Текст книги "Балканы (СИ)"

Автор книги: Даниил Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

Десять секунд.

В школе я бегал тридцатиметровку за десять секунд… Далеко не лучший результат.

Но сейчас я не в школе, хотя и дистанция – всего-то двадцать метров.

Двадцать метров – определяющие, жить мне, или нет.

Погибнет моя группа, обнаруженная фрицами – или мы все-таки выполним задание…

С учетом рывка, мне требуется секунд семь-восемь, чтобы добежать до немца – и сбить его с ног прежде, чем он успеет выстрелить и поднять тревогу. Часовому же… Одна секунда, чтобы развернуться ко мне, и выпустить фонарик из руки. Вторая – чтобы перехватить винтовку обеими руками, и нашарить указательным пальцем спусковой крючок… Если он решится поднять шум и погибнуть, ему хватит трех секунд – ибо на третью караульный пальнет, пусть даже и в воздух.

Но если он рискнет встретить меня выстрелом – то еще секунда вскинуть приклад винтаря к плечу. Следующая – чтобы прицелиться…

И еще одна, чтобы нажать на спуск.

Я все равно не успею.

Возможно ли, чтобы все эти мысли пролетели в моей голове табуном испуганных лошадей – пока ноги мои впечатываются в землю, а я рвусь вперед изо всех сил, как никогда в жизни⁈ Но время словно изменило свой ход, словно замедлилось; я бегу слишком медленно, будто ползу, будто невидимые оковы сдерживают меня… И все равно отчаянно рвусь вперед!

Однако и немец… Немец медлит. Не услышал шуршание одежды, когда я поднимался с места – и звука моих шагов? Или же наоборот, услышал отчетливо – и ужас осознания, и близкого конца накрыл его, парализовав тело на пару столь драгоценных сейчас секунд⁈

Но вот он разворачивается ко мне, и фонарик летит наземь.

Раз…

Вот перехватывает винтарь обеими руками – одновременно с тем вскидывая винтарь к плечу.

Два…

Вот палец – мне кажется, что я вижу, как он дрожит! – ложится на спусковой крючок.

Три… Время вышло.

– Хальт! Нихт шиссен!

Голос Игоря раздается снизу – и властный офицерский окрик сбивает часового с толку, даруя мне последнюю секунду форы.

Господи, помоги!

– А-а-а-а!!!

Оказавшись рядом с немцем – едва ли не у ружейного дула! – я прыгаю вперед. Отчаянным, яростным рывком прыгаю с разбега – чтобы врезаться грудью в направленный в меня ствол винтовки, от удара вылетевшей из рук фрица… Караульный так и не успел нажать на спуск – а мгновением спустя он валится наземь, сбитый моим телом в прыжке!

Но мама дорогая, как же больно в груди… Сам ведь и напоролся на ружейный ствол! А был бы к нему пристегнут штык-нож – и нанизался бы я, как жук на иголку любителя мертвых насекомых… Странно даже, что в карауле без штыка – разве что «тыловой» объект, а не передовая?

– Лайзе!!!

Вдавив лезвие трофейного ножа в горло часового, я требую, чтобы немчик затих – повторив заученное Извольским слово. Под наточенной до бритвенной остроты сталью (казаки постарались!) проступила тонкая струйка крови – и караульный это почуял… Почуял свою кровь.

Могу себе только представить, насколько ему сейчас страшно… И как запах собственной крови ломает волю к сопротивлению.

– Игорь, быстрее! Я взял его!

Но подпоручик, как и урядник, виновато сопящий и пунцовый от стыда, уже подбежали к нам. И в отличие от казака, Извольский возбужден и азартен – пока все происходящее воспринимается им, как главное в жизни приключение, за которым гарантированно последуют награды! И это так, совершенно точно так – при условии, что мы все-таки выживем. Что не подняли лишнего шума и выполним задание, что не попадем в плен при отходе…

Как же все-таки много этих «условий»!

