и не приносят никакого дохода. Нужно вло жить их в какое-то дело, не затягивая.»

– Неужели нельзя подождать ещё немного, Парис? – попытался уйти от разговора Аврелий.

Управляющий прикусил язык, чтобы не ответить, что египетский папирус ожидал, наверное, несколько столетий, прежде чем нашёл читателя.

– Ещё один вопрос, мой господин. Рабы из Сар-сины[65]65
  Ныне город Романья.


[Закрыть] прислали жалобу на твоего управляющего и банкира из Аретиума[66]66
  Ныне город Ареццо.


[Закрыть], которые сбежали, прихватив все деньги… – продолжал Парис, выражая своё неодобрение лёгким подёргиванием правой брови.

Сенатор вздохнул и посмотрел на египетский свиток с тем же чувством, с каким школьник вынужден расстаться с мячом ради скучнейшей грамматики.

И ещё надо принять решение о доходах от ферм в Апулии, банков Иберии[67]67
  Ныне Испания.


[Закрыть] и шахт Иудеи! – добавил неумолимый Парис.

Публий Аврелий закрыл глаза, смирившись: это ведь будет продолжаться всё утро.

– Кроме того, в том, что касается возврата кредитов… – два часа спустя всё так же гудел голос управляющего.

– Да! – ответил патриций, обрадовавшись, когда услышал стук в дверь.

– К тебе гости! – объявил Кастор со сладкой улыбкой, которой всегда сопровождал сообщения о приходе женщин.

Аврелий, лишь бы избавиться от бухгалтерии, готов был принять хоть ведьму Кадиду и потому, даже не спрашивая, о ком речь, воскликнул:

– Впусти!

Секретарь ввёл женщину в чёрном плаще.

– Я позволила себе сделать перерыв и, проходя мимо… – певучим голосом произнесла Глафира, снимая накидку, под которой оказалась плотная туника, оставлявшая мало возможностей для воображения.

– Рад видеть тебя! – встретил её Аврелий и знаком велел Парису улетучиться.

Управляющий, хоть и побаивался в глубине души вторжения этой женщины с беспокойными руками, даже не шелохнулся.

– Ты хочешь поговорить об Антонии? – спросил патриций, бросая гневные взгляды на упрямого вольноотпущенника, словно вцепившегося в стол.

– Вовсе нет, – ответила куртизанка. – Причина, которая привела меня сюда, совсем другая. Никто больше не посещает меня из-за этой собачьей стаи, которую ты приставил ко мне. В восьмом часу у меня свидание с Метронием, и боюсь, что консул откажется!

– О, не беспокойся, стражи уже… – заговорил было наивный Парис, но тут же поперхнулся…

– Твоя просьба не так уж и проста, – задумчиво произнёс сенатор, в то время как управляющий сложился пополам, схватившись за щиколотку, на которую пришёлся хороший пинок хозяина, пожелавшего, чтобы он прервал свое неуместное объяснение.

Выпроводив, таким образом, обиженного и хромающего Париса, Аврелий предложил куртизанке чашу с цервезией.

Префект стражей – твёрдый орешек. И всё же, если бы кое-кто из сильных мира шепнул ему сегодня на ушко… – согласилась Глафира, с профессиональным мастерством притворяясь, будто наслаждается вкусом напитка.

– Это можно обсудить, – согласился сенатор, любуясь гибким телом, которое обещало не слишком нежные и не слишком лёгкие удовольствия.

И предложил женщине расположиться на триклинии, непременно решив продолжить разговор, прерванный несколько дней назад неуместным вторжением Леонция. Но едва он обнял её, как в комнату снова влетел Кастор.

Скорее бегите, горит дом Глафиры! – вскричал он.

– Боги Олимпа! Эбе! – с отчаянным воплем гетера бросилась к выходу.

Ещё у Аудитории Мецената[68]68
  Святилище, примыкавшее к вилле Мецената – одного из ближайших друзей и соратников императора Августа, его имя стало нарицательным благодаря покровительству искусствам.


[Закрыть] они услышали колокол пожарных и как сумасшедшие кинулись вниз с Виминальского холма, затем промчались по всей кливус Субурранус, расталкивая прохожих, и теперь, запыхавшись, спешили на Эсквилинский холм, к месту пожара.

