Текст книги "Балканы (СИ)"

Автор книги: Даниил Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

…– Швытче, братцы! Швытче копайте!

Я дежурно покрикиваю на своих бойцов, усердно работая лопатой; песчаный грунт идет хорошо, этого не отнять – вот только бруствер получится рыхлым. Так что я как могу, приминаю его поверху саперной лопаткой – стараясь не сколько в высоту его насыпать, сколько пошире растянуть.

Эх, жалко, что пулеметная команда полка существует отдельно от батальонов и рот – а во взводах нет ручных пулеметов… На вооружении кавалерии, правда, состоит ручной пулемет «Мадсена», явно недооцененный в годы Русско-японской – и хорошо бы его оттуда изъять в пехотные части… Взамен предложив нашим конникам хотя бы и пулеметные тачанки!

А что – прогрессорство в чистом виде… Я ведь попаданец, мне же положено!

Посмеиваюсь сам над собой, сцепив зубы – а ведь на самом деле стараюсь отогнать шуткой нарастающий, гнетущий страх. Даже нет, не так… Страх.

Речь идет о страхе с большой буквы…

Солдатикам-то пока хорошо – многие действительно оживились, всерьез радуясь «настоящему делу», сменяющему бесконечные марши по пыльным дорогам. Тем более, что после Гумбинена и Орлау-Франкенау у бойцов появилось даже несколько снисходительное отношение к немцам… Но я-то знаю, что германцы умеют воевать. Что здесь и сейчас они будут атаковать при подавляющем численном превосходстве; также в памяти вдруг всплыло (в который уже раз!), что именно кайзер Вильгельм в значительной степени реформировал немецкую артиллерию. И теперь у врага подавляющее преимущество в тяжелых орудиях – включая и полевые гаубицы, что вполне реально использовать для поддержки наступающих частей на поле боя.

Не знаю, с закрытых позиций они бьют, или нет – но в любом случае, снаряды гаубиц летят дальше и бьют тяжелее, чем у отечественных «трехдюймовок». Так что далеко не факт, что наши артиллеристы выиграют на сей раз контрбатарейную борьбу… Одна из наших батарей, к слову, расположилась совсем неподалеку – метров за четыреста от окопов роты; это вселяет некоторую уверенность в дне грядущем. Артиллеристы там также активно роют землю, оборудую позиции для «закрытой стрельбы» – неуязвимые для легкого стрелкового оружия.

– Господин поручик! Александр Константинович…

Я обернулся на голос незаметно подошедшего к нам Извольского. Зеленый еще, худощавый подпоручик с большими серыми глазами, вокруг которых также легли темные круги, смотрит на меня со смесью недоумения – и одновременно растерянности. Ну конечно! Судя по носкам его сапог, второй «полуротный» в окопы еще даже не спускался – а значит, и землю не рыл; не офицерское дело? Может быть и так… Но я уверен, что сейчас у нас каждая минута на счету – и потому нечего важничать! Нет, нужно как можно быстрее зарыться, подавая пример подчиненным.

– Слушая вас, Игорь Семенович.

– Господин поручик… Господин капитан распорядился покормить людей салом с хлебом; прошу вас выделить провизию.

Вот он, щекотливый момент! А все дело-то в том, что мы хоть и делились с товарищами нахапанной на фольварке снедью. Но провизию я хранил на двух «трофейных» подводах – включив их в имущество именно своей полуроты. И «господин» капитан, ранее воспрещавший мне как следует тряхнуть бюргеров, предпочел теперь не замечать такого самоуправства… Вроде невместно ему поднимать в разговоре такие приземленные вещи, ага! Зато фельдфебеля Затевалова, сунувшегося было «навести порядок» (фельдфебель здесь и сейчас за ротного старшину), мы с Буркиным отбрили так жестко, что последний удалился молча – при этом выпучив глаза от изумления и крайнего возмущения.

Теперь же ко мне отправили подпоручика – шельмец Самойлов не хочет рисковать собственным авторитетом, и к тому же знает, что я отношусь к Извольскому неплохо. Можно сказать даже, опекаю вчерашнего юнкера! Но и в глазах последнего я нахожусь на недосягаемой высоте (как же, боевой офицер, ветеран Балканской!) – что мне самому невольно льстит…

– Увы, ничем не могу помочь. Провизии не осталось.