– Игорь, как можно скорее уточни расположение батарей – и коновязей артиллеристов, а также где расположены снарядные погреба… Сколько отсюда до ближайшего караульного поста – и как давно его проверял разводящий?

Сосредоточенный подпоручик энергично кивнул в ответ – и принялся негромко, быстро переводить мои вопросы… Но часовой лишь что-то жалобно промямлил – едва ли не плача промямлил, упомянув что-то о «камерадах». После чего Извольский отрицательно покачал головой:

– Говорит, что мы все равно его убьем. И пусть он лучше умрет, чем подведет своих товарищей.

– Угум… Василий, прижми-ка штык к его яйцам – самым острием.

Напряженный, вновь побледневший урядник явно не хотел выполнять это поручение – но под моим взглядом потупился, и достал клинок из ножен… Зольдат испуганно охнул; быть может, он даже хотел закричать – но тут лезвие моего ножа надавило на горло еще сильнее:

– Игорь, переведи ему, что я гарантирую жизнь, если он все честно расскажет. Тогда мы забьем кляп ему в рот, стянем руки собственным ремнем, свяжем ноги – и отнесем в заросли пшеницы. Так его найдут лишь утром, при свете солнца… И никто не узнает, что именно он выдал положение батареи. Но если будет упрямится… То умрет здесь и сейчас. И умрет уже не мужчиной.

Извольскому также претит происходящее – в глазах его читается явное осуждение. Чистоплюи хреновы! Я же не бабу на троих разложил – я должен получить жизненно важные для нас сведения! Что же, мой взгляд оказался достаточно красноречив – помолчав секунду, подпоручик принялся переводить… Часовой размышлял недолго – урядник совершенно случайно надавил на клинок, и острие штыка едва-едва прорезало штаны. Но этого хватило, чтобы немец быстро закивал – и запел соловьем…

– На холмах действительно стоят две батареи тяжелых корпусных гаубиц, по четыре орудия в каждой. Но стоят они на обратных скатах, неуязвимые для нашего артогня… Ближайший караульный пост метрах в трехсот от нас, коновязи и палатки с артиллеристами – также на обратном скате.

– Твою же ж…

Звуки в ночи раздаются довольно далеко – и сосед-часовой мог услышать выкрик Извольского… Плохо дело.

Но еще хуже то обстоятельство, что план Нечволодова летит коту под хвост…

– Так, ладно. Вяжем фрица, уносим в хлеб – все равно с трупом больше возни и грязи… Понесем его вместе с урядником – а ты Игорь, прошу, останься на месте. Возьми винтовку часового, примкни штык; если кто появится, пока мы ходим – покашляй для вида, чтобы голос изменить, подпусти поближе… Ну а там сам понимаешь – действовать нужно штыком. Но поверь мне – мы постараемся управиться как можно быстрее!

На сей раз побледнел уже подпоручик – но, молча кивнув, он быстро подхватил заряженный винтарь часового…

На удивление, впрочем, на сей раз все прошло без происшествий. Возможно, крик подпоручика был не таким и громким, как мне показалось, возможно, у «соседей» его заглушил какой иной фоновый звук – но никаких признаков тревоги мы не замечаем, и проверить пост никто за время нашего отсутствия так и не явился.

Более того, усилившийся ветер погнал по небу густые, плотные облака – то и дело закрывающие луну. Так что группа на сей раз преодолела расстояние между хлебным полем и поросшими лесом холмами практически в рост, бегом… И лишь добравшись до гребня холма, я остановил запыхавшихся бойцов.