– Быстрее, быстрее! – звала Глафира, несясь вперёд, несмотря на скользкие камни мостовой и толпу на улицах.

Когда же, наконец, они прибежали на площадь, им открылась чудовищная картина: дом превратился в гигантский ослепительный костёр, а жар не позволял даже приблизиться к нему.

Пожарные поливали водой соседние строения, к которым уже подбирался огонь, и срубали топорами деревянные детали домов, чтобы помешать распространению огня. Между тем со всей округи в надежде остановить пожар сбегался народ, таща вёдра с песком и глиняные кувшины с мочой, которую собирают красильщики.

– Скорее включайте насосы, качайте воду из фонтана! – приказал чей-то властный голос, и Аврелий узнал Леонция, который руководил пожарными.

Небо полыхало огнём, и чёрный дым затянул всё вокруг. Патриций стоял ошеломлённый, со слезами на глазах глядя на происходящее, как вдруг услышал чей-то крик:

– Остановите эту сумасшедшую!

Он обернулся и на фоне объятых пламенем стен увидел силуэт – Глафира, прорвавшись сквозь оцепление стражи, пыталась проникнуть в пылающий дом.

Аврелий тотчас бросился к ней, руками прикрыв лицо от огня. Вокруг летали и с треском рассыпались угли, головешки, раскалённые черепицы.

– Вернись! – закричал он Глафире, но куртизанка и не думала остановиться. Подскочив к ней, патриций толкнул её, и когда она упала, схватил за ноги и потащил вниз.

– Пусти меня! Там Эбе! – закричала женщина не своим голосом.

– Там нет больше никого живого в этой топке! – крикнул сенатор, но она боролась с ним с нечеловеческой силой, какую боги даруют людям только в минуты наивысшего отчаяния.

Взглянув в этот момент наверх, Аврелий увидел, как зашаталась на крыше пылающая балка: ещё несколько секунд, и она рухнет прямо на их головы. Спорить теперь не было времени: не колеблясь, Аврелий крепко ударил Глафиру кулаком по голове и уже потерявшую сознание потащил прочь.

Лишь через несколько часов пожар стих, и под конец от любовного гнёздышка гетеры остался только дымящийся каменный остов. Леонций, долго копавшийся в руинах, подошёл к Публию Аврелию с печальным лицом, опустив плечи, как человек, потерпевший поражение.

– Это опять поджигатель постарался? – спросил сенатор.

– Да, это поджог. Среди обломков мы нашли остатки смоляных факелов: этот преступник, очевидно, только и ждал, пока стража уйдёт, чтобы поджечь их. Если бы я не отдал этот несчастнейший приказ…

– Тебе не в чем себя упрекнуть, Леонций, – успокоил его патриций.

– К сожалению, мы имеем дело с одним из тех ненормальных, которые болезненно любят огонь… Трудно будет поймать его!

Аврелий кивнул. Как и все квириты, он хорошо знал, что пожары – слабое место города. Рим, где строительство велось, по сути, безо всякого плана, оказался наименее римским городом во всём мире.

Если в колониях поселения строились по чёткому, геометрически выверенному плану, с правильной планировкой, то столица, самый многолюдный город империи, представлял собой хаотичное нагромождение каменных и деревянных строений, лепившихся друг к другу и взбиравшихся вверх по холмам, создавая лабиринт теснейших улочек, куда не могли втиснуться повозки пожарных.

– До сих пор у нас был только один погибший – новорождённый, который задохнулся от дыма на руках у матери. На этот раз, наоборот, жертв оказалось так много, что их и не сосчитать! – покачал головой начальник, созывая своих людей.

Вскоре с докладами подтянулись все пожарные, и только один из сотни запаздывал, не спеша покинуть развалины, где продолжал что-то копать.

– Экий бездельник! – рассердился «Леонций. – Я запросил у седьмой когорты подкрепление, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией, так вместо бригады пожарных они прислали этого зануду, который только и делает, что снуёт повсюду, словно ищейка. Говорят, его повысили в звании, потому что он оказал услугу какому-то важному человеку.

Тут подошёл и этот самый слишком любознательный пожарный, держа что-то в руке.

