Текст книги "Балканы (СИ)"

Автор книги: Даниил Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Иногда, правда, мне снится море – вроде бы наше, Черное. Некогда прозванное «Русским» в былинные ещё времена древней Руси и Тмутараканского княжества… Так вот, снится мне море, борт военного корабля (вроде бы эсминец?) – и моряк-капитан, подробно рассказывающий мне историю Первой Мировой…

Однако есть у меня и второй вопрос: почему мысли о том, что мне нужно просто ОБЯЗАТЕЛЬНО спровоцировать боевые действия раньше исторического старта Мировой войны, кажутся такими… Знакомыми⁈

И вновь в памяти всплывают отдельные подробности… Например о сверхмощных осадных орудиях немцев, вроде «Толстушки Берты» калибра 420 миллиметров. Благодаря «Берте» пруссаки сходу взяли наиболее сильные французские и бельгийские пограничные крепости – Льеж, Намюр, Антверпен, Мобеж… Вот только «Толстушка» была принята на вооружение лишь в 1914-м году – да и готова к эксплуатации пушка была не ранее декабря 1913-го. Следовательно, летом этого года глубокого германского прорыва вглубь Франции ещё не состоится! А значит, нашим не придётся спешно вводить в бой армию Самсонова – до завершения полной мобилизации…

И все же есть стойкое ощущение, что это совсем не те мысли… И что солидного куска воспоминаний мне по-прежнему не хватает. Впрочем, наверное, это просто ощущения – я ведь чётко помню момент, когда провалился в пруд и был смертельно ранен корягой. И так уж получилось, что именно этот пруд стал «точкой перехода»…

– Александр Константинович, а все же – как это было?

– Олег Иванович… Ну что вы, в самом деле? Я ведь вроде бы уже рассказывал?

Однако глаза молодого, русого и румяного от волнения подпоручика горят таким юношеским, практически мальчишеским задором и нетерпением, что я невольно уступаю:

– Ну что же… Извольте.

Сделав скупой глоток остывшего уже кофе, я начал свой неспешный рассказ:

– Итак, напомню – я поступил на службу в войска генерала Радко-Дмитриева ещё перед Лозенградом. Если вы не забыли, в октябре проливные дожди буквально затопили поля и дороги – и чтобы дойти до города, нам приходилось нести снаряды, а когда и провизию прямо на руках.

Подпоручик лишь согласно закивал – только блеск в глазах его стал ещё ярче. Такое ощущение, что он слушает мои «фальшивые» воспоминания как любимый аудиоспектакль – и мои слова оживают перед его внутренним взором красочными и масштабными батальными полотнами… Мне же о «моем» боевом пути поведал Степан Харитоныч, отставной фельдфебель – и участник той самой, победоносной и освободительной войны. После положенного срока в армии, он остался уже на личной службе у своего бывшего командира – и отца моего «носителя», полковника Константина Бредихана. Опытного отставника последний определил ему в воспитатели, в «дядьки»… А когда уже возмужавший сын, Александр Константинович Бредихин отправился добровольцем на Балканы, благоверный родитель уговорил Харитоныча пойти вслед за «молодым барчуком». Вроде денщик – а вроде бы и телохранитель…

Мне же повезло хотя бы в том, что мой «носитель» – тезка по имени. И потому, когда меня зовут по имени, я хотя бы сразу отзываюсь… Более того! Как вскоре выяснилось, внешность моего носителя настолько идентична моей «настоящей», из будущего – что невольно возникают мысли о близком кровном родстве.

Хотя я никогда не слышал, что у меня в роду были дворяне…

Так вот, пришёл я в себя уже в госпитале. И Харитоныч, лишь вскользь раненый турецкой саблей (хотя клинок срезал с его черепа добрый клок волос с кожей фельдфебеля!), активно помогал сёстрам милосердия ухаживать за мной. Вот у денщика-то я понемногу и узнал про «себя» – сославшись на кратковременную потерю памяти вследствии ранения и контузии… Взрыв же сбросил меня в окоп, ведь так? Харитоныч, прада, крайне обеспокоился моим самочувствием – но тут я кое-как съехал: мол, читал где-то в умных книгах, что такое случается с контуженными. Однако позже память всегда восстанавливается!