– Так братцы, а теперь внимание. Батарей всего две – так что и группу делим надвое. Первую команду веду я, вторую – подпоручик Извольский. Подпоручик Тюрин и Урядник Мелихов – прошу вас разделить саперов и казаков поровну… Со мной пойдет Михаил Александрович, с подпоручиком Извольским – Василий Степанович. И сразу говорю для саперов – задача наша меняется: взрывать будем не погреба, а именно орудия… Гаубицы стоят на обратном скате холма, подрыв погребов не даст нужного эффекта – наша артиллерия врага просто не достанет. По крайней мере, без корректировки да фугасами… И еще думаю, что динамитная шашка не разрушит ствола корпусных гаубиц даже изнутри. А потому вопрос к вам, Михаил Александрович: если мы подкатим к пушкам пару фугасных снарядов и зарядные картузы к ним, уложив все под казенник орудия… И уже это рванем толовыми шашками – выйдет из этого какой толк?

Тюрин думал недолго – после чего согласно кивнул:

– Противооткатные механизмы, сам казенник, прицел – это все наверняка пострадает. С «живым» стволом, конечно, ремонт все же будет возможен – но не в полевых условиях.

– Отлично! Тогда вот что, братцы – выходим к орудиям, максимально скрытно. Со слов языка, артиллеристы спят неподалеку, в палатках; попробуем заминировать пушки без лишнего шума. Но, если не удастся, если поднимется тревога – у каждого из нас револьверы или пистолеты. Опытные пушкари ценны сами по себе – и чем больше мы положим их, тем лучше. Толовые шашки также разрешаю использовать вместо гранат – хотя бы по две штуки на брата… И вот еще что. Нужно выделить по паре казаков из каждой группы – заранее подготовить лошадей и оседлать их.

Бойцы согласно кивают головами – я же достаю из нагрудного кармана генеральский брегет:

– Время без пятнадцати четыре. Ночь на исходе, до рассвета осталось не более часа. Впрочем, сумерки станут вполне просматриваемыми уже минут через сорок… Вот эти сорок минут нам – выйти на позиции, заминировать гаубицы и рвануть их. Следовательно, в четыре двадцать пять должен раздаться взрыв. После чего – и незамедлительно! – уходим на лошадях, прижав артиллеристов выстрелами и толовыми шашками. Уходим на север – при отступлении, как я думаю, визуальный контакт уже будет возможен, объединимся на скаку…

Тут я сделал короткую паузу – после чего озвучил то, над чем размышлял все последние часы:

– И внимание, братцы – говорю для всех, потому как не знаю, кто из нас выживет… Мы не будем возвращаться в расположение бригады генерала Нечволодова – нам и не дадут вернуться на юг. Немцы погонят нас на север – а если мы и попытаемся развернуться, то лишь угодим в лапы преследователей… Однако, вы должны знать – на северо-востоке действует первая армия генерала Ренненкампфа. Последний, насколько мне известно, идет на Кенинсберг, сбивая германские заслоны – и не подозревает даже, что немцы уже перебросили войска и атакуют вторую армию всеми силами… Задача выживших – добраться до разъездов первой армии и сообщить реальное положение дел на нашем участке. Если Ренненкампф успеет прийти Самсонову на помощь – даже если одна лишь только его кавалерия ударит по немецким тылам! То мы наверняка победим здесь, в Восточной Пруссии. И любые наши жертвы будут не напрасны…

Собравшиеся вокруг меня солдаты и офицеры сосредоточенно кивают; лица у мужиков хмурые – но в их глазах я читаю и одобрение, и осознание важности новой задачи.

– На этом все, братцы! Мы с подпоручиком Тюриным идем к дальней батарее… С Богом всем!

Извольский крепко жмет мне руку, урядник лишь молча кивает головой, широко перекрестившись… Теперь я уже не мешаю ему – у самого ведь рука тянется наложить на себя да на бойцов Крестное знамение!

Что, собственно, я и делаю в порыве чувств…

К слову сказать, урядника я определил в группу Игоря неспроста – казачий унтер младше всех по званию, хотя фактически и является «вождем» наших донцов. А вот старший саперов по званию уступает лишь мне – и как-то мне не хочется, чтобы у Извольского вдруг что-то пошло не так из-за внезапно возникшего «двоевластия».

