Текст книги "Балканы (СИ)"

Автор книги: Даниил Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

И явно спертое, шумное дыхание…

Страх опалил спину, заставив меня действовать рефлекторно – и резво развернувшись, я размашисто рубанул по стволу нацеленной в спину винтовки! А ведь еще чуть-чуть, и длинный ножевой штык «Маузера» пропорол бы ее, погрузившись в мою плоть на всю глубину… Однако мне удалось парировать вражеский выпад вправо. И тут же, вспомнив Мышева, я коротко, но с силой уколол в ответ – целя в живот набежавшего сзади противника.

Интересно только, почему он не стрелял? Заел затвор, или кончились патроны в магазине – а перезаряжаться было бы чересчур долго?

Так или иначе, острие практически прямой шашки неожиданно легко вошло в чужую плоть; кровь обильно побежала по лезвию – а озлобленное выражение лица немца вдруг сменилось удивленным, и даже обескураженным выражением.

А затем в его глазах заплясали страх и паника…

Немец вдруг зачем-то потянул ко мне пальцы – то ли в тщетной попытке дотянуться до моего горла (уже пробовали!), то ли в отчаянной попытке попросить помощи… Спасти его драгоценную арийскую жизнь⁈

Ну уж нет…

– А-а-а!

Вскочив с ног, я плечом врезался в зольдата – сбивая его с ног и освобождая клинок; жалости к врагу нет на грамм! Особенно, с учетом послезнания о Великой Отечественной… Поднявшись над окопом, я пытаюсь понять, как протекает бой – но на месте недавней схватке вижу лишь с десяток немецких тел, вперемешку с тремя нашими бойцами. Впрочем один из них – тот самый парень, кому в челюсть прилетел приклад «Маузера» – пытается приподняться… Вроде как приходит в себя.

В то время как остальные солдаты Малышева пробежали еще несколько метров – и ворвались в траншеи уже впереди меня. По крайней мере, с той стороны действительно раздаются выстрелы и крики дерущихся…

А затем земля под ногами вновь дрогнула от мощного толчка; свиста снаряда я даже не услышал. Что, впрочем, и неудивительно, учитывая «вату» в ушах… Между тем, пристрелочный фугас лег неподалеку от батареи штабс-капитана – немцы все-таки решились заткнуть столь результативно бьющих шрапнелью пушкарей. Последние, впрочем, довольно быстро ответили – но тут на их позицию обрушился целый град осколочных гранат гаубичного калибра!

Ох, чую, это будет очень долгий день…

С этой мыслью я кое-как засунул шашку в ножны – и потянул за ремешок револьвера, пристегнутого к кобуре; «Наган», слава Богу, не оторвался от шнурка во время схватки. И теперь, сдвинув защелку барабана, я наконец-то начал выбивать шомполом одну за другой стрелянные гильзы…

Да, нутром чую – этот день я запомню надолго.

Глава 17

… – Гремят, слышишь? Калибр шесть дюймов, не меньше… Это, выходит, 6-й мортирно-артиллерийский дивизион в дело вступил – Благовещенский отправил в бой резерв Нечволодова! У станции, похоже, германцев перехватили. Как же ее…

Бредущий рядом со мной Самойлов наморщил перепачканный грязью лоб – но складки кожи тотчас разгладились, а глаза капитана зажглись на миг радостными огоньками, различимыми даже в густеющих сумерках:

– Ротфлис! Станция Ротфлис!

Впрочем, мгновение радости от догадки было совершенно кратким; уставший, смертельно осунувшийся командир роты вновь ссутулился – и тяжко вздохнул, шагнув вперед… И куда делся гладко выбритый франт в начищенных до зеркального блеска сапогах – пахнущий не самой дешевой туалетной водой? Исчез сей франт, исчез – вон, и погон на левом плече того и гляди, оторвется, и кровавая ссадина через левую щеку все еще кровоточит, пачкая красным воротник кителя…

Но стоит отдать должное капитану – когда Самойлов пришел в себя, он твердо включился в дело; вторую и третью атаку фрицев рота отражала уже под его началом. Впрочем, в тоже время он не стеснялся спросить у меня совета – вот только какие советы я мог дать? Стрелять залпами под «каблуки», подпуская шеренги врага на триста метров – а лучшим стрелкам выбивать германских офицеров да унтеров? Но это бойцы поняли еще во время первого «наката» германцев… Рассосредоточить людей пошире во время обстрелов, чтобы расстояние между бойцами в окопах было не менее десятка шагов? Так ведь поредевший взвод Мышева занял часть соседских траншей – как только мы отбросили прорвавшихся в окопы немцев. И ставить бойцов «чаще» в собственных траншеях как-то и не получалось.

