Текст книги "Книжный бойфренд 2 (ЛП)"
Автор книги: Дана Джей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
ГЛАВА 27
Вэйл
Она наклоняется к машине, ключ уже в руке; волосы падают вперед, словно завеса, обманчивая защита. На миг кажется, что она расслабилась, погрузившись в привычное движение. Последний вздох в мнимом одиночестве.
Мои шаги бесшумны. Она не подозревает, что за ее спиной кто-то есть. С каждым шагом я все ближе; чувствую тепло, исходящее от ее тела, вдыхаю запах шампуня, пропитанного химикатами, пока прохладный ночной воздух окутывает нас обоих.
Сначала мой локоть с силой врезается в ее спину. Слышится сдавленный вздох – она валится в салон, плечо ударяется о стекло. Дыхание прерывается, вырывается отвратительный звук изумления. Она инстинктивно пытается вдохнуть, но я не даю ей шанса. Следующий удар обрушивается на затылок. Словно кукла с оборванными нитями, она оседает.
Ее ноги подкашиваются, мир сходит с оси. Жесткий удар возвращает ее к реальности, затем – острая боль в виске. Теплая кровь стекает по щеке, оставляя жгучую дорожку. Пальцы непроизвольно разжимаются: тело не понимает, что происходит. Ключ выпадает из руки и падает вниз, металл вспыхивает в лунном свете, прежде чем удариться об асфальт.
Глухой хруст костей, этот ни с чем не сравнимый звук, еще отдается в моих ушах. Именно так, как я хотел. Я хватаю ее за руку, ощущаю вялое, бессильное сопротивление – не более чем рефлекс. Одного рывка хватает, чтобы втащить ее на пассажирское сиденье. От удара воздух вырывается из легких, хриплый, надломленный всхлип, тут же поглощенный салоном машины.
Быстрым движением я вытягиваю ремень безопасности и фиксирую его в замке. Раздается металлическое щелканье. Не забота, а лишь контроль. Не хочу, чтобы она сдвинулась с сиденья, когда машина рванет с места.
Ее веки трепещут, глаза полуоткрыты – стеклянные от оглушенности и паники. Она смотрит на меня взглядом, в котором смешались сопротивление и капитуляция. Затем начинает скулить.
– Тихо, – холодно бормочу я, поворачивая ключ в замке зажигания. – Это только начало.
Мотор оживает, я беру управление в свои руки и включаю фары. Затем съезжаю с парковки в ночь. Никто не обратит внимания на машину, которая просто исчезает. Дорога пуста, и если знать короткие пути, это мне на руку.
Рядом со мной она извивается, сквозь ее губы прорывается жалкий звук. Я поглядываю на нее краем глаза. Голова прижата к окну, на виске поблескивает кровь. Она слишком слаба, чтобы сопротивляться.
– Знаешь, Мэри, – говорю я тихо, почти дружелюбно, – было глупо насмехаться над тем, кто для меня что-то значит.
Я переключаю передачу, скорость растет.
– Ты думала, это просто шутка… немного смеха. Но над ней никто не смеется.
На горизонте возникает фабрика. Это мой второй дом. Бетон, ржавые ворота, запах масла, который встречает меня, словно старый друг. Я въезжаю прямо внутрь и резко торможу перед входом. Ее голова бьется о спинку сиденья, и из нее вырывается тихий вскрик. Хорошо. Значит, она в сознании. Мне нужно, чтобы она была в сознании.
Выхожу, открываю пассажирскую дверь и хватаю ее. Она вдруг пытается меня ударить – слабо, нелепо. Удар коленом в живот, и она складывается пополам. Колени подгибаются, как размоченная бумага, пока мои пальцы впиваются в ее кожу, оставляя белые следы. Затем ее жестко встречает пол. Металлический запах ржавчины смешивается с маслом, вековая пыль взлетает при каждом шаге. Носки ее обуви прочерчивают узкие борозды в грязи. Дыхание вырывается короткими, влажными толчками.
– Хммм… – стонет она, толком не понимая, что с ней происходит. Что-то темное стекает с ее виска. Кап. Кап. Кап. Маленькие красные круги расцветают на сером фоне. Мышцы напрягаются под моими пальцами, вздрагивают и снова ослабевают.
– Вставай. – Я рывком поднимаю ее. Колени стукаются об асфальт, снова и снова.
