Текст книги "Книжный бойфренд 2 (ЛП)"
Автор книги: Дана Джей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
ГЛАВА 46
Воспоминание
Больница встретила их едким запахом дезинфицирующих средств и гнетущей тишиной измученной надежды. В этих стерильных стенах, где чудо жизни должно было сделать первый вдох, близнецов уже сочли нежелательной помехой, еще до того, как они увидели свет этого мира.
Крики матери, полные боли, разорвали холодную обезличенность помещения, когда на свет появились два мальчика. Две души, сплетенные судьбой, но обреченные на жизнь врозь.
Медсестра с противоречивыми чувствами подняла первого ребенка.
– Мальчик, – прошептала она в давящую тишину.
Ни у первого, ни у второго младенца не было шанса вызвать радость. Отец не улыбнулся; мать взглянула на них с откровенной неприязнью.
– Мы не хотели ребенка, – прошипела она, ее голос был резок, как лезвие. – И уж точно не двоих.
Отец, с окаменевшим лицом, отвернулся. Медсестра уложила новорожденных в кроватку, будто пытаясь создать щит от этих слов, а ее руки дрожали, касаясь нежных спин малышей.
– Они… совершенно здоровы.
Отец шумно выдохнул, скрестив руки на груди, как неприступная крепость.
– И что с того? Мы не хотели ребенка. Тем более двоих. Мы что, похожи на Красный Крест?
Медсестра почувствовала, как к горлу подступает ком, но взяла себя в руки.
– Близнецы должны быть вместе. Разлучить их… бесчеловечно.
– Бесчеловечно? – мать рассмеялась сухим смехом. – Бесчеловечно кормить два рта, когда денег едва хватает на один.
Ее взгляд скользнул по младенцам, холодный, как зимний ветер.
– Одного возьмем, а другого отдайте. Хотя бы получим пособие.
Медсестра опустила взгляд. Первый младенец кричал громко и требовательно, всем существом заявляя о своем праве на жизнь, а второй лежал тихо, с закрытыми глазами, лишь изредка издавая слабый стон.
На мгновение остались лишь биения сердец новорожденных – одна кровь, одно тепло, – но затем чужие руки разлучили их: одного положили в кроватку, откуда он мог кричать, а другого завернули в одеяло, слишком тихого, чтобы протестовать.
Медсестра помедлила, взглянула на женщину, на мужчину, потом на детей.
– Им нужны имена.
– Назовите их как хотите. Мне нужно спать, – бросила мать, отворачиваясь.
Медсестра с трудом сглотнула. Глаза жгло, но она не отрывала взгляда от младенцев, медленно склонилась над ними, и голос ее прозвучал тихо, словно молитва:
– Вэйл. И… Люсьен.
Дрожащими пальцами она коснулась их лбов.
– Вэйл – тот, кому суждено упасть, чтобы его наконец заметили.
Взгляд переместился на второго ребенка.
– Люсьен – тот, в ком никто не захотел увидеть свет.
Родители не слушали и уже отвернулись, но медсестра знала: имена останутся. Они окажутся сильнее той холодности, с которой детей швырнули в этот мир. Судьба, решенная в один вдох. Два брата, которым никогда не суждено быть братьями.
Люсьен
За окном падал снег, холодный и равнодушный. Мне говорили, что так угодно Богу, но уже в детстве я знал: это просто люди решили, что я стою меньше.
Монастырь был холодным, каменные стены служили скорее преградой, чем укрытием. Руки, которые просто существовали, а не поддерживали, и слова, которые, будучи молитвой, источали яд.
Я был ребенком, которого никто не хотел, – ребенком, от которого избавились, как от изъяна.
Монахи неустанно твердили, что я должен быть благодарен: благодарен за крышу над головой, за еду, за саму возможность выжить. Но выживание не является даром, когда каждый день тебе напоминают, что ты – ошибка.
Иногда, желая причинить особую боль, они доставали фотографию. Пожелтевший снимок в рамке, словно святыня. На нем были изображены мужчина, женщина и младенец. Вэйл.
– Смотри, – говорили они. – Твоего брата любили. Родители выбрали его, а ты оказался недостаточно хорош.
Я смотрел на это фото, пока оно не ожило в моих снах. Они держали его, улыбались, и я знал, что эта улыбка не предназначена для меня. Каждое унижение, каждое «ты слаб», «никчемный», «лишний» – все это слилось в моем сознании с тем снимком. С ним. С моим братом. С избранным. С любимым Вэйлом.
Он, как мне рассказывали, рос в теплой семье, окруженный любовью и безопасностью. Я же стоял на коленях на холодном каменном полу, получал удары за неверные слова и голодал за неверные мысли.