В общем…

– Однако же непогода сыграла нам и хорошую службу. Ведь все вымокло так страшно, что турки не смогли использовать артиллерию, развернутую на господствующих высотах. А вот мы под прикрытием пелены дождя и сгущающихся сумерек, сумели обойти врага на его правом фланге… Чем вызвали в рядах осман сильнейшую панику – и последующее за тем их полное бегство!

Мой товарищ по больничной палате аж вскинулся от охватившего его возбуждения:

– Бывает же да, господин поручик⁈ Я слышал, что фон дер Гольц рассчитывал, будто турки продержаться не менее трех месяцев – да против втрое большого войска болгар!

Мне осталось лишь пожать плечами:

– Так было… А немцам не стоит недооценивать противника. Как впрочем, и любому из нас… Итак, после тяжелейшего марша на Лозенград солдатам неизбежно требовался отдых; турки же сумели беспрепятственно отступить – а перегруппировавшись, османы решились нанести контрудар! Мы сошлись с ними на линии Яни-Аркадиополь – и несколько дней три наши дивизии с трудом держали натиск врага… Отбивая его, впрочем, с большими потерями! Но было жарко, господин подпоручик… Очень жарко.

Панин часто-часто закивал головой, соглашаясь с моими словами – а мне, честно сказать, стало даже немного жаль, что этот пласт воспоминаний предка похоронен столь глубоко… Что вряд ли есть надежда хоть когда-нибудь «вспомнить» сии славные события.

– Наконец, на помощь к нам подошла первая армия – и мы обратили вспять осман, исчерпавших весь своей наступательный порыв… После чего мне откровенно повезло заболеть – и по итогу оказаться в составе подразделений, осадивших Адрианополь. Честно скажу, сложись иначе – и один только Бог знает, уцелел бы я, или нет! В мясорубке у Чаталджинской линии выжить было непросто… Враг заперся в фортах, прикрытых рвами, фугасами и проволочными заграждениями; собственные же казематы турки спрятали глубоко в земле на случай обстрела тяжёлой артиллерии. А все передвижения врага были скрыты от наших наблюдателей… Более того, на атакующих в прибрежной полосе болгар обрушились снаряды турецких броненосцев, подошедших к самому берегу! Не удивительно, что наше наступление здесь выдохлось…

Подпоручик зябко повёл плечами – да и мне стало не по себе. Тяжелейшие бои на Чаталджинской линии можно смело равнять с самыми упорными драками Первой Мировой – вроде Верденской мясорубки…

– Ну, а про штурм Адрианополя вы все итак уже знаете, господин подпоручик. Слава Богу, что ни фугасов, ни проволочных заграждений на нашем пути не оказалось! Под прикрытием плотного артиллерийского обстрела мы приблизились к передовым вражеским окопам на полсотни метров – да после, одним решительным рывком в сии окопы и ворвались. Правда, меня тогда как раз «пометили» штыком… Но и на моем счету трое осман имеются – да ещё больше турок свалил Харитоныч! Ну, ему-то враг давно знакомый – Степан разил башибузуков в рукопашной ещё юнцом, можно сказать… Да и на текинцев под началом Скобелева ходил!

– Право слово, Александр Константинович! Вы больше восхваляете денщика, нежели себя… А о себе рассказываете так, словно ничего героического в столь жарком деле с вами и не случилось!

Мне осталось лишь вновь неопределённо пожать плечами:

– Право слово, Олег Иванович – а что тут героического? Тут война. Тут или ты, или тебя… Да еще грязно, и жутко, и страшно. Но! Цель у нас благая, тут не поспоришь…

Глава 3

Свежо…

Я задумчиво оглядываюсь назад, невольно ежась в ладно подогнанном по фигуре кителе. Многие русские добровольцы воевали в Болгарии в собственной форме – естественно, будучи офицерами. Ибо русский мундир – мундир армии освободительной – в Болгарии в большом почете!