– Я нашёл это под одним из обуглившихся тел, – сказал он, передавая находку Леонцию.

– Муммий! Каким образом ты здесь, в этом квартале? – воскликнул патриций, узнав доблестного стража, который недавно очень крепко помог ему в расследовании одного весьма запутанного преступления.

– После твоего благодарственного письма, сенатор, меня повысили в звании, и теперь я работаю тут дознавателем, – коротко объяснил пожарный.

При этих словах симпатии Леонция к Аврелию заметно поубавилось. Выходит, не зять Остиллий заслал к нему этого лазутчика, а чудак сенатор, чьё присутствие всегда чревато нежелательными последствиями. С другой стороны, раз уж он мается тут, почему бы не воспользоваться ситуацией?

– К счастью, на месте обрушения на этот раз присутствует магистрат! Попробуй, Публий Аврелий, сам собрать улики, а я не хотел бы больше вмешиваться в это дело, – широко улыбаясь, громко заявил Леонций сенатору, вкладывая в его руку какие-то вещицы, найденные на пожарище, и с облегчением вернулся к гидравлическим насосам, топорам и верёвочным лестницам.

Аврелий взглянул на свою ладонь и увидел искорёженные в огне фибулы[69]69
  Фибула – металлическая застёжка для одежды, одновременно служащая украшением.


[Закрыть] и перстень с изумрудом. И подержав их в руках, побледнел, узнав печать Паула Метрония.

– Думаешь, консул находился в этом доме?

– Вполне возможно, Муммий, – подтвердил патриций. – И если мы смогли опознать его, то лишь благодаря твоей сметливости.

Страж, довольный похвалой, гордо погладил свои кожаные полуобгорелые доспехи. Может быть, он не умел ловко управляться с гидравлическим насосом, но копаться в чём-то и что-то расследовать всегда было его любимым занятием…

– Это уже бог знает какой по счёту пожар, который происходит в пятом квартале… – посетовал Муммий.

– И всё это дело рук одного и того же человека, не так ли? – поинтересовался Публий Аврелий.

– Что касается первых пожаров, бесспорно. А на этот раз он работал немного по-другому. Обычно поджигал с помощью смоляных факелов, а тут использовал тряпьё, пропитанное смолой.

– Леонций считает, что речь идёт о каком-то маньяке, – заметил патриций, и Муммий поморщился, опасаясь, видимо испортить свою репутацию, если выскажет вслух то, что все и так знали.

Эсквилинский холм становился модным местом. Фруктовые сады Мецената очень понравились богатым римлянам, и все они во главе с самим императором решили обзавестись собственными садами – этими настоящими уголками деревенской безмятежности в шаге от шумного городского центра.

Стоимость земли тут взлетела к звёздам, а помехой множеству амбициозных проектов и их быстрому осуществлению оказывалась иной раз какая-нибудь жалкая лачуга.

– Ты тоже считаешь, что тут дело нечисто, я верно понял, сенатор?

– Думать плохо о людях – неугодно богам, но зачастую это правильно, – согласился Аврелий, процитировав любимую поговорку одного старого коллеги по Сенату.

Я навёл кое-какое справки о сгоревшем доме, – сказал пожарный. – Здесь обитали ремесленники, и трудно представить, чтобы они легко согласились расстаться со своим жильём. А собственников найти так и не удалось. Всё, что я сумел отыскать, это список подставных лиц, а когда попытался пойти дальше, то оказался перед стеной заговора – круговой порукой. Вдобавок Леонций велел мне прекратить играть в сыщика и научиться работать с насосами, потому что мне платят именно за эту работу. Впрочем, всё равно пришлось бы оставить поиски, потому что никто не даёт сведения простому пожарному. Вот если бы запрос исходил от магистрата… – добавил Муммий с некоторой надеждой.

– Дай мне этот список, посмотрю, может, помогу как-нибудь, пообещал Аврелий, сразу заглотив наживку.

Когда патриций вернулся в домус, то обнаружил все фуналии[70]70
  Funalie (лат.) – смоляные факелы, которые вешались на стены в ночное время.


[Закрыть] погашенными. В атриуме свет единственной масляной лампы на бронзовом канделябре отбрасывал призрачные тени на украшенные фресками стены.