– Н-но как…

Я, конечно, не совсем честен. Провизии еще немного есть – но, во-первых, оставшийся хлеб с салом я приказал раздать своим бойцам. Сухпая на всех так и так уже не хватило бы – а держа в голове грядущее отступление… Право слово, пока у меня нет ни одной идеи, как я смогу повлиять на ситуацию в настоящий момент – и спасти дивизию от неминуемого поражения при столкновении с превосходящим врагом! А значит, отступление неминуемо – и сухпай нам еще пригодится… Ну, и во-вторых – что за глупость кормить людей перед самым боем⁈ Немного тушенки и крупы в отогнанных в низину телегах действительно еще осталось – приготовить жиденький кулеш с парой ложек тушенки на солдатский котелок нам хватит на один раз.

Но я то думал покормить людей на привале… А сейчас точно нет.

– Вот так вот, господин подпоручик. Сала с хлебом не осталось, сжевали-с. Есть немного крупы и тушеной свинины в банках – но разводить костры сейчас, это равносильно дать германским артиллеристам целеуказание: мы здесь! По дыму костров нас и накроют…

Подпоручик хотел было сказать еще что-то… Но тут за моей спиной вдруг негромко ухнуло – глухой звук раздался откуда-то издалека. И тотчас в воздухе послышался протяжный, стремительно приближающийся свист; при звуке его шерсть на загривке поднялась дыбом! Пришло отчетливое «узнавание» – хотя ума не приложу, когда это я слышал звук падающего сверху снаряда⁈

Причем даже калибр определил сходу – сто пять миллиметров…

– Ложись!!!

Подпоручик, однако, замер столбом – и я отчаянно прыжком рванул к нему, сбивая с ног… Удар германского снаряда пришелся в стороне – однако земля под нами дрогнула с такой силой, что меня будто вверх подбросило. Одновременно с тем спину обдало волной горячего воздуха, пахнущего тухлым… И бьюсь об заклад, что я услышал также свист осколков над головой!

– Дурень! При артподготовке нужно в землю вжаться, если поблизости нет укрытия! Но укрытие у нас есть…

Ошарашенный подпоручик ничего не ответил – а я уже заслышал в воздухе очередной «свист»… Недолго думая, перекатился назад, к окопу – и уже свалившись внутрь, ухватил Извольского за сапог, рванув его за собой.

– Солдаты, хоронитесь в окопах! Головы не поднимать, наружу не лезть! Кто побежит со страха, того же осколками и накроет! А я такого мудака зачислю в списки без вести пропавших – чтобы семья довольствия не получила!!!

Последняя угроза, конечно, не более, чем пустой звук. Во-первых, я постараюсь всех без исключения павших зачислить в списки погибших, чтобы семьи получали пенсию… А во-вторых, к своему стыду, я вообще не знаю, как все здесь устроено. Может, родные без вести пропавших также имеют право на довольствие?

С другой стороны, я и про пенсию-то наверняка не знаю… Зато я знаю другое: страх за родных зачастую сильнее страха за собственную жизнь – по крайней мере, у настоящих мужиков. Значит, будут сидеть до последнего, в страхе за родных… В то время как простое предупреждение наверняка «выветрит» из головы очередной легший рядом снаряд.

И тогда обезумевший от страха солдат бросится бежать из окопа, ведомый инстинктом «беги»…

И вот тут, во-первых, его практически гарантированно накроет осколками – или ударной волной. А во-вторых, дурной пример очень заразителен – и за одним бегущим солдатом обязательно побегут и другие дураки… Чьи шансы выжить в окопах кратно выше! сейчас-то по сути нам угрожает лишь прямое попадание – но случаются они нечасто.

Можно сказать даже, редко…

Очередной взрыв, однако, вздыбил землю совсем рядом – всего в нескольких метрах от моей ячейки! В нос густо шибануло тухлой гарью сгоревшей взрывчатки – в тот самый миг, когда меня натурально подбросило в воздух со дна окопа… После чего обвалившаяся земляная стенка вдруг ударила в нас с Извольским – и тотчас стало темно, и трудно дышать.

