Текст книги "Балканы (СИ)"

Автор книги: Даниил Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

…– Соловей, соловей, пташечка!

– Канареечка жалобно поет…

Рядовой Хабаров Иван по прозвищу «Соловей» в который уже раз заводит простую солдатскую песню – и уставшие бойцы, наглотавшиеся с утра песчаной пыли, вновь и вновь отвечают ему нестройным хором… Как ни странно, но идти в долгую действительно лучше с песней.

А я еще переживал, что она сорвет дыхание, и «напевшиеся» солдаты быстрее повалятся с ног…

Но нет, ситуация на самом деле обратная; коллективное пение придает людям сил – и одновременно с тем, помогает скоротать тоску бесконечного марша по хреновеньким песчаным дорогам. И где там хваленые германские автобаны, я вас спрашиваю⁈

Впрочем, немцы не дураки – и не стали мостить брусчаткой дороги, ведущие из Польши в Бишофсбург и далее на Алленштайн. Особенно накануне войны… Зачем же делать хорошую дорогу для наступающих русских войск, когда согласно плана Шлиффена, Восточную Пруссию должны были держать лишь части ландвера – «ополчение» запасников?

Ладно, про «ополчение» я, конечно, загнул – это вам не фольксштурм нацистов, куда призвали несколько миллионов стариков и молодежи. И чьи потери отчего-то не учитываются немцами в статистике Второй Мировой – хотя это ополчение активно использовали в роли пушечного мяса… И счет там – на миллионы погибших.

Ландвер же состоит из запасников второй очереди, имеющих опыт службы в армии и вооруженных по штатам армейских частей (ну, может, не на 100%, но собственная артиллерия у ландвера есть).

Однако уже новый командующий Мольтке накануне войны решил, что одного лишь ландвера для Восточной Пруссии будет недостаточно – и прикрыл ее полноценной кадровой, 8-й армией… Потерпевшей поражение в Гольдап-Гумбиненском сражении, в этой «ветке» истории состоявшемся уже 10 мая – и с точно тем же результатом!

Да и 9 мая наши «отметили» успехом в бою у Каушина…

Но там гвардейская кавалерия атаковала окопавшийся ландвер – и там, кстати, отличился молодой еще барон Врангель… А вот под Гумбиненом яростно атаковавшие немцы наступали в густых цепях, стреляя двумя передовыми шеренгами – причем первая при этом становилась на колено. Естественно, потери только от одного лишь ружейного огня окопавшихся русских солдат были просто страшными! Не говоря уже о потерях от огня пулеметных команд – между прочим, в настоящий момент в русской армии на полк восемь пулеметов, а у германцев только шесть…

Более того, немцы не успели еще освоить такой тактических прием, как артиллерийская стрельба с закрытых позиций – и пытались вывести свои батареи вперед, в порядках наступающей пехоты. Естественно, при таком раскладе вражеская артиллерия стала законной целью наших пушкарей, точно накрывших противника шрапнелью… А заодно и мишенью для русских пулеметчиков.

И, наконец, три дня назад, 26 мая, в бою у деревень Орлау и Франкенау 15-й корпус уже нашей, 2-й армии (командует им славный генерал Мартос!) нанес врагу поражение, сумев осуществить оперативный прорыв обороны германского прикрытия из шести полков… Кстати, если память мне не изменяет, именно бой у Орлау-Франкенау стал «последней каплей» для Мольтке – решившегося перебросить на восток подкрепления из Франции.

И по-своему он ведь прав… На настоящий момент враг потерпел ряд поражений – потому как тактически немцы, даже не успевшие перейти на «защитного» цвета форму, оказались на голову ниже русских! Сумевших грамотно тиражировать в войсках опыт Русско-японской. Но вот стратегически… Фон Притвиц, командовавший 8-й армией, и сам не был «слабым» генералом – но вот сменивший его Людендорф! Тот оказался на головы выше наших военачальников именно как стратег; правда, всю славу «спасителя Германии» у него «украдет» Гинденбург, назначенный командующим… Но реальным автором победы «при Танненберге» стал новый начальник штаба 8-й армии.