– Она там, – сказал Кастор, неожиданно появляясь из таблинума.

Глафира ожидала Аврелия, сидя на стуле возле полупустой амфоры с вином. Волосы обожжены, на щеке синяк – карикатура на великолепную гетеру, кружившую голову столь многим мужчинам, какой она была всего несколько часов назад.

Увидев входящего сенатора, она подняла на него опухшие от слёз глаза и прошептала:

– Если бы я послушала тебя, если бы согласилась рассказать… Но теперь скажу всё. Хочу, чтобы ты нашёл убийцу. Поклянись, что найдёшь!

– Утрата дома, наверное, стала для тебя большим потрясением, – заметил Аврелий.

– При чём тут дом… – тихо проговорила она. – Эбе погибла!

– Ты очень любила её? – спросил патриций. Нередко между хозяйкой и служанкой и в самом деле рождалась настоящая дружба.

– Спрашиваешь! – ответила она глухим голосом и разрыдалась, закрыв лицо руками. – Эбе была моей дочерью!

И вскоре Аврелией узнал горькую историю прекрасной куртизанки. Совсем юная и бедная, девушка только-только занялась ремеслом гетеры, как один богатый путешественник, приехавший из Эфиопии, взял её к себе содержанкой.

Глафира обнаружила, что беременна, лишь после отъезда своего покровителя и достаточно поздно, чтобы что-то предпринять. Дочь родилась чернокожей, как её отец, и Глафира, опасаясь, что ребёнок окажется помехой в её карьере, отдала девочку кормилице. Потом, когда та подросла, забрала и сделала личной служанкой.

Девушка ничего не знала о своём происхождении и считала куртизанку снисходительной и заботливой хозяйкой. Глафира не раз хотела открыть ей правду, но как-то всё не решалась, опасаясь упрёков дочери в том, что не сделала этого раньше.

И вот Эбе ушла навсегда в ужасный загробный мир, так и не узнав, что у неё есть мать…

– Теперь послушай меня! – продолжала Глафира, пока Аврелий боролся с волнением, вспоминая чернокожую девушку с белым котёнком на плече. – Да, Антоний Феликс нередко кого-то шантажировал и часто говорил о деньгах, которыми мог бы располагать. И конечно, был импотентом. Я принимала его только потому, что он направо и налево хвастался своей мужественностью. Утром в день убийства он оставил мне шкатулку, опасаясь, что её украдут, и я слишком поздно поняла, что эта вещь может быть опасной. А тогда не нашла в ней ничего интересного, кроме маленькой золотой пчелы, завалившейся между бутылочками, и нескольких широких кожаных шнурков с какими-то непонятными, лишёнными смысла знаками.

Я думала, что Антоний был убит по ошибке, а когда поняла, что метили именно в него, поспешила спрятать серёжку и шкатулку, надеясь, что Эбе не видела их…

К сожалению, подумал патриций, девушка уже рассказала о них кому-то, кроме Кастора. Кому-то, кто запросто сжёг её живьём… Если только, естественно, метил не в консула. Но кто знал, что Метроний окажется там в этот день?

– Расскажи мне об этих шнурках, – продолжил разговор Аврелий, несколько растерявшись. – Я осмотрел футляр самым тщательным образом, но ничего подобного не нашёл.

– Я достала их оттуда и спрятала в сундук с обувью…

– Теперь припоминаю, что в шкатулке лежало ещё что-то… Небольшая палочка… – вдруг произнёс сенатор.

«Палочка и широкие кожаные шнурки…» – размышлял он.

Греки веками использовали этот способ для пересылки шифрованных посланий. Кожаную или пергаментную ленту туго накручивали на какую-нибудь палочку или цилиндр и писали сообщение по вертикали навёрнутой ленты, постепенно разворачивая, затем снимали её со стержня и отправляли.

Адресат мог прочесть написанное, только если имел стержень точно такого же диаметра. Значит, в шкатулке находилось какое-то секретное послание, возможно, договор, определявший цену предательства. Так что единственная улика, которая могла бы вывести на убийцу, погибла в огне вместе с консулом, рабами и юной Эбе с её белым котёнком…