– Откапываемся, Игорь. Быстрее!

Мой крик звучит сдавленно, глухо; мне еще повезло, что пласт рыхлого песчаника рухнул на спину – и между лицом и дном окопа осталось некоторое расстояние, и можно вроде дышать… Вдвойне повезло, что я не отрубился – ведь тогда бы шансы задохнуться были бы куда выше.

Услышал меня подпоручик, или нет – но он яростно задергался рядом, пытаясь слепо выбраться из-под завала; его примеру последовал и я, отчаянно разгребая песок едва слушающимися от напряжения руками.

В то время как сверху, за пеленой рухнувшегося на нас грунта по-прежнему раздаются взрывы, отдающиеся сильными толчками земли…

Отчаянно, из последних сил загребая ладонями, я вдруг почуял, что пальцы левой вырвались наружу – и это немного взбодрило меня. Вот только дышать становиться все труднее – тем более, что воздух смешан с гарью взрывчатки… Медленно задыхаясь, я потерял счет времени, проведенного в плену завала, постепенно замедляясь и уступая покорному смирению. Но тут вдруг кто-то снаружи схватил меня за пальцы, потянул вверх – а там уже я почуял и частые толчки земли сверху; кто-то разгребает завал! Я вновь приободрился – и, наверное, только потому и удержался в сознании в следующие десяток-другой секунд.

В то время как Извольский дергаться уже перестал…

– Братцы, откапываем подпоручика, он слева от меня!

Как же жадно я вдохнул все еще воняющего гарью, но куда более свежего воздуха – когда Буркин наконец-то откопал мою голову! Старшему унтер-офицеру я сейчас рад сильнее, чем кому-либо в этом мире… Про подпоручика я, впрочем, не забыл – и постарался помочь солдатам, самоотверженно пришедшим на выручку офицеру.

Нет, братцы, я этого никогда не забуду…

Извольского вытащили из-под земли уже какого-то синюшнего, без сознания; я сам быстро разжал его челюсти, проворно засунув в рот указательный палец правой. Пальцем же провел вдоль левой щеки, загибая его «крюком» у горла – после чего рванул наружу земляное месиво, забившее рот товарища… Затем, не обращая внимания на бойцов, я быстро уложил голову Игоря затылком на землю – и, закрыв нос его пальцами, дважды сильно выдохнул воздух прямо в рот подпоручика.

– Давай, паря, давай…

Кажется, товарищ не дышит; быстро проверил зрачки – на свет не реагируют, не сужаются… Плохо! Действую насколько возможно быстро – нащупав впадину солнечного сплетения, я вложил в нее пяточку ладони правой руки, сверху накрыл ее левой… И принялся давить на грудную клетку товарища прямыми руками – энергичными толчками, работая именно корпусом:

– Рад, два, три… Десять… Двадцать пять… Тридцать!

И снова два глубоких выхода…

– А-а-а-а-а!

Очнувшийся вдруг Извольский совершенно ошарашено вытаращился на меня, широко распахнув глаза; жив… Е-мае, получилось!

– Ребра целы?

– Что⁈

– Ребра, говорю тебе, не сломал? Мне пришлось провести искусственную реанимацию – она обычно помогает с утопленниками, если пострадавшего удалось достать сразу… Но и вам, как видите, помогло – а ведь вы уже не дышали, господин подпоручик.

– С-спасибо…

– Не меня благодарите – их!

Я кивком головы указал на Буркина с вездесущим Соловьем… И вдруг поймал себя на мысли, что сквозь густую «вату» в ушах уже не слышу ни свиста снарядов в воздухе, ни взрывов… Также, как и не чувствую теперь толчков земли.

– Так, а теперь, чую, начинается самое интересное! Сейчас попрут… Игорь, беги к своим – кого можно откопать, откапывайте, и обязательно проверить оружие! Если необходимо, очищайте от грязи; немцы попрут уже сейчас – сразу после артподготовки; также, если успеете, поправьте окопы.

Побледневший то ли от волнения, то ли от уже пережитого Извольский быстро кивнул и попытался было выбраться наружу – но я его удержал:

– Куда? По траншее!