В свою очередь, договариваться с полковой пулеметной командой я бегал уже по собственной инициативе… Нам позарез были нужны пулеметы – и, выкатив глаза, словно душевнобольной, я слезно молил выделить на стык двух рот хоть один расчет станкового «Максима»! Слезно просил, практически умолял – буквально… Только вот ствол «Нагана» при этом плясал восьмерки в моей руке – от одного пулеметчика к другому. Был риск, конечно, что меня попробуют скрутить… Но пулеметчиков моя 'слезная 'просьба проняла. А уж что делает даже один станкач из подготовленной ячейки, да по густо наступающим немецким цепям… Любо дорого посмотреть!

Фрицы, правда, резко поумнели – и стали залегать, потеряв десяток другой камерадов под плотными, густыми очередями мерно тарахтящего «Максима»… Словно швейная машинка строчил, право слово! Но ведь нам это и было нужно – затормозить атаку врага, замедлить германцев, убить их наступательный порыв. Ведь после очередного обстрела (последовавшего за второй атакой немцев), на батарее тяжело раненого штабс-капитана осталось лишь два исправных орудия – а в траншеях не более половины роты.

Так что отразить третий «накат» без пулемета своими силами мы бы уже не смогли…

Как, впрочем, я и предполагал, никакого особенного влияния на исход встречного боя нашей, 4-й дивизии генерал-лейтенанта Комарова Николая Николаевича, и значительно превосходящих германских сил (там целый корпус наступал, не меньше!*), мне оказать не удалось. Сила силу ломит, как известно… Разве что вслед за батареей штабс-капитана по немецким гаубицам стали добивать и прочие наши батареи.

Видимо, в какой-то момент боя телефонную связь сумели восстановить – и ныне раненый «комбатр» вовремя сообщил о «ноу-хау» с подкопом для изменения угла возвышения трехдюймовок…

В остальном же – полный атас, иначе не скажешь! Нашу дивизию выбили наполовину – а соседняя, 16-я, на помощь так и не пришла.** И где находится 4-й кавалерийская, переданная Благовещенскому, вообще непонятно… Похоже, «комкор» просто раздербанил ее на отдельные полки – и разбросал на второстепенных участках; следовательно, в настоящий момент кавдивизия, даже не бывшая в бою, не представляет собой организованной силы.

Хотя ведь конники наши вооружены по последнему «слову» передовой военной науки. Ручные пулеметы «Мадсена» в пулеметных командах, конные батареи – и кавалерийские карабины у каждого бойца. Их вполне можно спешить – и воевать будут ничем не хуже простой пехоты; разве что окапываться смогут не так быстро…

Зато мобильность, зато маневренность у кавалеристов кратно выше!

Но дело даже не в том, что Благовещенский разбросал кавалерию на второстепенных участках, не смог развернуть корпус – и подвести нам на помощь 16-ю пехотную… Самое страшное – это то, что 4-я отступает в беспорядке, и в густеющих сумерках отдельные подразделения уже потеряли связь друг с другом. Ничего не слышно и от «комдива» – последний приказ, что передал Комаров, звучал коротко и трагично: отступаем. Но куда, как? Где точка сбора? Где организуем резервную линию обороны – и будем ждать 16-ю пехотную и 4-ю кавалерийскую? Где дождемся наш «зубастый» резерв⁈ Потери мы понесли большие, спору нет – но для корпуса они не критичны. Нам бы встать где на дневку, подготовить оборону, перегруппироваться да осмотреться… Помочь, наконец, раненым – и просто покормить людей!

И тогда корпус вполне еще сможет повоевать…

Но пока все, что я вижу – это понурое и безвольное отступление морально сломленных поражением людей… При полном отсутствии хоть сколько-то внятных попыток командования придать этому отступлению смысл – и поставить подчиненным новые, осмысленные задачи.