Каждый шаг уводит нас глубже в здание, в коридор без видимого выхода. Жужжание неоновой лампы над столом пронзает тишину – назойливый звук, властвующий над пространством. Свет мерцает, словно знает, что сейчас произойдет.
Кушетка уже ждет нас – неподвижная и безжалостная. Меня забавляет эффективность этих дешевых освежителей воздуха, свисающих сверху.
Запах тления, обычно пропитавший этот зал, словно почти исчез, вытесненный искусственно-сладкими ароматами, которые могли бы напомнить о цветах. Какой циничный фарс. Там, где должен царить упадок, разыгрывается иллюзия обновления.
И посреди этой мистификации я швыряю ее на кушетку, крепко связываю ее руки. Она извивается, кричит теперь громче, но звук больше похож на звериный, нежели на человеческий.
Вот она лежит, все еще ловит воздух, все еще борется за жизнь.
– Идеально.
bobby vinton – blue velvet.
Я делаю глубокий вдох, поворачиваюсь к старому радиоприемнику и включаю его. Звучат первые такты. Веселая мелодия из эпохи, которая никогда не была моей. Песня шестидесятых – «Blue Velvet» Бобби Винтона.
Здесь могла бы неспешно танцевать пара, прижавшись щека к щеке, а в пяти метрах от них пила врезается в свиные туши, и визг механизма заглушает припев. Какая удачная мысль… пила… но ладно, сейчас нет времени. Возможно, в следующий раз.
– Останься со мной, – говорю я, отводя ее волосы в сторону. – Я хочу, чтобы ты все почувствовала.
Она пытается закричать, но из горла вырывается лишь сдавленное всхлипывание. Ее глаза – широко раскрытые, полные паники – впиваются в меня, моля о пощаде. Но «пощада» – слово, которого нет в моем словаре.
Я открываю ящик, где лежит идеально подготовленный нож. Когда я достаю его, лезвие вспыхивает холодным блеском.
Музыка продолжает литься – сладкая и до странности уместная.
Ее язык… этот проклятый пирсинг.
Как она играла с ним, как заставляла его щелкать, будто это символизировало власть.
– Покажи его мне, – шиплю я. – Еще раз. В последний раз.
Она давится, в панике мотает головой.
Я наклоняюсь, упираясь коленом в кушетку.
– Ты слишком много говорила, Мэри, и смеялась совсем не к месту. Тик-тик-тик… вечно это проклятое щелканье. – Прижимаю нож к ее губам, чувствуя, как она судорожно сжимает челюсти. – Открой рот.
Она плотно смыкает губы, будто это может меня остановить. Я холодно улыбаюсь.
– Хорошо. Тогда так.
Левой рукой хватаю ее за подбородок и грубо вдавливаю большой палец в сустав челюсти.
Мышцы напрягаются, она борется, давится, но я усиливаю давление до хруста. Она издает мучительный звук, задыхаясь, шипя между криком и хрипом. В этот момент я просовываю лезвие между ее зубов. Металл скребет по эмали, пока я медленно поворачиваю нож и загоняю острие между коренным зубом и чувствительной десной. Тут же выступает алая кровь – тонкие красные струйки, словно нежные паутинки, стекают по ее бледному, дрожащему подбородку.
Она давится, судорожно мотает головой, глаза широко раскрыты от смертельного ужаса, но моя рука жестко держит ее за челюсть. Нож является безжалостным рычагом, возвращающим ее под мой контроль, неизбежный, как зверь в капкане.
Медленно, сантиметр за сантиметром, я продвигаю лезвие глубже, пока ее рот не раскрывается полностью – хочет она того или нет. Клинок блестит, прорезает путь, пока ее язык не оказывается полностью обнажен.
Ее взгляд встречается с моим – остекленевший от слез, струящихся по щекам. Она знает, что сейчас будет.
– Вот оно, – шепчу я, проводя ножом по пирсингу, пока металл не скребет о металл. – Твое жалкое украшение.
Она издает сдавленный стон, но я прижимаю лезвие к ее языку, ощущая, как плоть поддается. Ее ноги бьются о путы, веревки врезаются глубже в кожу, но у нее нет шансов.
– Не дергайся, – бормочу я, начиная вести острие по ее плоти. Она вздрагивает, издает приглушенное бульканье.