И вновь лишь молчаливый кивок в ответ… Отвернувшись от удаляющегося по ходу сообщения подпоручика, я наконец-то обнял смутившегося унтер-офицера – а затем и широко улыбающегося певца:

– Братцы, век не забуду! Представление на «Георгия» может, и не утвердят – но по медали за спасение офицера выдать обязаны!

– Дык не за награды служим…

Явно смущенному унтеру мое предложение впрочем, наверняка понравилось – а Ванька счастливо замотал головой, не скрывая своей радости:

– Рады стараться, ваше благородие!

– Все, уговор – жив буду, напишу представления… Сегодня же напишу! Главное теперь дожить этот день до конца…

Я наконец-то приподнялся над бруствером – и легонько выдохнул; немцы еще не научились «накатывать» сразу за валом артиллерийского огня. Если не ошибаюсь, этот прием впервые применят во время Брусиловского прорыва именно наши, русские солдаты – а пока что хорошо различимые фигурки в синей форме лишь приближаются к нам в составе густых стрелковых цепей.

До них еще метров семьсот, никак не меньше… Идеальная групповая цель – но стоит подпустить метров хотя бы до пятисот.

Интересно только – а почему молчат пулеметы и орудия? Неужто и те, и другие немцы подавили за время артподготовки?

– Так, братцы – я бегом до батареи, взгляну там, что к чему… На время моего отсутствия полуроту принимает старший унтер-офицер Буркин! Также, как и в случае моего ранения…

Про смерть мне говорить не захотелось – и коротко кивнув своим спасителям, я лихо перемахнул гребень окопа… После чего едва не распластался на земле – накатила вдруг такая дурнота, что аж потемнело в глазах! Мне бы, по хорошему, остаться на месте и послать на батарею посыльного… Но в голове вдруг снова «щелкнуло» – и я упрямо побрел вперед, вспомнив, как в Великую Отечественную догадались применить «сорокапятки» для навесного огня.

А заодно и о том, как наши линкоры «Слава» и «Цесаревич» достали в бою германские дредноуты – хотя ведь по ТТХ главный калибр последних бил на большую дистанцию…

Между тем, на батарее не так все и «плохо». В смысле, одно орудие разнесло прямым попаданием, еще одно повредил близкий взрыв – кажется, ему оторвало колесо… И теперь пушкари бестолково возятся с павшими товарищами – да перевязывают раненых. Последнее, конечно, похвально – а вот мертвых достаточно просто оттащить в сторону; рыть для них братскую могилу сейчас времени нет!

Главное же то, что оставшиеся шесть пушек батареи находятся в строю – по крайней мере, они выглядят целыми и не побитыми осколками… И, немного осмотревшись на краю капонира, я заметил командира – невысокого, широкоплечего штабс-капитана с четырьмя звездочками на погоне… И тонкой стройкой крови, вытекающей из левого уха:

– Почему вы не вели ответный огонь?

Незнакомый мне штабс-капитан с густыми русыми усами вопрос проигнорировал. Тогда я повторил свой вопрос криком:

– Почему не стреляли в ответ⁈

На сей раз меня все же услышали; офицер поднял голову вверх, посмотрев на меня сперва непонимающе – а затем и открыто враждебно:

– Ты знаешь, умник, кто вел по нам огонь? Это были гаубицы…

– Полевые гаубицы калибра 105 миллиметров! Дальность огня – семь километров – а ваши трюхдюймовки могут бить и на все восемь! Достаточно подкопать землю под хоботовой частью орудия, и тогда увеличится угол возвышения ствола… Неужто не слышали про подвиг «Цесаревича» и «Славы»⁈

Во взгляде явно контуженного штабс-капитана (отвечал он неестественно громко, плюс кровь из ушей) причудливо смешались стыд и злость… Не давая ему опомниться, я махнул рукой в сторону приближающихся цепей противника:

– Сейчас-то чего молчите⁈ Самое время ударить шрапнелью!

– Не было приказа!

Тут уже и я сам поперхнулся от возмущения:

– Протрите глаза! Без вашей помощи немцы задавят нас числом – и тогда привет батарее из мертвых окопов! Какого приказа вы ждете⁈ Если по телефону – так провода наверняка перебило, а если посыльного – так его накрыло фугасом, пока бежал! Проявите же, наконец, инициативу – если не желаете быть проклятыми павшими товарищами!