Я был лишним шепотом в материнской утробе. Тем, кого не хотели. И потому рос мой гнев, не только на родителей, отдавших меня, но и на него. На того, кто получил все, в то время как мне остались лишь холод, наказания и фотография, день за днем напоминавшая, что я – ничто.
Удивительно, как воспоминания способны вылепить из человека того, кто он есть. Как снимки, не показывающие всей правды, могут стать почвой для ненависти, отравляющей собственную кровь.
Годами я видел это фото. Снова и снова. Вэйл на руках нашей матери, ее улыбка, его крик, его жизненная сила. Изображение, данное мне, чтобы мучить, чтобы вбивать в сознание: ты – остаток. Ты – тот, кого никто не хотел.
И я поверил. Поверил так сильно, что это стало моей правдой.
Мне говорили, что Бог испытывает меня, но я знал – дело никогда не было в Боге. Речь шла о том, чтобы сломать меня, и им это удалось. По кусочкам.
Всякий раз, когда я лежал на полу, я слышал их голоса:
«Твой брат живет в свете. Ты – тьма. Его любили. Ты – лишь груз, от которого пришлось избавиться».
Так Вэйл в моем сознании стал воплощением всего, что у меня отобрали. Он – желанный, а я – отверженный.
Я поклялся однажды найти его, взглянуть ему в глаза, заставить почувствовать, что значит быть никчемным.
И теперь… теперь этот день близок.
Он реален. Он дышит тем же воздухом, что и я, и не знает, что я прожил всю жизнь ради этого момента. Скоро он поймет. Скоро ощутит то, что чувствовал я.
И только тогда восстановится равновесие, ибо остаться должен лишь один из нас.
ГЛАВА 47
Люсьен
На мгновение мир замирает. Я вижу, как он цепенеет. Вижу, как земля уходит у него из-под ног, словно это слово вызвало землетрясение. Брат. То, что нас связывает… и то, что нас одновременно разрушает.
Он отталкивает меня и смотрит ошарашенно.
– Мой гребаный брат?! – в его голосе – чистое недоверие.
– Да! – выкрикиваю я, горло горит огнем. – Я хочу, чтобы ты знал, что значит расти без родителей и без любви. Хочу, чтобы ты почувствовал, каково это – быть никем. Ты хоть представляешь, насколько тяжела была моя жизнь?
Его глаза полыхают, потрясенные, но не удивленные, а потом из него вырывается крик, громкий, грубый, как удар молнии:
– Еще как представляю! Думаешь, я не знаю, что такое боль? Я убил наших родителей, Люсьен! Своими руками! Потому что они были монстрами. Потому что они ломали меня день за днем!
Сердце бьется чаще, меня охватывает головокружение. Он лжет. Обязательно лжет. Пытается заставить меня забыть цель и растерять ярость.
Я смеюсь, хрипло, с горечью:
– Нет. Ты говоришь это лишь затем, чтобы причинить мне боль. У тебя они были. У тебя было все. Я был отбросом. Тем, кого отправили прочь. И теперь ты хочешь убедить меня, что твоя жизнь была такой же?!
Вэйл сжимает мой воротник еще крепче, его дыхание обжигает кожу. Кулак врезается в скулу, боль взрывается в голове, а кровь наполняет рот, теплая и горькая. Я отшатываюсь, но смеюсь – хрипло, неукротимо.
– Было все? – Вэйл отталкивает меня и бьет с размаху в живот. Воздух вырывается из легких. – Они никогда не хотели меня. Никогда! Я был их проклятым инструментом, их отдушиной. Я чувствовал их руки, их кулаки, их ненависть! Ты правда думаешь, это было подарком?!
Я сплевываю кровь к его ногам. Улыбка кривится на моем лице, искаженная и безумная.
– И все же они были у тебя! А у меня не было ничего, лишь холодные стены и знание, что где-то там, снаружи, живет брат, которого любят, пока я гнию заживо!
Вэйл заносит руку для нового удара, глаза почернели от ярости.
– Любят? Меня?!
Кулак врезается в меня с такой силой, что перед глазами вспыхивают звезды.
– Они ненавидели меня! Каждую секунду! И я отвечал им тем же. Знаешь почему? Потому что они меня уничтожили.
– Ты жалок, – хриплю я, тело дрожит, но я рвусь к нему. – Можешь утопать в жалости к себе, но в конце концов именно ты остался! Я был лишь дырой, которую они залатали, оставив тебя при себе!
Вэйл хватает меня за горло, пальцы впиваются глубоко. Его взгляд – чистое пламя.