Я надавливаю – сначала едва заметно, лишь царапаю, затем мягко режу. Лезвие врезается в ткань, тут же выступают капельки крови. Она давится, пытается втянуть язык назад, но моя рука держит крепко.
– Не так быстро, – шепчу я. – Ты должна это почувствовать.
Я продвигаю лезвие вперед, миллиметр за миллиметром. Каждый нерв в ее теле вспыхивает; ее крики тонут в собственной крови. Звук – булькающий, невнятный, нечеловеческий – разносится по залу.
Она извивается, бьет головой в отчаянии, но спасения нет. Я ощущаю дрожь во всем ее теле, это паническое, судорожное метание, пока режу все глубже.
Пирсинг поддается, металл скребет по лезвию. Еще рывок. Еще разрез.
Затем плоть окончательно уступает. Влажный звук, отвратительное хлюпанье, и кусок падает на поднос рядом с кушеткой. Красное мясо, блестящее в свете, с серебряным пирсингом, словно гротескная корона.
Я поднимаю поднос, позволяя ее языку с уродливым металлическим украшением поблескивать в свете.
– Теперь ты наконец замолчала.
Глаза Мэри широко раскрыты, слезы неудержимо струятся по щекам. Она хрипит, кровь течет, все ее тело содрогается, но она еще здесь. Еще в сознании. Все еще заперта в собственном кошмаре. Прекрасно.
На заднем плане Бобби Винтон продолжает петь, нежно и меланхолично, словно посвящая нам двоим любовную серенаду.
– Музыка успокаивает, – говорю я, кладя нож обратно на стол. – Но только не тебя.
Мэри кричит – или пытается. Но из ее горла вырывается лишь булькающее, придушенное завывание. Беззвучнее любых оскорблений, что она когда-либо произносила. Мое творение.
Я провожу рукой по ее волосам, вытираю ладони о пряди, пока они не склеиваются от крови, затем разрываю путы. Вцепляюсь пальцами в ее руку, рывком поднимаю – до хруста костей под кожей.
– А теперь, – выдавливаю я, – мы создадим произведение искусства, которое будет преследовать полицию в их кошмарах.
Я отказываю ей в смерти. Каждая капля, брызжущая из ее разорванного горла, – урок. Ибо смерть – не конец, а избавление, которое она должна заслужить.
Она качается, как травинка на ветру: сгибается, выпрямляется, снова сгибается. Я подхватываю ее под руки, тяну вперед, но она сопротивляется, как непокорный мешок.
Багажник поглощает ее с глухим стуком. Следом отправляются доски и веревки. Крышка захлопывается, и мотор пробуждается, издавая рычание.
В зеркале заднего вида фабрика растворяется, сливается с ночью, превращаясь в фата-моргану – призрак того, что, кажется, никогда и не существовало.
ГЛАВА 28
Вэйл
Долго ждать не приходится, вот мы уже на месте. В этом городе нет от меня секретов: я знаю каждый тайный проход и каждую, даже самую темную улицу. Ни один взгляд нас не заметит. Ни одно ухо нас не услышит.
Наконец прибыв, я бесшумно объезжаю дом, фары давно погашены. Останавливаюсь там, где сад простирается широко, укрытый за кустами. Здесь меня никто не увидит. Здесь меня никто не услышит.
Багажник открывается с тихим щелчком. Тело Мэри обессилено, но она балансирует между сознанием и забытьем. Так и надо, до развязки осталось еще немного времени. На заднем сиденье, ближе к пассажирскому месту, лежат два тяжелых деревянных бруса. Это подобие креста – точнее, буква «Х», которую я приготовил заранее, но тогда она не пригодилась. Теперь у нее наконец нашлось предназначение. Пока она разобрана, чтобы поместиться в машину.
Я тихо выгружаю все и несу в сад. Несколько шагов, и я на нужном месте. Части легко соединяются, винты встают на место, молоток не требуется. Зубцы на концах брусьев впиваются в землю, одного толчка достаточно, чтобы конструкция встала прочно.
Затем возвращаюсь к машине и вытаскиваю Мэри из багажника. Она вздрагивает, но силы давно иссякли.