– Да я…

Контуженный штабс-капитан хотел было ответить мне что-то явно резкое – однако я вновь махнул рукой в сторону заметно приблизившихся немцев… И когда артиллерист наконец-то высунулся из капонира и разглядел врага, то взгляд его немного прояснился:

– Батарея, к бою!

– Вот так вот, давно бы уже… Давайте, «боги войны», дайте немцам жару! А уж мы постараемся удержать их в траншеях…

Глава 16

…Я спешил добежать до своих окопов, как мог – подгоняемый свистящими рядом пулями. Впрочем, едва стоило «раскрыться» облачкам шрапнели над головами фрицев, как плотность их ружейного огня спала. Еще бы! Когда над головой, на высоте метров двадцати, не более, взрываются напичканные пулями снаряды – выкашивающие товарищей, словно гигантской косой… Тут мало кому хватит мужества замереть на месте, вскинув приклад винтовки к плечу – и стрельнуть, точно прицелившись!

Особенно на дистанции метров в четыреста – да взяв поправку на боковое движение цели…

Впрочем, пуля – она, как известно, дура; могла зацепить и шальная! Но – не за зацепила… Хотя в том самый миг, когда я свалился в полузасыпанную ячейку, отчаянно хватая ртом воздух (словно выброшенный на берег карась!), до немцев осталось уже метров триста. Наши пушкари изрядно замешкались – и теперь шрапнельные гранаты рвутся над головами фрицев в глубине атакующих шеренг. Германцы ведь поперли вперед ой как густо – на участке нашего батальона наступает целый полк! И потому первые две-три шеренги атакующих беспрепятственно вырвались вперед… Так вот, ежели эта немчура добежит до наших окопов, то у врага будет как минимум полуторократное численное превосходство… А то и двойное.

– Буркин, почему солдаты не стреляют⁈

– Дык… Ваше благородие, подпускали ближе – как вы и учили!

Глухой ответ старшего унтер-офицера, сместившегося метров на десять влево по траншее, вызвал у меня лишь горькую усмешку. Да, действительно так и учил – что для большинства стрелков в поле рабочая дистанция есть триста метров… Вот только был в этом один нюанс – речь шла о стрельбе по одиночным целям, наступающим короткими перебежками в составе отделений, и пользующихся складками местности. Сейчас же перед нами групповая цель – и потому еще острее стоит следующий вопрос: а где Самойлов? Почему же сам капитан не отдал приказ роте открыть огонь⁈

– Доложить потери!

– В полуроте трое раненых и четверо контуженных, ваше благородие! И еще двоих мы не нашли – снаряд угодил прямохонько в их окоп.

– Понял… Полурота – встать! Приклады винтовок – к плечу! Утопите их крепче – чтобы отдачей не снесло… Целься под каблуки!

Часто и звонко защелкали затворы трехлинеек с уже примкнутыми штыками; полурота изготовилась к стрельбе в считанные секунды. Немцы тоже пытаются стрелять – но без особого результата, на бегу… Скорее уж для храбрости, чем действительно пытаясь попасть! И все же их пули свистят над головами, заставляя бойцов опасливо вжиматься в бруствер…

– По моей команде, ра-а-азом… Огонь!!!

Солдаты ответили мне дружным залпом – собирая первую кровавую жертву среди германских зольдат; практически сразу слева раздался и тонкий, срывающийся крик Извольского:

– Полурота, ого-о-нь!

Твою же ж… дивизию! С капитаном точно что-то случилось!

– Рота! Перезаряжай, целься – под каблуки!

И вновь столь знакомо лязгнули затворы на винтовках Мосина… Необычно – и как-то неестественно знакомо. Но может быть, это память предка?

– По моей команде – вся рота! Ого-о-онь!

Залповый огонь по плотной групповой цели, достигающей несколько шеренг в глубину, был эффективен еще на заре огнестрельного оружия. В частности, в бою у Добрыничей 1605-го года – когда русские стрельцы впервые применили эту тактику против крылатых польских гусар.

И применили успешно!