К тому же Тюрин второй (и последний) человек в нашей группе, кто знает немецкий на уровне разговорного. Третьего «переводчика» подобрать мы уже не успели…

Мы бежим сквозь лес, огибая холм с северной стороны – там, где со слов пленника, уже нет постов. Но даже если он и не соврал, то все равно ведь остается риск нарваться на кого из старших караула… Впрочем, во всем этом задании, на каждом его этапе нас поджидал несоизмеримо большой риск! Однако, пока что нам везет… Ох не зря все-таки дружно молились казаки перед выходом! Я запомнил только начало их псалма, «Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся?» – и только потому, что в первый раз слышал его.

Но Господь их явно услышал! Впрочем, разве не в Евангелии было сказано – «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»? А молившихся перед выходом казаков, и части примкнувших к ним саперов было-то всяко побольше, чем трое…

Вторая батарея показалась впереди внезапно. Четыре массивные пушки с не иначе как деревянными колесами, обитыми железом; стволы на удивление короткие – и что еще более удивительно, у гаубиц нет щитков*. Орудия, кстати, стоят довольно близко друг к другу – и никаких капониров… Впрочем, это как раз объяснимо – батарея спрятана на обратном скате холма, чтобы не попасть под случайный обстрел русских. Огневые же позиции наверняка расположены на гребне – там, наверное, вырыты и капониры…

Но где же артиллерийский погреб⁈

Впрочем, последний никто особо и не маскировал; снаряды в крупных деревянных ящиках уложены в единственном вырытом для них ровике – чуть левее пушек. Наверное, мы и его рванем напоследок… Интересно, догадается ли до этого старший саперов, ушедший с Извольским? Надеюсь, догадается… Что радует – рядом с гаубицами и снарядным ровиком ни души. Артиллеристы дружно храпят в армейских палатках, чьи пологи плотно занавешены.

– Все, баста! Рюкзаки наземь; достаем револьверы и толовые шашки по две на брата, остальные – саперам. Как и бикфордов шнур… «Наганы» прячьте за пазухи, под ремень. Готовы? Тогда так – саперы к снарядам, таскаем их к пушкам и минируем. Казаки – двое седлают лошадей, двое контролируют палатки. Если кто выйдет до ветру – попробуйте снять ножами… Остальные – помогают саперам! Двадцать минут у нас на все осталось, бегом!

Мы вместе с Тюриным первыми кидаемся к снарядным ящикам. Мама дорогая! Да какие же они тяжелые… Один снаряд килограмм сорок весит, не меньше! Рванув одну головку вверх, я сцепил зубы от напряжения – и едва не выронил фугас себе на ногу… Вот пороховые картузы – а у гаубиц заряжение раздельное, сперва укладывается снарядная головка, а затем уже и пороховой мешок – весят чуть меньше.

– Слушай, Миша – ведь одного снаряда на подрыв за глаза будет!

Подпоручик, схватившись со мной уже за вторую фугасную головку, согласно кивает головой… И мы ведь практически дотащили ее до последней пушки – когда позади нас, со стороны деревьев вдруг послышалось удивленное:

– Was passiert⁈

Ну твою же ж дивизию… Ведь мы практически успели! Разводящий⁈

Миша поднимает голову – и с приветливой улыбкой, нарочито бодро отвечает германскому унтеру… Последний пока еще не понял, что происходит – все же мы в кайзеровской форме, пусть и не очень хорошо различимой в сумерках. Так что немец делает несколько шагов вперед – в то время как подпоручик невольно выпускает снаряд из рук, продолжая забалтывать врага. Твою же ж! Кряхтя от напряжения и стараясь не подать вида, я с трудом делаю последние два шага, едва ли не кинув снарядную головку под лафет… И тут же, не разгибаясь, хватаю рубчатую рукоять «Нагана», рванув его из-за пазухи.

– Alarm!