Пока ещё в почете…

Руки мои невольно касаются кобуры на портупее. Самовзводный офицерский Наган заряжен, а предохранителя на нем нет – от самопроизвольного выстрела защищает довольно тугой спуск. Уставную шашку, однако, я оставил с Харитонычем в Белграде – вместо неё за голенищем сапога покоится короткий, граненый стилет, приобретенный на одном из блошиных рынков; кажется, его переделали из укороченного штыка… А левый карман кителя тянет вниз купленный в сербской же столице пистолет «Браунинг», модель FN Browning M1910. Сейчас на оружейном рынке это одна из самых ходовых и популярных моделей – самозарядный, семь патронов калибра 7,65 в магазине, компактный. В Русской Императорской армии его прямо так и будут называть – карманного типа.

А ещё из этого самого пистолета – имею в виду, конструкции и модели – застрелили Франца-Фердинанда и ни в чем не повинную супругу эрцгерцога, Софию Хотек… Огромная потеря, без шуток. Наследник престола Габсбургов был человеком совершенно вменяемым и адекватным, он был против войны на Балканах – и уж тем более, против большой войны с Россией! К тому же он рассчитывал реформировать империю в триединую державу, Австро-Венгрию-Славию – наделив славянских подданных всеми необходимыми правами… Конечно, он не был славянофилом – но вот трезвым и адекватным человеком вполне.

Одна только поправочка… В настоящий момент Франц-Фердинанд не был, а «есть». Живёт и здравствует вместе с супругой… Была у меня шальная мысль остановить покушение и первым грохнуть Гаврилу Принципа – но слишком мало вводных. Я совершенно не помню, где именно в Сараево состоится покушение и в какое время, не помню подробностей и словесного портрета террориста.

И далеко не факт, что «анонимка» на Гаврилу что-то изменит – а немцы не найдут иного повода начать войну в том же, 1914-м… Нет, лучше действовать наверняка, пока на свет не появилась «Толстушка Берта».

И ещё один, совершенно тоскливый взгляд назад…

Там, за спиной, осталась небольшая деревенька Котроман, расположенная на пути из сербской Ужице в боснийский Вышеград. Ну как боснийский? Живут там преимущественно не бошняки (этнические сербы, некогда принявшие ислам ещё при османской империи), а сербы православные, сохранившие веру и культуру. Говорят, красивейший город – где через Дрину переброшен древний каменный мост, построенный при Мехмеде-паша… Соколовиче. Говорят, Мехмед-паша был сообразительным сербским мальчиком, учился вместе с братом при монастыре Милешева – но однажды едва не утоп при переправе через Дрину. После он примет ислам, добьётся головокружительных высот в карьере – и вернётся в родной Вышеград, построить единственный пешеходный, каменный мост в округе!

Удивительно, что строительство моста начнётся за год до эпохальной битвы при Молодях, в 1571 году – и строительством его займутся итальянцы из Далмации… А ещё в Вышеграде Мехмед-паша вновь встретит брата – сербского патриарха Макария Соколовича…

Все это я узнал от возницы, за тройную цену доставившего меня из Ужицы в Котроман. Считай, отдал ему последние деньги – так что ночь я провел на постое у добрых сербских крестьян, давших мне приют и пищу без всяких разговоров – и без платы.

Как же! Ведь я русский офицер! Братушка…

Отданных вознице денег также не жалко. И дело вовсе не в том, что мой импровизированный гид бойко рассказывал мне о местных достопримечательностях на гремучей смеси русских и сербских слов. Хотя древний мост длинной в сто восемьдесят метров и имеющий одиннадцать арочных пролетов, что возвышается промеж гор над малахитового цвета водой, был описан столь красочно, что теперь я даже немного жалею, что не увижу его воочию.