Хотя меня всегда вот удивляло – ну как же так⁈ Как только что разбитая Ренненкампфом германская армия сумела не только оторваться от него – но и разбить 2-ю армию Самсонова, устроив ей классические «Канны»? Причем еще до получения помощи из Франции⁈

Ответ, однако, тут прост – точнее, три ответа. Первый – это рокадные железные дороги. Да, немцы не собирались «облегчать» задачу наступающим вглубь Пруссии русским войскам… Более того, как бы странно это не звучало – но в кайзеровской армии роль автомобильного транспорта сильно недооценивают! Зато в железные дороги тут уже сейчас верят крепко – и в Восточной Пруссии, в том числе и через Кенигсберг, пролегают три рокадные железные дороги. Ну, это если мне память не изменяет… Так что, оторвавшись от Ренненкампфа (чьи солдаты были измотаны маршем, а тылы предсказуемо отстали), немцы погрузились в поезда – чтобы уже вскоре переместиться на фланги наступающий с юга, 2-й армии Самсонова.

Причем на оба фланга – сей маневр был наработан немцами еще на предвоенных учениях…

Ну, а второй «ответ» я уде повторю – это кадры. Жилинский в сущности, есть неплохой военный дипломат – и на этом поприще еще послужит Отечеству. Однако командование столь масштабной операцией – по сути ведь целым же фронтом? Не тот масштаб, не тот профиль, не тот склад ума, в конце концов… Самсонов же неплохой кавалерийский командир, комдив. Но он не дорос даже до корпуса – а все военные наработки и новинки прошли мимо него, пока Александр Васильевич служил военным администратором.

Третий «ответ» – он, как ни странно, про численность. 8-я германская армия, если мне память не изменяет, насчитывала около семидесяти четырех тысяч солдат у Гумбинена. Потеряли немцы четырнадцать тысяч ранеными, убитыми и пленными, при отступлении оставили заслон… Но в бою участвовало лишь два армейских корпуса из трех – плюсом у фон Притвица был резервный корпус и отдельные части ландвера. А это еще одна дивизия и одна бригада… В итоге же в столкновении с армией Самсонова 8-я «битая» германская имела численное превосходство!

Да и не просто численное превосходство… Ведь в следствие крайне слабо налаженной Самсоновым разведки (а точнее, при фактическом ее отсутствии), немцы сосредоточат свои главные силы на флангах – и в момент удара будут иметь примерно трехкратное превосходство. Причем корпуса развернувшейся «веером» 2-й армии германцы станут бить по одному…

И тут стоит добавить, что именно мой, 6-й корпус, находится на правом фланге армии. Вчера мы заняли Бишофсбург, теперь получили приказ идти на Алленштайн – второй по величине и значимости город Восточной Пруссии. Но, право слово, это название мне практически ни о чем не говорит! А даты? Увы, я не держал в голове даже общеизвестных дат 1914-го года – и уж тем более не могу ориентироваться в текущих событиях.

Что еще необходимо добавить? Мы с моим случайным попутчиком в итоге попали в один полк, в один батальон – и даже более того, в одну роту! Что на самом деле не является каким-то уж невероятным чудом – учитывая, что мы прибыли в расположение дивизии вместе и в одно время.

Только Евгения Петровича поставили ротным командиром – а меня уже на полуроту; тут, к слову, стоит уточнить, что организация царской армии отличается от привычной нам советской. Так, например, в нашей роте по штату должно быть двести тридцать пять нижних чинов и четыре офицера; из них рядовых солдат – сто восемьдесят человек, разделенных на четыре взвода. Причем взводами командуют старшие унтер-офицеры; однако же, учитывая скорость мобилизации… Точнее, нашего выступления в Восточную Пруссию до завершения мобилизации! Так вот, сейчас во взводах от тридцати до тридцати пяти солдат.

И офицеров в роте всего три человека. Я и совсем еще зеленый подпоручик Извольский Игорь Семенович (интересно, родственник ли того самого дипломата?) стоим на полуротах – а вот зама Самойлов так и не получил…

– Эй, раз! Эй, два! Горе – не беда!

– Канареечка жалобно поет!

Блин, а может мне познакомить подчиненных с репертуаром «Любе»? «Давай за…» или с «Комбатом», а? Первую наизусть знаю, и мотив смогу повторить… Или в дороге лучше что-нибудь лиричное, вроде «Ты неси меня река»? Шикарные же песни, вечные, как и любая классика! Пожалуй, действительно стоит поговорить с Буркиным – во взводе которого служит наш «Соловей».

Не желая медлить, я уже было обернулся назад, начав искать взглядом своего взводного – бывалого унтера с квадратным подбородком и коротким ежиком тронутых сединой волос. Михаил Степанович Буркин похож на профессионального боксера свернутым носом – но эта сказалась страсть к русской молодецкой забаве «стенка на стенку»… Однако же, на глаза мне попался вовсе не крепкий унтер – а проскакавший мимо, во весь опор всадник-посыльный. Причем последний погнал коня вперед, в голову батальонной колонны – отчего сердце у меня как-то предательски екнуло…

– Нешто дневку вновь разрешат?