– Именно поэтому я их убил. Каждый удар, каждое унижение, каждую адскую пытку я вернул им сполна. И ты говоришь мне, что у меня было все?!
Мой смех рвется наружу, кровавый, хриплый, почти безумный.
– Ты не лучше их. Ты – их наследие. И если мне суждено умереть, ты должен знать: ты – всего лишь их проклятое чудовище.
Его кулак снова обрушивается на меня, тело перестает подчиняться. Я отступаю, ощущая спиной холод оконного стекла. Еще удар, и стекло трескается, разлетается осколками. Ветер бьет в лицо, несет запах дождя и тьмы. Снаружи ждет бездна… бесконечная… черная, как распахнутая пасть.
Вэйл хватает меня в последний раз, его голос гремит, пронзая до самых костей:
– Хочешь к нашим родителям? Хорошо… я отправлю тебя к ним.
И тогда… он толкает меня.
Мир опрокидывается. На миг я становлюсь невесомым.
В тот момент, когда я падаю, я снова ребенок. В сознании вспыхивают образы:
Я один в кровати, одеяло тонкое, стены холодные. Ни матери, ни отца, только голоса, твердящие, что я неправильный и лишний.
Я стою перед зеркалом, примеряю образ Вэйла, которого знаю лишь по фантазиям, надеясь, что кто-то полюбит меня, если я стану таким, как он.
Я – с пустыми руками, вечно ищущий взгляд, который задержится на мне… и тут я слышу Джину. Так тихо, так знакомо, как тогда: Ты не неправильный, Люсьен. Ты просто другой. Но теперь все кончено.
С улыбкой шепчу:
– Да, все кончено.
Бездна втягивает меня глубже, перекрытие вырастает навстречу, а острые железные прутья мерцают во тьме, как ножи. В жилах пылает последняя мысль: я никогда не хотел ненавидеть. Я лишь хотел быть своим.
Затем наступает краткий миг боли. Металл вспарывает нутро, вонзается в плоть и кости. Мир тонет в красном. Взгляд меркнет.
И я умираю так, как и жил: зажатый между тем, кем я никогда не был, и тем, кем мне никогда не позволили стать.
ГЛАВА 48
Розмари
Мое тело кажется чужой оболочкой, больше мне не принадлежащей. Каждый вдох похож на битву, каждый удар сердца – отчаянный барабанный бой во тьме. Я лежу на руках Вэйла, пока он выносит меня прочь, из той комнаты, от Люсьена, от того, что я только что увидела. Ночь холодна.
Я чувствую ветер на коже, но кажется, будто он ласково гладит меня, словно я уже наполовину покинула этот мир. Голова лежит у него на плече; я ощущаю запах крови и отчаяния, окутавших его, как плащ. Он шепчет мое имя снова и снова: «Розмари». Его голос хриплый, полон тревоги за меня и той любви, которую я никогда не забуду.
Он осторожно усаживает меня на заднее сиденье машины, почти нежно, хотя сам дрожит. Руки сжимают мое лицо, глаза пылают в темноте.
– Останься со мной, – говорит он, словно это вопрос выбора. – Клянусь, я не отпущу тебя. Отвезу в больницу.
Мотор взвывает, и я чувствую, как мы несемся по улицам. Огни проносятся мимо, как разбитые звезды. Я пытаюсь удержать их взглядом, но глаза закрываются сами.
– Нет, нет, не закрывай глаза, Розмари, пожалуйста! – Вэйл вскрикивает, и в этом крике больше боли, чем способно вынести мое сердце. Его рука тянется назад, находит мою и сжимает крепко, отчаянно, так сильно, что почти больно.
Я слабо улыбаюсь, хочу что-то сказать, но губы больше не формируют слов. В сознании вспыхивают образы: Мила, мой смех, моя первая книга, ночи, когда Вэйл был одновременно моим проклятием и моим дыханием. Все расплывается. Все растворяется.
– Вэйл… – Мой шепот – едва ли не просто воздух, но я знаю: он слышит. Веки тяжелеют, грудь с трудом поднимается. Я хочу в последний раз увидеть его глаза – глаза мужчины, который разрушил меня, который любил меня, который держит меня так, словно может остановить время.
– Я здесь, – говорит он, голос срывается. – Я здесь.
Радио молчит, а потом приходит шум, словно море, напевающее бесконечными волнами, хотя поблизости нет никакого берега.
– Твоя первая книга! Я так горжусь тобой! Смотрите все! Моя сестра – писательница! – голос Милы звенит радостью, но звучит так далеко, словно эхо.
Затем – другое воспоминание: мамин смех, пока она заплетает мне косу.