Крик унтера гремит одновременно с моими выстрелами. Раз, другой, третий… Я задел фрица лишь с последней попытки – в сумерках, да на дистанции в тридцать метров вообще чудо, что я попал из «Нагана»! Но надо отдать должное – самовзводная «офицерская» модель позволила мне открыть огонь сходу, без снятия с предохранителя и взвода курка… Попробуй провернуть тоже самое с трофейным «Маузером» или «Парабеллумом»!

Нет, не успел бы, замешкавшись с непривычки…

Конечно, крик и выстрелы разбудили артиллеристов. Кто-то закричал в палатках, кто-то сразу рванул наружу, откинув полог – но пытающихся выбраться немцев встретили частые вспышки револьверных выстрелов.

– Глушите их шашками! Минеры – быстрее подрывайте! Погреб – также!

Оставшиеся в барабане патроны спешно разряжаю в сторону палаток – после чего, рванув из карманов две толовые шашки, поджигаю специально укороченные шнурки от зажигалки. Укоротили мы их заранее, чтобы немцы при случае не швырнули «динамит» обратно… Спустя всего пару секунд обе шашки уже летят к артиллеристам – и тут же раздается крик Тюрина:

– Все, уходим! Я запалил шнур!

И действительно, связка бикфордовых шнуров весело заискрила, прогорая с характерным шипением…

На мгновение я оборачиваюсь в сторону соседней батареи, где действует Игорь – там также поднялся шум и пальба. Но отвлекаюсь я всего на пару секунд; со стороны палаток уже гремят ответные выстрелы – впрочем, немцы пока бьют не шибко прицельно. Тем более, что их глушат один за другим несколько фугасных взрывов…

У толовых шашек нет осколочного действия – но подрывы их крепко бьют по ушам. Баротравмы обеспечены – а если рванет совсем близко, то возможны и серьезные переломы, и летальный исход… И уж тем более грохот и вспышки близких взрывов сбивают фрицам прицел!

Однако пуля, как известно, дура… Беспорядочный и хаотичный огонь врага приносит свой результат. Впереди меня вдруг замертво валится сапер, из головы которого брызнуло крошево костей вперемешку с красным и серым. Его уделало наглухо – но затем падает наземь казак, раненый в руку.

Я рефлекторно рванулся к нему на помощь – и тут волосы на голове вдруг обдало горячим, а кожаный егерский кивер полетел наземь. Если бы не пригнулся – то и меня ведь… В голову.

Но времени на рефлексию нет; помогаю казаку встать, придерживая его под руку. В стороне гремит еще пара легких взрывов – немцам не дают опомнится, закидывая их последними толовыми шашками… А кто-то из донцов уже подогнал ко мне лошадь – пегую, с белыми пятнами на груди.

– Давайте Прохора сюда, господин поручик!

Отчаянным усилием помогаю взгромоздить раненого поперек конской спины, перед наездником – мельком отмечая, что у того нет седла… Но мой конь оседлан – и я рывком запрыгиваю на него, улегшись животом на седло. После чего спешно перебрасываю левую ногу набок и нашариваю стремена носками, кое-как взгромоздившись верхом… Лошадь, впрочем, все это время придерживал под уздцы выручивший меня казак.

– Сейчас рванет, уходим!!!

Отчаянный крик подпоручика подгоняет нас; слава Богу, что когда-то я уже катался верхом – пусть и в прошлой жизни! Да и у «предка» навык вполне устойчив; резво натянув левый повод, заставляю коня развернуться назад, и тотчас шлепаю ее пятками по бокам:

– Н-но-о!!!

Конь, однако, лишь нехотя перебирает копытами – артиллерийскую лошадь не испугать выстрелами! А вот чужого наездника животное признавать не хочет… Однако вновь пришедший на выручку донец размашисто шлепнул по крупу, заставляя коня перейти на резвую рысь.

Я едва в седле удержался!

А потом за спиной вдруг оглушительно мощно ахнул взрыв…

* Речь идет о 150-мм гаубице 15 cm sFH 02 1902 года выпуска. Масса снаряда – 40, 5 килограмм.