Однако конечная моя цель – это вовсе не Вышеград, где столь тесно сплелась культура сербов и бошняков, православные и мусульманские традиции. Моя цель – это один из немногих наземных погранпереходов, связывающих Сербию и Австро-Венгрию…

Вообще, границей практически на всем её протяжение здесь служат реки: Дунай, приток его Сава, приток Савы Дрина. Но через крайне живописные балканские реки переброшены лишь железнодорожные мосты, таможенный досмотр производится на станциях, там же ведётся и пограничный контроль. В итоге единственный пешеходный мост здесь расположен в Вышеграде – и построен ещё триста с лишним лет назад! Вот только сам Вышеград расположен на оккупированной астрийцами земле – её заняли сразу после русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Причём австрияки не были её участниками, но получили право на агрессию после Берлинского конгресса…

Что удивительно, попасть в здешние края было не так и сложно. Отлежав свое в госпитале, я получил отпуск по ранению… И решил рвануть в Карлсбад, поправить здоровье! Я кстати, когда-то действительно бывал в Карловых Варах, но проездом, и практически ничего из этой поездки не запомнил… Разве что рассказ экскурсовода о том, как в местных краях рьяно отдыхал Пётр I, да чешский бренд ликера «Бехеровка». Только в моей прошлой жизни это была уже Чехия – но пока знаменитый курорт лежит в Австро-Венгрии.

Пока ещё…

Проблем добраться из Софии в Белград не было никаких: война практически отгремела, люди ликуют, празднуют… Сливовица и ракия текут рекой, братушки отмечают взятие Адрианополя! А железнодорожное сообщение между столицами налажено ещё с конца девятнадцатого столетия – так что мы с Харитонычем вполне сносно добрались до Сербии комфортабельным вторым классом.

Ну, а в столице я оформил все необходимые документы для поездки в Австро-Венгрию. Несмотря на повисшее в воздухе напряжение, связанное с ультиматумом, предъявленным черногорцам, железнодорожное сообщение пока никто не отменял… Как и местный туризм.

Помнится, после убийства Франца-Фердинанда командующий сербскими войсками ещё какое-то время будет преспокойно нежится на австрийских курортах… А потому желание раненого русского офицера восстановить силы на целебных водах никого не смутило. Разве что сам Харитоныч несколько удивился происходящему – мол, откуда дровишки? В смысле, средства на поездку?

Пришлось врать доброму мужику, что телеграфировал я «папеньке» – и последний вышлет деньги через банк в Белграде… Сам, кстати, не знаю, насколько это вообще сейчас возможно – но Харитоныч принял на веру; к сожалению, это была не единственная моя ложь. Побыв в столице пару дней и наметив свои следующие шаги (сперва-то я наивно думал, что смогу устроить переполох именно в Белграде!), я устроил отставнику щедрый прощальный ужин. Там была и остренькая, жирная лесковацкая плескавица, приготовленная на углях – а ещё выдержанный копчёный пршут в качестве закуски, и баранина, томленая с картошкой и овощами в тяжёлом горшке в раскаленных углях… Это уже не горячее.

А ещё много, много ракии под столь мировой закусон!

Непривычный к обильному возлиянию, Харитоныч быстро поплыл; пока что крепкое спиртное на Руси не в чести, и пьянствуют лишь совершенно опустившиеся – а простой мужик употребляет по великим праздникам… Как мне рассказывала бабушка, заставшая и коллективизацию, и Великую Отечественную на деревне, крепко выпивать стали уже после войны – сперва ветераны, пристрастившиеся к наркомовским и выпускающие стресс через алкоголь. А за ними потянулась и молодежь.