– Ты всегда будешь носить мое имя, Розмари. Пусть оно придает тебе силы.
Детская комната, маленькая и душная. Мила лежит рядом со мной в кровати; мы хихикаем под одеялом, пока за дверью нарастают голоса родителей.
– Пока мы вместе, с нами ничего не случится, – шепчет она.
Книжный магазин – тесный, душный, переполненный людьми. Я сижу за столом, передо мной стопка моих книг, а голоса вокруг сливаются в гул. Впервые в жизни чьи-то руки пишут мое имя не для того, чтобы стереть его, а чтобы прославить. Девушка прижимает мою книгу к груди; в глазах блестят слезы, и она сбивчиво произносит:
– Спасибо… что вы написали именно то, что я чувствовала.
Я улыбаюсь – по-настоящему, как редко когда-либо улыбалась. В тот миг я поняла, что слова способны спасать жизни.
А потом… Вэйл. Я вижу, как он впервые встает передо мной: темный, неприступный, взгляд пронзает меня, словно он знал меня всегда. Сердце пропускает удар, в горле горит, но я чувствую лишь одно: рождение.
Другая картина – светлая. Море. Воздух пропитан солью, ветер хлещет по лицу, разметая волосы. Я стою босиком у воды и смеюсь, потому что Мила толкает меня сзади в волны. Она хохочет громче меня и запрокидывает голову; солнце искрится в ее глазах. Мы мокрые, мы свободны, и в этот миг мир кажется легким, будто ему не под силу нас одолеть.
Мила в нашей старой комнате. Она читает мою рукопись, хмурит брови, вдумываясь в каждое слово. Потом поднимает взгляд, сияет и говорит:
– Это не просто книга. Это – ты.
Образы плывут, наслаиваются друг на друга, но остаются яркими, теплыми, полными жизни. Они держат меня, пока тьма подступает все ближе.
Картина рвется. Кровь на моих руках. Маска во тьме. Голос Вэйла, тяжелый и полный раскаяния:
– Тебе не следовало меня любить.
Слезы струятся по моим щекам, даже здесь, в этом воспоминании, отнимающем дыхание.
И затем воцаряется тишина, а после – так отчетливо, что это разрывает сердце – звучит едва слышный шепот Милы:
– Возвращайся домой.
Все вновь замолкает, сердце спотыкается и замирает, и мир погружается во тьму. Но в тумане угасания возникает он – Вэйл, не как облик, а как ощущение. Его глаза, ласково смотрящие на меня, его руки, что одновременно удерживают и разрушают.
Словно последнее признание, сквозь угасающее сознание проплывает мысль: «Я любила его. Не вопреки его тьме, а благодаря ей».
Он притягивает меня к себе и целует в лоб.
– Я люблю тебя, – шепчет он мне на ухо, и это самое прекрасное, что я когда-либо слышала.
Легкая улыбка трогает мои губы.
– Я… люблю… тебя… – шепчу я.
Слезы, словно теплые капли дождя на иссохшей земле, стекают по моим щекам. Последний вдох, грудь поднимается.
Выдох, вдох. Выдох… вдох. Последний выдох, без вдоха.
А затем – тишина.
Вэйл
Мой взгляд скользит к зеркалу заднего вида, и сердце останавливается. Инстинктивно жму на тормоз, шины визжат по асфальту. Дрожащими руками выворачиваю руль, машина сносит с дороги, в высокую траву.
– Розмари?
Медленно оборачиваюсь, хотя каждая клеточка сопротивляется. Белый налет у ее губ заставляет кровь стынуть в жилах.
– Нет, – вырывается сдавленно, пока я в панике пробираюсь к ней между сиденьями. – Нет, нет, нет, – шепчу, и пальцы, дрожа, скользят по ее шее – ищут пульс, которого больше нет. – Розмари! – голос срывается на крик, рассекающий тишину.
Я прижимаю ладони к ее груди, отчаянно пытаясь вбить в нее жизнь. Раз, другой, снова и снова, пока руки не начинают гореть. Ничего.
Наклоняюсь к ее лицу, такому спокойному в смерти, такому прекрасному даже сейчас. Голова лежит под странным углом, глаза навеки закрыты. Схватив ее еще теплую руку, трясу за плечо, выкрикиваю ее имя, пока в горле не вспыхивает огонь. Но ответа нет. Ни дыхания, поднимающего грудь, ни биения сердца под моими пальцами. Лишь эта невыносимая тишина.
Она разрывает меня изнутри, невидимый нож режет плоть и душу, пока от меня ничего не остается. Дрожащими руками притягиваю ее тело к себе, сжимаю безжизненную оболочку, словно моя отчаянная хватка способна вернуть ее к жизни.