– Хорошо бы!

– Когда хоть уже кончится этот марш… Все ноги в кровь сбил!

– Ага… И пылюка, одна пылюка в лицо!

– Лучше уж с немцами сойтись, чем вот так вот пыль глотать днями напролет… Конца и края нет этой дороге!

Бойцы оживились, без особого стеснения переговариваясь друг с другом – впрочем, под моим строгим взглядом самые говорливые тотчас притихли… А ведь среди мобилизованных полно возрастных мужиков – лет около тридцати и выше; молодых же, от двадцати одного до двадцати пяти – где-то лишь треть.

Обернувшись, я внимательно вглядываюсь в лица солдат; многие с усами – но практически все бритоголовы или коротко стрижены. Впрочем, головы бойцов скрывают фуражки – из-под которых порой довольно забавно торчат растопыренные уши… Но смеяться мне не хочется: в глазах служивых застыли усталость и смертельная тоска; причем глаза-то у большинства запавшие, с «обводкой» из темных кругов, появившихся от переутомления.

И лица у всех желтые от густого слоя дорожной пыли… Что покрывает также и шинельные скатки, и чехлы с короткими саперными лопатками, и солдатские ранцы.

И некоторые тащат на себе весь это груз вот уже несколько недель – потому как им пришлось маршировать не только по Восточной Пруссии, но и к самой границе, где разворачивалась 2-я армия…

Неожиданно поймал себя на мысли, что понял одну не самую очевидную причина того, почему Русская императорская армия так быстро потеряла боеспособность после отречения Николая II. И почему наши солдаты лезли брататься с немцами – либо же массово бежали в тыл, порой в составе снявшихся с фронта частей.

А ведь все на самом деле просто – у большинства мобилизованных уже есть семьи. Да, их мобилизуют, потому как они прошли действительную военную службу и находились в запасе – с точки зрения государства все справедливо. Но что должен думать мужик-крестьянин или простой рабочий, когда его отрывают от семьи? Кстати, понятие «многодетности» здесь вряд ли как-то соотноситься с отсрочкой по мобилизации – ведь сейчас большинство мужиков многодетные! И у каждого душа болит по семье; более того, большинство солдат понимают, насколько сложно придется родным без рук кормильца… Хотя семьям мобилизованных и обещана компенсация в виде денежного довольствия на еду – но что, мало ли у нас в стране воров и лжецов среди чиновничьей братии?

Было, есть и будет?

Ну, и про чувства – может, мужики образца 1914-го года и куда «грубее» духовно (хотя оттого же они психологически крепче). Однако же муж и отец не может не любить своих детей, не может не быть привязан к своей семье. Разрыв с близкими, когда не знаешь вовсе, вернешься ты, или нет, увидишь родных, или нет…

Или эта пыльная дорога есть прямой путь в один конец?

В общем, этот разрыв всегда очень тяжело принимается – и потому не стоит думать, что эти самые мужики рвутся в бой, надеются показать себя, совершить подвиг… Да, есть присяга, и есть еще у людей вера в Бога – и в помазанника Божьего, царя. Есть у мужиков также и чувство плеча товарища, и родство с воинским коллективом – а заодно и страх перед кулаком унтера, перед офицером! Ну и характер, и честолюбие конечно, также имеются…

Георгиевским кавалером втайне мечтает стать каждый!

Но при прочих равных такие мужики-солдаты постараются поберечь себя – и сохранить жизнь для семьи, для родных. Они очень легко (и отчасти справедливо) оправдают выбор сдаться в плен тем простым фактом, что семья ждет отца живым – и что семье будет ой как тяжело выжить на земле без рук кормильца…

Для сравнения, Великую Отечественную выиграли молодые. Призывали, понятное дело, всех подряд – но с каждым годом воевало все больше вчерашних пацанов, пошедших на фронт в семнадцать лет. Кто-то добровольцем, а кто-то бежал с заводов, от каторжных условий труда – где ночевали порой у станков. Кроме того, старшие возраста крепко повыбьют в первые два военных года… Это не хорошо и не плохо, это данность Великой Отечественной – когда призывали тех, кто еще и в армии толком не служил.