Сейчас же один за другим «ныряют» к земле кайзеровские зольдатики в хорошо различимой, ярко-синего цвета форме – и в классических «пикельхельмах»… Характерно узнаваемых германских касках с пиками.

К слову, изготавливают их из кожи – это к разговору о том, что русская армия не имела стальных касок в начале Первой Мировой. Так вот, в 1914-м году их не имела ни одна воюющая сторона! Немцы ввели стальные «штальхельмы» лишь в 16-м году – но в 1916 и в Русской Императорской армии уже появились «шлемы Адриана»; сперва французская модель, а затем и отечественная, отличающаяся лучшими защитными характеристиками.

В частности, с десяти метров она держала пистолетную пулю Браунинга калибра 6,35 миллиметра… Впрочем, германский штальхельм с защитной пластиной на лбу мог выдержать удар пули винтовочного калибра – только у зольдат при этом ломалась шея! Может, конечно, это и миф, может, нет – но пластина у фрицев не прижилась.

– Перезаряжай, целься… Огонь!!!

И вновь слитно полыхнуло над самой бровкой бруствера; немцы валятся наземь скошенными снопами – впрочем, уже в меньшем числе. Наиболее догадливые залегли – насмотревшись, как бежавшие впереди камрады корчатся от страшной боли в пробитых животах, как захлебываются кровью раненые в грудь…

Как иные товарищи их совершенно безжизненно замерли, распластавшись на песчанике.

– Теперь бьем вразнобой – под вспышки вражеских выстрелов!

На солнце, впрочем, всполохи ответных выстрелов едва заметны… Так или иначе, бой с уцелевшими зольдатами пошел на равных – даже за нашим преимуществом! Однако лишь напротив позиций роты – по центру батальона… Впрочем, удержали немцев и на правом фланге – батарея трехдюймовок там развернута ровно за окопами, на стыке частей. И когда стало жарковато, артиллеристы перенесли огонь на передовые шеренги германцев… А вот слева – слева фрицы добежали таки до позиций соседней роты!

Чьи траншеи, к слову, должны быть связаны с нашими…

– Рота, продолжаем вести огонь – вразнобой, выбивая вражеских стрелков! Командование переходит к подпоручику Извольскому… Взвод старшего унтер-офицера Буркина – рассосредоточиться по траншее полуроты! Взвод старшего унтер-офицера Мышева – за мной!

Старший унтер-офицер Николай Мышев полная противоположность Буркину – невысокий, сутулый, с блеклыми серыми глазами и русыми волосами какого-то «мышиного» оттенка. Он немногословен и не выпячивает себя, не лезет вперед – однако солдаты уважают его за честность и справедливость; более того, Мышев имеет Георгиевский крест за Русско-японскую… Говорят, что убил в рукопашной японского офицера – перехватил руку с саблей, уже занесенную для удара, и раздавил гортань врага цепкими, жесткими пальцами! Я сперва не поверил в эту историю – пока не увидел Мышева без гимнастерки. Однако же руки унтера оказались невероятно длинными и жилистыми – и перевитыми сухими, узловатыми мышцами.

У такого действительно хватит сил раздавить гортань врага…

А еще Мышев самый искусный «фехтовальщик» роты – если науку штыкового боя можно назвать фехтованием. Впрочем, в случае с Николаем, это утверждение наверняка справедливо… Сейчас же второй взводный лишь молча кивнул в ответ – и коротко приказал своим бойцам:

– За мной!

Я повел взвод Мышева по траншеям, смещаясь на позицию полуроты Извольского; ходы сообщения кое-где засыпало – а кое-где их и не успели вырыть на приличную глубину. Но контузия после взрыва меня уже чуть отпустила, и теперь мне бежится куда легче, чем до пушкарей.

Перепрыгнув очередную осыпь, я вытащил из кобуры табельный «Наган», пристегнутый кожаным ремешком к рукояти. Сдвинув вправо защелку барабана, покрутил его, проверяя патроны – заодно с горечью вспомнил утерянный в Сербии «Браунинг». Увы, купить новый пистолет по итогам не хватило ни времени, ни средств…

– Игорь, что с капитаном⁈

Я уже практически добежал до ячейки подпоручика. К слову сказать, мы копали именно стрелковые ячейки, соединяемые ходами сообщений, по моему настоянию – чтобы сэкономить время… Тогда Самойлов принял во внимание мой «болгарский» опыт и дал добро – а теперь вот и не знаю, жив ли ротный?