В общем, Степан по не опытности в делах застольных не выкупил тот факт, что я наливаю себе полстопки, затем четвертьстопки, а затем уже лью себе просто воду… По завершению ужина я отвёл уже крепко пьяненького денщика в наш «нумер» в гостиннице – где оставил ему шашку и деньги вернуться в Россию – а ещё «стыдливое» прощальное письмо. Мол, «папенька» выслал деньги лишь на одного – и мне было слишком стыдно сказать об этом в глаза человеку, не раз спасшему мне жизнь… По справедливости, мне бы отправить на воды в Карлсбад самого Степана, но! Я должен встретиться на курорте с одной женщиной, чьё имя предпочитаю держать в секрете… Потому я оставляю деньги на обратную дорогу – и прошу показать сие письмо Александру Константиновичу, чтобы не было лишних вопросов, и чтобы Бредихин-старший не гневался.

Надеюсь, «батюшка» узнает почерк своего сына, и Харитонычу не влетит…

Конечно, не очень хорошо так было поступить с честным служакой, но! Есть у меня обоснованные опасения, что столкновение с австрийскими пограничниками мне не пережить – а Харитоныч наверняка будет защищать меня до последнего. Даже ценой собственной жизни… Правда, денег у меня самого осталось впритык – так что до Ужице я добирался на перекладных; в окрестностях его уже проездом полюбовался на руины древнего замка, венчающего господствующий над дорогой скалистый холм. Его построили ещё в средневековье – а взорвали всего-то с полсотни лет назад, в ходе боевых действий.

Жаль, конечно, замок с такой богатой историей – у него даже руины выглядят живописно…

Последние грошики я отдал Николе – вознице, нанятому в Ужице. Но положа руку на сердце – цена была совершенно справедливой! Ибо холмистые равнины западной Сербии, испещренные петляющими среди них грунтовками и покрытые ровным ковром сочно-зеленой травы, вскоре сменились натуральными горами – сверху донизу заросшие где смешанным, а где исключительно хвойным лесом. В моей памяти, надеюсь, теперь уже навсегда останется картина соснового леса, сквозь кроны деревьев которого пробивались луча поднявшегося из-за холма солнца… А сизая дымка, что окутывает безмолвные сербские горы на закате? А кристально чистая вода высокогорных рек и озёр? Она ведь даже на вкус какая-то сладковатая… А дорога, на отдельных участках словно бы стиснутая скалистыми теснинами⁈

Правда, я ведь не только же созерцал местные красоты. На особенно крутых подъемах приходилось не просто слезать с телеги Николы, но и толкать её сзади – помогая лошади и вознице, тянущей коня за хомут… Короче говоря, запоминающаяся во всех смыслах поездка, оставившая после себя массу впечатлений!

Впрочем, более всего я впечатлился Котроманом. Не какими-то архитектурными памятниками, вроде Ужицкого замка или Вышеградского моста, и не чудесами природы, коими я вдоволь насытился за время пути… Природа тут, можно сказать, «обычно красивая» – а дома? Дома сделаны хоть и из камня (в западной Сербии его в достатке), но пол некоторых из них и вовсе земляной. Ощущение тихой, патриархальной провинцильности накрыло меня вечером, едва мы въехали в подсвечиваемую лишь самыми редкими огоньками деревню! К тому моменту, повторюсь, у меня уже не осталось денег – потому я попросился на ночлег на сеновале. Хотя ведь без костра и походного навеса, или шинели на худой конец, такая ночёвка в горах грозила неминуемой простудой… Но что мне насморк или першащее горло, если завтра придётся рискнуть самой жизнью⁈

Однако моё предложение было мгновенно отметено; Никола отправил меня на постой в дом местного старосты, представив русским офицером! Так что для сна мне выделили самое тёплое и почетное место в доме, у очага – и накормили ужином, за которым собралась большая семья старосты… Печеный в печи картофель, кусочки которого поочерёдно окунали в расплавленное сливочное масло, приправленное тертым чесноком. Да хрустящий домашний хлеб – и солоноватый домашний сыр довеском к едва ли не обязательная сливовица… Вроочем, на закуску к ней также пошли обжаренные «чварци» – то есть свиные шкварки.