Просто потому, что призвать-то было больше некого…

Но эти самые пацаны в подавляющем большинстве своем не успели создать семьи, не успели завести детей. У них не было людей, ради кого они сознательно хотели бы сберечь себя, перед кем они чувствовали бы ответственность за собственную жизнь… Зато они пребывали в том возрасте, когда еще веришь в собственное бессмертие – убьют завтра Петю, Васю, Вову или Колю, всех вокруг меня убьют! Но именно меня пуля пока что не возьмет, я еще поживу… Плюс у молодых куда сильнее потребность проявить себя, показать себя, завоевать уважение окружающих.

Ну и понятно, конечно, что шла уже совсем другая война – и речь была не о каких-то там погромах в далеком польском Калише.

Речь шла о тотальном уничтожении русского народа. И вчерашние пацаны очень четко поняли это за первые два военных года… Но не дай Бог, чтобы для русских пацанов вновь настало время, когда подобные бедствия станут их главной мотивацией идти убивать – и умирать!

– У любой дороги есть свой конец, братцы. Идем и идем – немцев не видать, и пули над головами не свистят, и снаряды не рвутся… А вечерком – пшенный кулеш. Так что зря вы жалуетесь.

– Так точно, ваше благородие! А уж ежели еще и фольварк какой попадется на привале…

– Молчи громче, Соловей!

Миша Буркин коротко и жестко осадил нашего главного песенника; у унтера хорошо поставлен злой и властный рык – словно у сердитого бульдога! Но Хабаров хоть и осекся, однако глаза его заговорщески сверкают – да и улыбка до ушей…

Ну, еще бы. Я своих солдатиков давно уже «купил» – с потрохами! А дело было так – на очередном привале наша рота встала неподалеку от помещичьей мызы, фольварка. Добротная такая усадьба с каменным домом, яблоневым садом и крепкими хозяйскими постройками; сперва я послал туда Буркина с десятком бойцов – узнать, можно ли что купить у местных из провизии, да заодно прихватить лопат под расписку.

Расписки, конечно, есть просто бумажки – но польские крестьяне (а их здесь довольно много!) готовы поделиться шанцевым инструментом… Особенно, когда мы уже за деньги покупаем у них крупы, яйца, сало и сливочное масло. Причем покупаем это, скидываясь всей полуротой – включая и унтеров, и меня самого… И мой вклад каждый раз втрое больше, чем у простых бойцов.

Это, кстати, была первая ступень расположения людей к себе – ведь с провизией на марше, увы, не очень. Тылы ожидаемо отстали, а с ними и положенная бойцам тушенка, и прочая обязательная снедь… Поляки, кстати, настроены вполне дружелюбно – и цену не ломят; зато немецкие крестьяне каждый раз пытаются «съехать»: то языка «не понимают». то ссылаются на то, что все запасы провизии вывезли в города с началом войны.

Ну да, ну да – вывезли… С армейских складов и складов обеспечения – возможно. Но самим-то крестьянам жрать что-то ведь надо? Хитрят немцы, ой хитрят…

Их бы взять, да потрясти хорошенько, этих вежливых германских земледельцев – «не знающих языка и не понимающих, что говорят им русские зольдаты»! Но стоило мне о том лишь заикнуться, как непосредственное начальство в лице педанта Самойлова посмотрело на меня таки-и-им красноречивым взглядом…

«Что вы говорите, это же мародерство, порочащее честь мундира русского офицера! Это военное преступление!»…

На мое короткое замечание, что военных преступлений господин капитан еще не видал, а честь мундира русского офицера порочит тот факт, что его солдаты ложатся спать голодными – на это замечание Самойлов ответил едва ли не матом. Ну, наш чистоплюй сдержался, конечно – но крепкое словцо с его губ едва ли не сорвалось… Короче, сперва я и не стал спорить – однако на фольварке дело довольно быстро приняло весьма крутой оборот.

Во-первых, что поляков на мызе не нашлось – польских работяг уволили, едва кайзер объявил войну нашему императору. Хозяева усадьбы, впрочем, также поспешили уехать в Алленштайн, а то и в Кенигсберг – оставив престарелого немецкого управляющего с такой же престарелой супругой.

Естественно, «никакой еды» в фольварке не оказалось – но когда Соловей, входивший в «трофейную группу», по простоте душевной полез сорвать хотя бы яблок… Вот тут управляющий вытащил на поводке здорового, злобного кобеля, задыхающегося от лая – и принялся ругать обомлевшего Ваньку Хабарого последними словами!