Все еще бледный Извольский ответил мне не сразу – и лишь когда я поравнялся с ним, мой товарищ произнес с явным трудом, медленно выговаривая слова:

– Сильная контузия – пока не пришел в себя.

Слава Богу, жив…

– Игорь, мы на помощь соседям! Если что, отправь первый взвод на подмогу!

Так и не пришедший в себя подпоручик просто кивнул – а я побежал дальше, увлекая за собой взвод Мышева…

Бег по окопам, впрочем, занял еще от силы минуты две-три. И хотя мы и ждали встречи с врагом – но все же первый противник показался за изгибом траншеи совершенно внезапно…

Кажется, мы заметили друг друга одновременно – но, к несчастью немца, он вооружен длинноствольной винтовкой «Маузера» с примкнутым ножевым штыком. А в окопе с ней не так-то просто развернуться, вскидывая приклад к плечу… И даже направить ствол в сторону цели – не так-то просто!

В то время как мне осталось лишь чуть приподнять руку – и прямо на ходу (между нами менее десяти метров!) зажать указательным пальцем тугой спуск…

Самовзводный «Наган» не подвел – а замешкавшийся с винтовкой немец не догадался отпрянуть в сторону, за поворот траншеи; пулю ударила в грудь зольдата, оборвав короткий вскрик на его губах.

– Вперед!

Отдавать какие-то долгие и длинные команды теперь бессмысленно – нет времени, да и не услышат. Однако сам я одним лихим рывком забросил себя на бровку хода сообщения (тут даже глубже, чем у нас – примерно по грудь). А легши животом на нее, быстро приподнялся на руках, да закинул вверх ногу – и тотчас выпрямился… Разглядев за поворотом хода сообщения сразу несколько характерных «пиковых» касок! Немцы тотчас защелкали затворами «Маузеров», готовясь открыть огонь из окопа – но я оказался выше их, и открыл огонь сверху вниз.

Выстрел! Еще один! И еще…

В спешке успеваю свалить двоих фрицев, третья пуля уходит в «молоко» – враг успевает отпрянуть назад. Четвертый же немец вскинул винтовку, нацелившись в мой живот… Но, опережая его, рядом гремит выстрел трехлинейки Мышева.

– Спасибо!

Унтер-офицер молча кивнул в ответ, сноровисто перезаряжая винтарь – но фрицы уже поднимаются из занятой траншеи, атакуя навстречу… Я вновь лихорадочно дергаю спуск «Нагана» – понимая, что на короткой дистанции зольдаты не промахнуться даже навскидку! А потому отчаянно пытаюсь опередить тех, кто направляет стволы «Маузеров» в мою сторону… Выстрел, второй, третий!

А дальше сухой щелчок бойка…

– А-а-а-а!!!

– Швайнехунд!

Поднявшись следом за Мышевым, наши бойцы бросились навстречу немцам, вопя на одной ноте! Узкие, граненые жала русских штыков играют на солнце – и неудержимо тянутся к «драгоценной» германской плоти… Выстрелы винтовок с обеих сторон гремят в упор, разрывая мускулы и «фаршируя» внутренности несчастных, угодивших под пули; я также неплохо проредил атакующих, уложив в цель все «маслины».

И в брешь в группе фрицев тотчас ворвался мой старший унтер!

Николай умело парировал выпад врага коротким ударом ложа винтовки по стволу «Маузера» – после чего резко уколол в ответ. Контратака была выполнена, словно на учениях – без особых эмоций, будь то ярость и страх; точно, выверено, быстро… Не дав мушке увязнуть в ране, Мышев мгновенно вырвал окровавленный штык из живота немца – заставив попятиться молодого зольдата, в чью сторону он нацелился.

Но парня, выпучившего глаза от ужаса, это не спасло – длинный, словно удар копья, выпад пронзил его горло…

В соседа павшего фрица, впрочем, также вонзился штык набежавшего слева солдата! Вот только вопящий от страха и переизбытка адреналина воин всадил его на всю глубину, угодив противнику куда-то под ребра… Но вслед за штыком в тело зольдата «ушла» и мушка – и, дернув винтовку назад, боец уже не сумел ее освободить.