И более того – чем дальше, тем сильнее во мне зреет уверенность: именно Благовещенский был одним из тех генералов-трусов, о ком я когда-то читал! Генерал, оставивший своих людей и бежавший после поражения, бросив корпус на произвол судьбы… И не сумев даже доложиться, что правый фланг 2-й армии разбит и беспорядочно отступает.

– Господин капитан, ответьте мне лучше на вопрос – когда и чем мы покормим людей?

Самойлов, как кажется, побледнел – по крайней мере, лицо его приняло удивленное, а затем и растерянное выражение… Такого вопроса от меня он, очевидно, не ждал – а подумав немного, Женя понял и другое.

Он просто не знает – как, когда и чем ему кормить людей…

– Господин поручик – а в подводах… Подводы ваши уцелели?

Я лишь отрицательно покачал головой – низину, увы, накрыло во время второго артобстрела; тю-тю пшенке и консервам! Хотя куда страшнее потеря ездовых… У моих бойцов, правда, оставался еще небольшой запас сала и хлеба – но его сжевали еще днем, поделившись с уцелевшими товарищами из второй полуторы… Схомячили сходу также и тушенку, и галеты из «железного пайка» фрицев – что нашелся в солдатских ранцах тех германских зольдат, кто принял свой конец в наших траншеях.

В разговоре возникла неприятная пауза – и, бросив очередной взгляд на явно растерянного ротного командира, я с нажимом добавил:

– Еду добудем в Бишофсбурге, у местных. Предложим расписки в обмен за еду – а попробуют упрямиться… Что же, у нас оружие в руках.

Самойлов коротко выдохнул:

– Это грабеж.

– Да назови как хочешь! Но людей нужно покормить – и точка. И не только нашу роту – разведем огонь, поставим котлы, запарим кулеш… Увлеченные запахом еды солдаты сами остановятся, прекратив отступление – а уж мы постараемся накормить всех желающих за счет германских бюргеров.

Капитан только покачал головой:

– За такое трибунал положен.

Я немного помолчал, невольно согласившись с простым, но внятным доводом Евгения – однако же вспомнив, что стоит на чаше весов, лишь резко махнул рукой:

– Ты был контужен в бою, заместителя у тебя нет. Извольский также контужен – его еще и землей засыпало… Я беру все на себя. Трибунал, так трибунал! Надеюсь только, что окажусь на одной скамье с тем, кто должен был обеспечить наших солдат провизией.

И бросил свой корпус на произвол судьбы…

Последнее, впрочем, я вслух не озвучивал – а Самойлов, немного подумав, мрачно ответил:

– Судить обоих будут, я в стороне не останусь… Ты прав, Саша, тысячу раз прав! Солдат после боя положено кормить… И мы сделаем все, что необходимо.

…Бишофсбург встретил нас кромешной тьмой при плотно задвинутых ставнях; на вежливый стук в дверь никто не реагировал – и уж тем более нам никто не открыл. Тогда я отдал приказ ломать прикладами двери бакалейных лавок, трактиров, пабов; немного хмельного – взбодрить солдат! – сейчас не повредит.

Извольский же и Самойлов, неплохо знающие немецкий, принялись громко цитировать обращение к немецким гражданам: русские солдаты вынуждены просить у них еды в обмен на расписки! Расписки на имя командира корпуса генерала Благовещенского; все они будут оплачены по рыночной стоимости… Но чуть позже – и те товары, что мы изымем в присутствии хозяев, получивших расписки на руки.

И вот тогда-то добропорядочные бюргеры все-таки вышли на улицы города…

Есть такой интересный инструмент на войне – а заодно и в предвоенное время; называется он коротко и ёмко: «пропаганда». Ее значение ни в коем случае нельзя недооценивать и принижать – пропаганда работала во все времена… А европейская пропаганда, направленная именно против русских и России (а не против славян в общем или христиан-ортодоксов в частности), берет свое начало веке так в шестнадцатом веке – со времен Ливонской войны.