Конечно, не наш с Харитонычем белградский пир… Но было видно, что угощают меня с душой и несут на стол все самое вкусное, что есть в семье на момент времени. К тому же, староста пообещал уже утром забить молодого поросёнка… Но я отнекивался, как мог – невольно цепляясь взглядом за двух деток, взирающих на меня во все глаза из дальнего угла общей комнаты. Хорошенькие! Светленькие, голубоглазые, с простыми ясными лицами, они рассматривали меня, как совершенную диковинку… А я вдруг поймал себя на мысли, что именно к этим деткам и именно в их дом уже завтра хочу привести войну.

Нет, даже не так… Войну. С большой буквы.

Я все же не так хорошо помню историю Первой Мировой – но в памяти крепко отложилось, что австрияки «отличались» военными преступлениями. В Карпатах – геноцидом в отношении православных русин, где особенно жестоко преследовали местную интеллигенцию, выступающую за единение с Россией. По-моему, в ПМВ из стран Центральных держав одни лишь австрияки и отметились созданием концлагерей для гражданского населения… «Талергофа» и «Терезина» – там содержались русины.

Но чую, что и для сербов австрийцы «постарались» не меньше. Тем более, что на стороне Габсбургов сражались и католики-хорваты… Во Второй Мировой упражнявшиеся в том, сколько пленных женщин и детей зарежут за день «серборезами». И я железно уверен, что и в Первую Мировую за ними тянется кровавый шлейф военных преступлений… *

Конечно, подобные мысли посещали меня и ранее – особенно в Белграде, где молодые женщины кокетливо улыбались при виде русского офицера, а счастливые сербы предлагали мне выпить ракии. И тогда я каждый раз думал о том, что гримасса ужаса сменит радость на лицах этих открытых, расположенных ко мне людей – расположенных на одном лишь том основании, что я русский! Сменит сразу после того, как первые австрийские снаряды упадут на Белград… Но ведь они в любом случае на него упадут! Пусть не этой весной, пусть следующим летом – но упадут однозначно.

Однако если все сложится, как я задумал, болгары не в спину ударят, а встанут подле сербов плечом к плечу – как тридцать пять лет назад… Как и положено православным братьям. И сербы удержат фронт, и земля их не узнает австрийской оккупации, и тысячи женщин, детей и стариков выживут… И сама война продлится куда меньший срок.

Это не говоря уже о десяти миллионах моих соотечественников, сгинувших в годы гражданской… Хотя есть цифры и в двенадцать миллионов, и более высокие оценки.

Каждый раз эти мысли возвращали мне твердость и решимость довести задуманное до конца – в том числе заплатив за неё и собственной жизни. Да и что это за жизнь такая – без любимой женщины, без наших детей⁈ Так, существование… Весь смысл которому задаёт послезнание – и крошечный шанс исправить ситуацию для своей страны. Своего Отечества… Ведь я крепко рассчитываю, что сейчас война продлится меньший срок – а это сокращение потерь уже по всей Европе!

И что Второй Мировой при данном раскладе не случится. Хотя тут, конечно, никаких гарантий нет и быть не может…

Безусловно, я немного лукавлю – ведь если вдуматься, то жизнь Александра Константиновича Бредихина мне не совсем принадлежит. Вернее, совсем не принадлежит! Но тут я уверен железно – русский офицер, отправившийся добровольцем на Балканы, пожертвовал бы собой просто с восторгом…

Узнав, что стоит на противоположной чаше весов.

Одним словом, все свои сомнения я глушил усилием воли – и твердой уверенностью в своей правоте. Хотя есть ощущение, что и Гаврило Принцип был уверен в своей правоте и отчего-то считал, что смерть эрцгерцога и его жены изменит что-то к «лучшему»… Но хрен с ним, с террористом! Тут ведь другое на кону – жизни людей, приютивших меня по доброте душевной.