Мгновением спустя его сшиб наземь размашистый удар маузеровского приклада – а я вдруг заметил новую опасность боковым зрением…

Надо сказать, что завороженный зрелищем ближнего боя, я буквально замер на месте соляным столбом – вместо того, чтобы сдвинуть защелку барабана и выбить шомполом стрелянные гильзы! Впрочем, развернувшаяся на моих глазах схватка длилась на самом-то деле считанные секунды… Но тут вдруг я увидел целящегося в меня немца – целящегося справа, прямо со дня окопа.

И в тот же миг мне вернулся контроль над телом…

Прыжок! Я ныряю вниз одновременно со звуком выстрела – и чуть опоздавшая пуля рвет китель на предплечье, лишь болезненно царапнув кожу. Фриц попытался развернуть винтарь – но я успеваю вцепиться в ствол «Маузера» обеими руками, отводя его в сторону… И тотчас вгоняю носок правой ноги в живот золдата, скрючившегося от боли!

Метил, честно сказать, в пах – но удар прошел чуть выше…

Хватка моего противника мгновенно ослабла – и я вырвал винтарь из его рук… Чтобы тотчас полететь наземь! Отчаявшийся немец решился драться за свою жизнь до конца – и буквально прыгнул мне в ноги, сшибив немалым весом тренированного и хорошо откормленного тела… Да еще и в прыжке.

– Швайне!!!

Рыча от ярости, зольдат вцепился крепкими пальцами в мое горло; отчаяние и боль придает фрицу сил – к тому же он выше и тяжелее меня! И быть может, даже сильнее… А между тем, стальной захват на собственном горле породил во мне настоящую панику: дыхание перехватило, пульс участился до предела, а воля дала слабину.

Он же сейчас меня убьет… Раздавит горло – как Малышев смял гортань японского офицера!

Эта мысль загнанным зайцем заметалась в голове, пока я пытался разжать пальцы врага на собственной шее; тщетно! Однако же тут из раззявленной пасти фрица вдруг потянулась вниз тонкая струйка слюней… Не к месту я отметил пучок коротких усов над верхней губой оскалившегося зольдата – и выбритый до синевы подбородок; когда же вонючая гнильем слюна коснулась моего носа, во мне все просто закипело!

– Тварь…

Наложив ладонь левой на левую же кисть противника, я начал выворачивать ее со стороны мизинца – одновременно с тем выламывая сам палец; хватка врага немного ослабла, и я смог скрутиться чуть вправо… Чтобы коротко и резко ударить предплечьем в локтевой сустав фрица!

– А-а-а-а!

В более «мягком» варианте я знал этот прием, как освобождение от захвата с последующим заломом руки нападавшего – но сейчас просто выбил его сустав. Вопя от боли, зольдат свалился с меня – в то время как сам я рефлекторно схватился за рукоять шашки… Раньше мне совершенно точно не доводилось владеть клинковым оружием. И более того – впервые взяв в руки уставную офицерскую шашку (ту, что с защитной гардой), я не почуял никакого «узнавания», никакой физической памяти своего предка.

Может быть, он также не особо владел ей?

Сейчас, однако, я наконец-то вспомнил про клинок. Но, уже вскинув его для удара, тотчас потерял равновесие – немец, совершенно отчаянно дергая ногами, все же попал по моей голени…

Очень больно, кстати, попал!

Я упал на колени – и явственно рычащий фриц вцепился в клинок открытой ладонью; крупный и крепкий зольдат словно не замечает, что по лезвию побежала его собственная кровь… И он ведь вполне успешно пытается вырвать шашку из моих рук!

Ну нет – не на того напал…

– Жри!

Навалившись левой рукой на незаточенный обух – у самой вершины клинка – я даванул на него всем весом, провалив защиту противника. И шашка неожиданно резко пошла вниз – пробороздив острием горло фрица… Враг захрипел и выгнулся, схватившись здоровой рукой за распоротое горло – но тут сзади вдруг послышались чьи-то тяжелые, приближающиеся ко мне шаги.