Время, когда Иоанн Васильевич Грозный предпринял первую серьезную попытку вывести Россию на мировой уровень, «прорубив окно в Европу» – а заодно и разделаться со старым врагом, Ливонским орденом. Точнее сказать, Ливонской конфедерацией на тот момент…

Европейская пропаганда тогда рисовала не только чудовищного злодея и отцеубийцу из Иоанна Васильевича – в реальности, конечно, не убивавшего своего сына и внука, как о том расписывал предатель-Курбский… И Антонио Поссевино – иезуитский шпион и папский легат.

Нет, все русские были продемонстрированы «пресвященной Европе» в качестве безумных садистов и убийц. В частности, описывая штурм Вендена (где погиб Малюта Скуратов), европейские хронисты на «серьезных щах» писали о том, что сдавшийся гарнизон медленно и со вкусом изжарили на вертелах, на открытом огне.

Интересно, кстати – профессор Толкин именно этой сценой вдохновился, описывая эпизод с троллями в «Хоббите»?

Ладно, это все шутки… Но образ русских как «кровавых и безжалостных азиатов» в европейской пропаганде зафиксировался именно с Ливонской. И каждый раз, когда кто-то из европейцев задумывался воевать с нами, местные пропагандисты к нему возвращались; «доктор» геббельс в этом отношении был отнюдь не первопроходцем… Не он первый – не он последний, как говорится. Я вот тут слышал историю, что какая-то обезумевшая немецкая женщина бахнулась на колени перед нашим казаком, держа за руки двух детей – взмолившись, чтобы тот не убивал и не сжирал их. Пусть лучше «сожрет ее»!

И ведь это событие как раз текущей войны…

Конечно, бюргеры поумнее и рассудительнее (или наглее, как тот управляющий с фольварка!) все прекрасно понимают. Или понимали… Но когда ворота магазинов и иных «общепитов» затрещали под ударами прикладов, пропагандистские брошюрки начали «оживать» на глазах фрицев. И хотя кто-то лишь спрятался поглубже и подальше – однако же иные от страха за свои жилища и семьи поспешили с едой «на вынос»… Причем наши офицеры их вежливо предупредили, что попытка отравления русских солдат будет расцениваться как «военное преступление со всеми вытекающими».

Так что понесли нам самые свежие продукты, за что я ручаюсь…

Ну, а дальше мне оставался всего один шаг до реализации «коварного» плана. Встав на центральной городской площади, солдаты разожгли котлы и начали варить кулеш; помимо того, я приказал сложить по периметру несколько примитивных «очагов» из кирпича, где развели небольшой огонь… А когда он затух и остались лишь седые угли, на них начали обжаривать копченое сало и толстенькие колбаски, и связки сосисок, нанизанных на тонкие прутья.

Запах пошел – с ног свалишься!

Это старый как мир прием шашлычников с ВДНХ – «промышлявших» подобным в дни массовых праздников и гуляний. Поставить на горячие еще угли именно свиное сало или курдюк – чтобы топился, капал и давал как можно больше «вкусного», ароматного дыма… Что привлекал к палаткам и кафешкам с шашлыком огромные очереди желающих! Мы сработали также – учитывая, что запах ароматного «мясного» дымка добьет куда дальше, чем запах кулеша и дым простых костров… И это сработало. Смертельно уставшие и дико голодные солдаты массово потянулись на площадь, где мы устроили раздачу харчей; поджаренные на углях колбаски, как и сало отправились прямо в кулеш – добавить «дымка» и сытности.

А после того, как оголодавшие бойцы набили животы и махнули по полкружечки доброго немецкого пивка «для аппетита», люди забыли о враге и отступлении… Люди завалились спать!

Все, кроме орлов нашей роты – под моим чутким приглядом временно переквалифицировавшихся в кашевары… К рассвету, конечно, свалились и они – успев, впрочем, вскипятить «трофейный» кофе в опустевших котлах; в кофе мы не скупясь, бахнули германского сахара.