Поставив ее на ноги, прислоняю к дереву и развожу руки в стороны, словно гротескное произведение искусства, которому осталось лишь последнее завершение. Веревка врезается в запястья, закрепляя ее. Она извивается, хрипит, выплевывая кровь, но ни звука не вырывается наружу. Лишь мокрое бульканье горла, не способного сложить слова. Я отхожу назад, разглядывая свое творение.
Это… Боже… настолько… невероятно совершенно, что невозможно будет не заметить.
Аннабель была лишь мимолетной тенью в сравнении с тем, что я здесь создал.
Как нелепа эта сентиментальность при сотворении нечто столь незабываемого! Образа, который выжжется в коллективной психике. Кошмара, поглощающего все прочие. Но истина заключается в другом: это творение принадлежит не только мне.
Розмари – истинная созидательница. Каждый искрящийся всплеск вдохновения, каждая лихорадочная фантазия – все это ее труд. Она изложила это в своих книгах задолго до того, как я воплотил написанное в реальность. Я лишь проводник, превращающий ее прозу в пылающую плоть. Вновь и вновь.
Мои губы кривятся в усмешке. Палец опускается на спусковой крючок, и запал вспыхивает огнем.
Ghost – Mary on a Cross
Пламя взвивается от дерева и змеями ползет вверх по телу Мэри. Она рвется в путах, рот распахнут в беззвучном крике, тонущем в реве музыки. Огонь пожирает ее одежду, превращает кожу в текучее месиво, воспламеняет волосы, которые пылают ослепительным факелом.
Позади нее жар охватывает машину. Топливо вспыхивает, и за считанные мгновения автомобиль превращается в ревущий ад, швыряющий в небо языки пламени и клубы дыма. Музыка заглушает все: треск дерева и костей.
Шедевр. В считанные секунды крест окутывается венком огня, и Мэри, привязанная к нему, пылает в самом сердце этого вихря. Запах горелой плоти смешивается с приторным ароматом ночной свежести.
Музыка грохочет над садом, врывается в каждый дом, в каждое спящее ухо соседей. Занавески раздвигаются, загораются огни, распахиваются двери. Голоса становятся громче, срываются в пронзительный вопль паники. Люди врываются в сад, кричат, зовут на помощь – хаос накрывает все вокруг. Полиция. Пожарные. Где-то вдали воют сирены. Но я уже давно направляюсь к следующей цели. Найти меня? Это из разряда невозможного. Ибо я не беглец – я художник.
И пока гротескная картина за моей спиной достигает кульминации, я уже исчезаю. Лишь огонь продолжает произносить мое имя.
ГЛАВА 29
Розмари
Песнь взрывает тишину моего сна. Никаких грез, лишь этот жестокий удар из ниоткуда. Оглушительно. Настолько мощно, что стены не просто дрожат – они вопят. Сердце взрывается в груди, и я инстинктивно срываю с себя одеяло. Дрожащими, мокрыми от пота руками хватаю домашние тапочки, впихиваю в них ноги и срываю с крючка пальто.
Часы показывают далеко за полночь – час проклятых, когда даже тени пробуждаются, а все живое пронизано зловещей тишиной. Совершенно не проснувшись, я выхожу наружу, холод тут же впивается в кожу. Голоса раскатываются по ночи; хаос из криков, возгласов и хриплого бормотания оглушает. Люди столпились перед домами, все смотрят в одном направлении – в сад Люсьена.
Я не могу дышать. Пламя жадно взмывает к ночному небу. Эта мелодия, эта песня разносится по улице словно насмешка, пока ее не заглушает взрыв. Мои ноги несут меня словно на удаленном управлении, шаг за шагом, пока жар не преграждает путь, становясь невыносимым. Кажется, будто моя кожа начинает гореть.
Затем я вижу это. Человек, туго привязанный к деревянному кресту в форме «Х». Конечности разведены и закреплены, а огонь уже пожирает одежду и плоть. Едкий запах горелого мяса пробирается в горло – меня мутит. Я хочу бежать, но взгляд прикован, как и жертва передо мной.
– О Боже… – слова – лишь шепот, когда я прижимаю ладонь ко рту. Полицейские сирены рассекают ночь, синий свет заливает сцену. Пожарные врываются в сад, вытаскивают шланги, а соседи вопят, и посреди этого хаоса я замечаю Люсьена. Он стоит всего в нескольких метрах, капюшон низко надвинут на лицо. Двое офицеров хватают его, заламывают руки за спину, молча надевают наручники. Он выглядит удивленным, словно не ожидал оказаться в центре всего этого. Но сопротивления не оказывает. Я остаюсь на месте, окаменев от шока. Затем чувствую чью-то руку на своем плече.