Жизни их маленьких детей…

Я так и не сомкнул глаз этой ночью – ибо меня швыряло из стороны в сторону. Да, через год на эту землю все равно придёт война – и Котроман, и дом старосты окажутся на пути врага. И как сложится жизнь этой семьи – одному Богу известно… Но одно дело рассуждать о судьбах целых наций отстраненно – вот, благодаря моим усилиям погибнет не миллион сербов с «хвостиком» (а этот хвостик оценивается ещё в четверть миллиона только убитых, не говоря уже про инвалидов войны и сирот), а вдвое меньшее число братушек.

И совсем другое, когда понимаешь – ты своими же руками определяешь вот этих вот добряков с их милыми, светленькими детками (отдалённо напоминающих своих собственных), в то самое число «вдвое меньших потерь»… Каково⁈

Так что да – я не спал всю ночь. А когда на рассвете первые лучи солнца озарили чужой дом, и я разглядел иконы Спасителя и Богородицы в красном углу, я подошёл к ним… И бухнувшись перед Святыми образами на колени, ещё где-то с час, не меньше, горячо молился о данной конкретной семье, об их детях… Я никогда не был особенно уж набожным – но этим утром молился так, как никогда в жизни.

Пусть своими словами – но ведь от сердца…

Отец семейства, седовласый уже староста, хорошо говорящий по-русски, подошёл ко мне под конец молитвы – и с явным одобрением произнёс:

– Я слышал, что русские потеряли веру и забыли о Боге. Но теперь вижу, что сердце моё болело о том напрасно!

Серб произнёс эти слова с лёгким, едва уловимым акцентом – и явно от чистого сердца, с душой. Отчего у меня самого по сердце словно ножом полоснули… С трудом поднявшись с колен (ох, как затекли ноги!), я нашёл в себе силы посмотреть прямо в серые глаза старосты – после чего ответить:

– В ваш дом скоро придёт война. Очень скоро… Вам стоит уйти из деревни.

Старик, однако, лишь едва заметно усмехнулся:

– Это наша земля, брат… И война здесь не редкость. Но на этой земле жил мой дед, и его дед, и…

– Я понял тебя, отец! Понял! Но и ты пойми – я говорю серьёзно. Если за себя не боишься, так хотя бы детей и внуков вывезите… Пока есть время.

Серб, немного подумав, негромко спросил:

– И сколько времени есть?

– Не знаю, брат, не знаю… Но может статься, война начнётся уже сегодня.

Старик тогда на меня как-то странно посмотрел – но не как на умалишенного, нет. Он посмотрел на меня так, будто увидел меня впервые… Так, словно меня стоит бояться.

Впрочем, он ведь был прав, если действительно так подумал…

Я обернулся в последний раз, окинув взглядом оставшийся за спиной Котроман. А после сделал шаг вперёд – по направлению к пограничным заставам.

А затем ещё один, и ещё… И как ни странно, но с каждым новым шагом я сомневаюсь все меньше, а уверенность в правильности выбранного решения растёт.

Может потому, что оно действительно правильное? Может быть…

Но отчего тогда возникло ощущение, что в тот самый миг, когда я сделал первый шаг, в сердце моём что-то умерло?

*На самом деле сербов отправляли также и в Терезин. Но помимо него, для сербского гражданского населения австрияки организовали целый ряд концентрационных лагерей на территории Венгрии: Добож, Арад, Нежидер, Дьор.

Понятное дело, что концентрационными лагерями австрияки не ограничились – число жертв гражданского населения Сербии за один только 1914 год (то есть за пять первых месяцев войны) оценивается в тридцать тысяч человек. Это не только случайные жертвы боевых действий – очень часто убивали православных священников за распространение «духа восстания», практиковались казни заложников и семей «предателей», расстрелы женщин, стариков и детей. А что было в 1915-м, во время «ледяной Голгофы» сербов и их исхода в Албанию, и подумать страшно… Хорваты же действительно отметились убийством гражданских, включая и сожжение мирных жителей.

Это не считая повешенний, расстрелов, использования гражданских в качестве живых щитов, изнасилований, а также казней военнопленных…