А офицерам достались и сливки! Впрочем, натерпевшиеся за день и первую половину ночи Извольский с Самойловым завалились спать – после того, как я честно пообещал додежурить до рассвета… Удивительно, но я переношу выпавшие на нашу долю тяготы легче товарищей – не физически конечно, но психологически мне точно легче! Словно уже не раз бывал в подобных заварухах… Можно, конечно, списать все на опыт моего «далекого предка» – однако у меня есть определенные сомнения на этот счет. Пусть Первая Балканская вовсе не была «увеселительной прогулкой» – но разве могла она выработать у Бредихина такую закалку⁈

Ладно, чего тут гадать… Факт остается фактом: я держусь получше кадровых офицеров – хотя собственный армейский опыт в «прошлой жизни» был совершенно мизерным… Наверное, это стоит принять просто как данность.

Хотя мне иногда кажется, что вся эта «данность» как-то связана с «забытым» отрезком воспоминаний…

Но вот уже и рассвет. Сделав добрый глоток горячего, сладкого и сливочного кофе (так жить можно!), я прислушался часто-часто забившемуся сердцу – и с чувством глубокого удовлетворения осмотрел площадь. Тысячи полторы бойцов на ней свалилось вповалку, явно не меньше… Виднеются и пулеметные повозки, и даже несколько орудий – чьи расчеты не забыли о воинском долге! Конечно, это даже не половина от половины уже разбитой дивизии – но достаточно большая часть, что при правильном командовании и умелом тактическом руководстве способна нанести врагу ощутимый ущерб.

Бойцы ведь проснутся однозначно посвежевшими… И уже не такими уставшими, и чуть менее голодными – а сладкий кофе их только взбодрит. Благодаря неожиданному привалу солдаты вновь «почуют землю под ногами» – а там вспомнятся и присяга, и необходимость подчиняться офицерам… Главное, чтобы среди присутствующих на площади не нашлось кого-то старше по званию, чем Самойлов – иначе все мои планы пойдут прахом!

Впрочем, на этот счет у меня также есть небольшая заготовка – достаточно будет объявить, что у нас есть устный приказ Благовещенского, посетившего дневку перед рассветом и наделившего Самойлова особыми полномочиями командира «заградительного отряда». Взбрело в голову только сейчас, но… Вряд ли нам решатся «не поверить» – в нынешнее времена врать о подобном кажется абсурдно.

Как в том анекдоте – «джентльменам верят на слово», да? Впрочем, на раздаче харчей штаб-офицеры замечены не были… Да и не помню я эпизодов, чтобы при отступлении разбитых частей армии Самсонова кто-то из полковников или подполов проявил бы инициативу, и сколотил бы из отступающих сводный боеспособный отряд… Хотя я о таких эпизодах вполне мог и не знать.

Но в любом случае, я смогу объявить Самойлова командиром «заградительного отряда» – ну, или какой-нибудь специальной группы… Потом мы покинем Бишофсбург – подготовить оборонительный рубеж чуть южнее города. Этот нехитрый маневр, как я надеюсь, убедит немцев, что «разбитые русские» все также беспорядочно отступают… А между тем, мы расставим посты на дорогах – вылавливать отступающих, формируя из последних сводные роты.

И в обязательном порядке отправим гонца в штаб 2-й армии! А лучше не гонца, а гонцов… Нужно обязательно упредить Самсонова о поражении на фланге!

Впрочем, связь нужно установить не только с армейским штабом и ближайшими соседями – нужно также найти и 16-ю пехотную, и 4-ю кавалерийскую, и резервный отряд Нечволодова… Все вместе мы уже не отдельная пехотная часть – мы пусть потрепанный, но корпус! Готовый нанести фланговый контрудар по врагу…

Впрочем, есть у меня ещё одна мыслишка – дерзкая, но от того не менее действенная… А что, если передать «специальный отряд» под начало Самойлова, готовить резервный рубеж корпуса – а самому набрать «отряд охотников»? Охотников – то есть добровольцев, «охочих людей»… Ведь немцы, отбросив 6-й корпус, двинут не на юг, преследовать его – подставляя при этом правый фланг под контрудар с запада, а тылы кавалерии Реннекампфа! Нет, они наверняка пойдут на запад, бить остальные корпуса Самсонова по очереди – замыкая «котел» в тылу вырвавшихся вперед русских частей.