– Мисс, вы что-нибудь видели? – ко мне обращается полицейский, выражение лица серьезное, взгляд насторожен. Я открываю рот, но слова даются с трудом.
– Я… я только что вышла из дома. Я слышала лишь музыку… а потом это… – мой голос срывается, потому что увиденное навсегда врезалось в память. Он коротко кивает, что-то записывает, задает еще пару вопросов: знаю ли я этого человека, замечала ли раньше что-то подозрительное. Я киваю – слишком поспешно.
– Да, его зовут Люсьен… он… мой сосед, но… я никогда ничего подозрительного не замечала.
Он записывает мои ответы, протягивает мне визитку, и тут же отворачивается, спешит дальше. Я остаюсь на месте, наполовину окаменев.
Не знаю, как я оказалась снова перед своей входной дверью. Пальцы впиваются в ручку, словно в спасательный якорь посреди бушующего моря. Вокруг меня рушится мир, а мысли невольно возвращаются к Люсьену. Это был его сад. Я почти не знаю его, не представляю, кто он на самом деле и что может скрывать. Может ли он быть причастен? Но едва эта мысль формируется, ее тут же вытесняет другая – куда более пугающая, нелепая, как смех на похоронах.
А если… если за всем стоит Вэйл?
Мысль вспыхивает внезапно, но я тут же отгоняю ее. Прежде чем войти в дом, спотыкаюсь о порог и замираю на полушаге. На полу лежит стопка бумаг – аккуратно, точно на своем месте. Словно кто-то специально оставил их здесь, чтобы я нашла.
Желудок сводит так резко, что я задыхаюсь. Дрожащими пальцами хватаю листы. Белые страницы; на первой отчетливо видно: «Рукопись / Розмари Гарн: Я тебя помню».
Мое имя… это должно быть та самая рукопись, о которой говорила Нора… она здесь, она ЗДЕСЬ! Осторожно поднимаю бумаги и вхожу в дом. Быстро запираю за собой дверь, каждая косточка дрожит от страха и волнения. В этот момент вибрирует телефон: входящий видеозвонок от Джуны. Кладу рукопись на комод, пальцы все еще влажные от пота. Сердце бьется неровно, и ее звонок в этот поздний час кажется таким своевременным. Думаю, я не выдержала бы еще ни секунды в одиночестве.
– О Боже… Джуна! – голос срывается. Ее размытое лицо появляется на экране, а изображение дрожит, словно связь хуже обычного. – Джуна, я должна тебе кое-что рассказать, ты не поверишь… у моего соседа пожар, полиция…
– Розмари, – ее голос режет мои слова, твердый и решительный, как никогда. – Нам нужно поговорить о Вэйле.
Кровь стынет в жилах.
– Вэйл? Почему… о чем ты… что нам нужно обсуждать?
Изображение мерцает. На миг остаются лишь пиксели, тьма и шум, затем вновь проблеск света. Но что-то изменилось. И вдруг появляется слегка размытая картинка. Однако ее кожа выглядит восковой, бледной, глаза – пустые и стеклянные.
– Джуна? – шепчу я. – Что с тобой? Что… что здесь происходит?
Ее голос ломается и искажается, становясь глубже, чужероднее:
– Ты знаешь, кто я.
Картинкарвется, остается лишь тишина – бесконечная, тягучая, – прежде чем тьма поглотит все. Затем экран вспыхивает снова, на этот раз резко, четко. Ни мерцания, ни помех. Джуна сидит неподвижно. Голова неестественно клонится вбок, кожа меняет цвет, у горла – кровавый ободок. Я вскрикиваю, телефон едва не выпадает из рук.
– Нет… нет, нет, нет!
И тогда я вижу его. Он появляется сбоку, входит в кадр. Одет в черное. Глаза – как бездонные пропасти. Его рука хватает голову Джуны, поднимает, словно безжизненную куклу. Медленно, невыносимо медленно – так, что сердце будто готово взорваться. Он поворачивает ее голову к себе, затем снова ко мне.