Знал ведь, гаденыш, что все россказни о свирепых русских дикарях есть газетная туфта – и что на самом деле в царской армии крайне строгие порядки в отношении к гражданскому населению…

Однако же, яростный лай пса и гневные выкрики на немецком привлекли мое внимание; кажется, сработала генетическая память – или я просто пересмотрел фильмов про фашистов? Но я почуял крайне острую «неприязнь»! Да еще и в голове что-то щелкнуло – и откуда не возьмись вспомнилось, что культурные бюргеры в том самом Алленштайне в 1914-м откроют огонь в спины русских солдат… В том числе из охотничьих ружей. А когда два корпуса 2-й армии Самсонова будут уже добивать в котле, «гражданские» окажут помощь германским солдатам – предоставив им собак для поиска окруженцев… И вот, когда красный от негодования Буркин был готов уже увести людей с мызы, я подоспел к разборке – в самом, что ни на есть, разъяренном состоянии:

– Пса заколоть штыками, фольварк обыскать! Если найдется хоть какое-то оружие, пусть даже фитильное ружье прошлого века – управляющего вздернуть на этой самой яблони!

Солдатики мои вытаращились на меня, словно в первый раз увидели. Потом Соловей первым, еще нерешительно потянулся к винтовке – и вот тут германец, кажется, что-то понял:

– Найн, найн, гер официр! Млеко, яйки… Шнапс!

Контраст уверенного в себе и злого хозяина, в одно мгновение превратившегося в заискивающего холуя (тотчас потянувшего пса в сторону!) был столь разителен, что я невольно усмехнулся… И повторил:

– Обыскать фольварк, найти оружие.

– Есть, ваше благородие!

Мстительно оскалившись, Буркин повел солдат на «штурм» – в то время как побледневший от страха управляющий замер столбом посреди двора… Один уже его внешний вид дал мне понять, что оружие в доме наверняка есть – и вскоре в дверях мызы действительно показался Соловей с охотничьей двустволкой в руках. Он счастливо потрясал ей, словно индеец томагавком:

– Есть, ваше благородие, нашел!

– Нихт, нихт… битте, битте…

Я вновь усмехнулся, поймав взгляд сузившихся и слезящихся от страха глаз управляющего – после чего с едва сдерживаемой злобой потребовал:

– Ведешь нас в погреб – или где там хранятся ваши запасы. Млеко, яйки, швайн! И вот тогда мы посмотрим, сумеешь ли ты выкупить собственную жизнь…

Что же, управляющий очень старался. Он показал нам погреб, спуск в который был до того тщательно замаскирован ковром и надвинутой сверху мебелью… А уж там нашлись далеко не только молоко и яйца! Хотя скотину и курей немцы с мызы действительно увели – но скорее всего, просто спрятали живность в окрестных лесах.

Впрочем, я не жаловался – Самойлов все равно бы крепко насторожился, увидев у моих бойцов свежую убоину. Но стеклянных банок с домашней тушенкой и смальцем в погребе была целая батарея! Нашлись и мешки с крупами, и вязанки домашней копченой колбасы, и копченое сало – а заодно и консервированные овощи, и даже компоты… Коих мои солдатики на деревне еще не знают.

Короче говоря, управляющий свою жизнь действительно выкупил – и я даже написал ему расписку о «купленных продуктах»… Не для немца, нет. Но если вдруг начнется какое-то разбирательство, то ему вряд ли поверят на слово – что русский офицер угрожал казнью. Да и бойцы все как один, встанут на мою сторону, подтвердив именно мои слова.

Еще бы! Пшенку на смальце, да с домашней тушенкой лопали всей ротой – и даже Самойлов, на что чистоплюй, решился «поверить» в мой рассказ о порядочном и щедром германском управляющем… Про яблоки которого мы, по совести сказать, совершенно забыли.

Зато яблочный компот выпили весь целиком… Впрочем, часть крупы и копченого сала у нас про запас еще осталось – да и весь шанцевый инструмент с фольварка мы забрали (саперными лопатами попробуй-ка вырыть окопы полного профиля!).

Да, хорошенько мы тогда оторвались – и действительно неплохо было бы найти похожий фольварк… Увы, я уже не успел ничего ответить на замечание «Соловья» – ибо в голове батальонной колонны вдруг послышался резкий звук офицерского свитка (что на марше, вообще-то, большая редкость). А когда солдаты оцепенело замерли, оборвав всякие разговоры, впереди вдруг раздалась протяжная команда – от которой сердце мое пропустило удар:

– Батальо-о-он! К бою!