Но в этом случае мы сможем результативно атаковать маршевые колонны врага даже небольшим отрядом – до усиленной роты числом…

Понятное дело, что речи идет не о фронтальном, «правильном» бою. Однако мне тут вспомнилась любопытная деталь об спецназе германского абвера времен Второй Мировой – а именно отряде «Бранденбург-800». Я ведь даже как-то читал в художественной литературе про немецких диверсантов, дезорганизовавших работу тыла РККА в первые месяцы Великой Отечественной… Вроде бы «Выбор чести» книга называлась.

Но речь-то сейчас идет не о давно прочитанной книге – и даже не о Великой Отечественной. Речь идет о том, что «Бранденбург-800» появился не на ровном месте – и что корни его уходят как раз в Первую Мировую… Помнится, что после начала войны и объявления морской блокады континентальной Германии, ее колонии остались совершенно отрезаны от метрополии – и оказались предоставлены сами себе. Ни ресурсов, ни внешней помощи, ни пополнения… Прямое столкновение с врагом при данных раскладах зачастую оборачивалось поражением – так, что даже японцы без особых усилий захватили ряд немецких колоний на Тихом океане.

Однако же, нашелся один тактический уникум, решивший воевать «не по правилам» – и умудрившийся навязать англичанам в Африке партизанскую войну с частыми, и внезапными ударами из засад, налетами на штабы и тыловые подразделения. Он также догадался использовать трофейную форму – облачив в нее германских офицеров, владевших английским языком, периодически выдавая их за британских военных…*** Ну, пожалуй, трюк с маскарадом мне пригодится еще нескоро – однако засады на марширующие колонны врага, да с применением пулеметов?

Это может дать куда более эффективный результат, нежели чем вторая попытка драться с немцами лоб в лоб при условии их подавляющего численного превосходства…

* На самом деле в бою у Бишофсбурга, в реальной истории состоявшегося 13 августа 1914 года, 4-й дивизии противостоял 17-й германский корпус генерала Макензена – и 6-я отдельная дивизия ландвера. Таким образом, соотношение сил в пехоте и артиллерии было как минимум 3:1 в пользу немцев. А превосходство в тяжелой артиллерии было и вовсе подавляющим! Все двенадцать корпусных шестидюймовок «комкора» Благовещенского (калибр 152 миллиметра) вступили в бой с немцами уже вечером, у станции Ротфлис. Артиллеристы прикрыли отступление разбитых частей в составе резервного отряда генерала Нечволодова… В свою очередь, за 4-й дивизией были закреплены лишь батареи трехдюймовок (калибр 76 миллиметров), в реальной истории не сумевших навязать врагу контрбатарейную борьбу.

Автор допускает возможным, что сказалась именно разница в дальности стрельбы полевых германских гаубиц (7 километров) – и русских трехдюймовок, штатно добивающих на 6.4 километра. Менять угол возвышения за счет подкопа под хоботовой частью орудия наши пушкари догадались уже в ходе последующих боев…

Таким образом, потери одной только 4-й дивизии составили свыше пяти тысяч человек (не менее пятидесяти процентов личного состава).

** В сравнении с 4-й, 16-я пехотная дивизия генерала Рихтера, вырвавшаяся вперед на четырнадцать километров, потеряла не более пятисот человек – в связи с чем бытует мнение, что она вообще не принимала участия в бою.

На самом же деле 16-я развернулась на помощь 4-й – но столкнулась с 1-м резервным корпусом фон Белова; в начавшейся перестрелке был ранен в руку «комдив» Рихтер. В суматохе же встречного боя, не сумевший организовать разведки Благовещенский, также не разобравшийся в происходящем, не отдал Рихтеру твердого приказа нанести фланговый удар по войскам Макензена… Однако успех этого удара был весьма сомнителен – с учетом того, что Рихтер уже «встретил» фон Белова!

Забавный факт: в тот день за русских дрался «комдив» с немецкими корнями (выходец из остзейских дворян) – генерал-лейтенант Рихтер Гвидо Казимирович. За германцев же воевал генерал, носящий вполне себе «русскую» фамилию «Белов» – а именно Отто фон Белов, выходец из старинной померанской семьи славянского происхождения.

*** Речь идет о генерале Леттов-Форбеке, легенде Восточноафриканской кампании; за отличия в боях получил прозвище «Лев Африки».