Вэйл. Его взгляд прожигает экран, вонзается прямо в меня, в самую душу. Губы кривятся в улыбке, которая одновременно разрывает меня на части и заставляет застыть. Затем он отпускает голову – раздается глухой удар о поверхность, – и камера опрокидывается, показывая лишь пол.
– Вэйл? – мой голос срывается, захлебывается в слезах. – Что… что это, черт возьми?
Экран гаснет, и я вздрагиваю, когда изображение снова настраивается. Сердце спотыкается, тело сжимается, будучи не в силах пошевелиться.
– Ты не представляешь, как долго я этого ждал.
Его голос звучит до ужаса спокойно, и именно это делает его невыносимым.
– Джуна…
Он фыркает и тихо смеется.
– Джуна была мертва задолго до того, как ты подумала, что разговариваешь с ней.
Я отчаянно мотаю головой, слезы жгут глаза.
– Нет… нет, это неправда, я говорила с ней, она…
– Это я говорил с тобой, Розмари.
Каждая его фраза бьет, словно удар.
– Ее голос – всего лишь генератор, а слова были моими. Чуть обидно, что ты не распознала, моя красавица. Все, что ты думала сказать ей… ты говорила мне.
Я больше не выдерживаю. Он ломает меня. Он должен быть мертв.
Он наклоняется ближе к камере, его взгляд – неизбежность.
– Я знаю о тебе все. Каждый твой страх. Каждую слабость. Все, что ты надеялась от меня скрыть. Мы с тобой еще не закончили, Розмари. И никогда не заканчивали.
Прижимаю ладонь к губам, пытаюсь удержать звук, который рвет грудь изнутри. Но он снова тихо смеется, будто может вкусить мою панику.
– Ты думала, я мертв. Думала, что победила. Но на самом деле… – он наклоняет голову, тень ложится на лицо. – На самом деле ты никогда не оставалась без меня. Я был в каждом слове, что ты написала. В каждой бессонной ночи. Я был в тебе. Всегда.
– Пожалуйста… – мой голос ломается. – Почему… почему ты не остановишься? Ты уничтожаешь меня.
Его взгляд твердеет, голос опускается до хриплого, жгучего шепота:
– Потому что ты создала меня. И мы закончим лишь тогда, когда ты наконец поймешь: без меня жизни нет.
Изображение мерцает, расплывается и наконец гаснет. Лишь мое искаженное отражение смотрит на меня с черного экрана. Руки дрожат так сильно, что я едва удерживаю телефон. Он снова убивает. Он никогда не уходил. И он не остановится, пока… мысли крутятся по кругу, врезаются глубже, острее, пока не начинают кровоточить. Я ощущаю это так ясно, что желудок сводит. Он хочет, чтобы я произнесла это. Чтобы не прогоняла его, а призывала. Чтобы сама разрушила заклятие.
– Он не остановится… – шепот слетает с губ, едва различимый, – …пока я его не захочу.
Пальцы почти машинально тянутся к ноутбуку. Экран вспыхивает, страница открывается. Слова роятся в голове, словно ведомые чужой волей. Я пишу их, стираю, пишу заново. Пока они звучат именно так, как он хочет их услышать. У меня нет выбора – я должна встретиться с этим лицом к лицу.
Я читаю вслух наполовину шепотом, набирая слова на платформе соцсетей. Указательный палец замирает над клавишей Enter. Часть меня вопит, что я только что подписала договор с пропастью. Но другая часть – та, что никогда не могла его отпустить, – нажимает клавишу без малейших колебаний. Пост уходит в сеть: откровенное признание, которое не забрать назад.
Уже три часа ночи, и не проходит и десяти секунд, как начинают сыпаться первые комментарии:
Anjaajaj: Что?!
Mommetea: У вас все в порядке?
Tegbook gef: Кого ты имеешь в виду?
Gamesboooks: Готовы к чему?!
Я вглядываюсь в мерцающие сообщения – этот шквал вопросительных знаков и встревоженных эмодзи. Они накатывают на экран, словно волны, пытающиеся до меня добраться, но они не понимают.
Никто из них не понимает, и им не нужно понимать. Этот спектакль не для них. Все, что здесь происходит, каждое движение, каждое дуновение, несет в себе лишь одно имя.
Это для него.