– Нет… нет… НЕТ! – слова сначала – хриплый шепот, потом – крик, который отскакивает от пустоты и глохнет во мраке, никем не услышанный. Соленые слезы прокладывают дорожки по щекам, пока пальцы скользят по ее коже в последней бессмысленной ласке. Я целую ее – отчаянно, ощущая вкус соли, крови и смерти. Губы дрожат, когда прижимаюсь к ее неподвижным, пытаясь силой вернуть ее в этот мир.
– Ты принадлежишь мне, – шепчу я, слова ломаются на языке, как хрупкое стекло. – Слышишь?
Но она отвечает молчанием, что громче любых слов.
love grows (where my rosemary goes) – paravi
Медленно беру ее руку и подношу к своим губам в нежном поцелуе. Ее пальцы тонкие, холодные, хрупкие. Закрываю глаза, и рыдание разрывает грудь.
– Я хотел… хотел надеть тебе кольцо, – голос срывается, звучит едва слышно, как хрип. – Хотел показать, что ты – моя жена. Навсегда. Что ты принадлежишь мне – не из-за страха, а из-за любви. Ты не заслужила этого, Розмари.
Прижимаю ее руку крепче к губам; слезы неудержимо катятся по щекам.
– Эй… моя королева? – горло сжимается, я сглатываю, но слова рвутся наружу. – Ты спрашивала, прощу ли я тебя.
Меня пронзает дрожь, я не могу перестать рыдать.
– Розмари… я прощаю тебя. За все.
Голос пропадает, вырывается лишь хриплый звук.
– И я надеюсь… о Боже, я надеюсь, что и ты простишь меня. За то, что я с тобой сделал. За всю боль. За все те разы, когда я заставлял тебя оставаться, хотя ты давно должна была убежать.
Прижимаю ее руку к своему сердцу, сильно, отчаянно.
– Пожалуйста… прости меня. Прости, потому что я люблю тебя так сильно, что разрушил тебя. Прости, потому что не знал, как удержать тебя, не причинив боли.
Тишина в машине давит. За окном небо светлеет – наступает день. Но внутри меня царит ночь. Ее голова тяжело лежит у меня на сгибе локтя, губы бледны, кожа холодная.
Я смотрю на нее, будучи не в силах принять осознание. Моя рука лежит на ее сердце, однако там ничего нет. Лишь пустота.
– Мне еще так много нужно тебе сказать! Ты слышишь меня? Очнись! Послушай!
Прижимаюсь лбом к ее лбу, целую ее снова и снова, отчаянно, как утопающий, верящий, что сможет выжить, вдыхая дыхание другого.
– Ты – мое все, – слова дрожат, ранят горло до крови. – Ты – причина, по которой я все еще здесь. Без тебя… я не существую. Я не могу. Не хочу.
Слезы струятся по моему лицу и падают на ее щеки, словно я пытаюсь слезами вернуть ее к жизни.
– Я люблю тебя, – шепчу я, тихо – и в то же время так громко, что это разрывает мне грудь. – Я люблю тебя сильнее, чем когда-либо умел ненавидеть. Люблю сильнее, чем презираю самого себя. Люблю тебя, Розмари… моя жизнь, моя смерть, мое все. И я никогда не отпущу тебя. Никогда.
Солнце поднимается выше, заливая машину золотистым светом, но внутри меня есть только тени.
Я держу ее безжизненную, холодную руку в своей, прижимаюсь губами к костяшкам пальцев, и слова, которые уже некому услышать, рвутся из горла:
– Пожалуйста… вернись ко мне. Я умру, если ты не вернешься.
Воздух в машине становится тяжелее, грудь сжимается. Я хватаю ртом воздух, тону в неподвижности. Дрожащими руками распахиваю дверь и вываливаюсь в предрассветную мглу. Крик, рвущийся из меня, рождается в такой глубине, которую я и не знал за собой. Я кричу, пока горло не начинает гореть, пока голос не превращается в хриплый шепот, пока внутри не остается столько же пустоты, сколько на дороге передо мной.
Холод бьет в лицо, но не гасит боль. Я впиваюсь пальцами в волосы, едва не падаю на колени, снова бреду к машине. Все во мне рвется прочь, но у меня больше нет цели. Никогда больше. Она была моей целью, моим светом… и куда мне теперь идти? Что мне делать?
В конце концов я хватаюсь за дверцу со стороны водителя. Хочу ехать – куда угодно, неважно куда, лишь бы прочь от этой тишины. Но краем глаза замечаю свет.
Луч прожектора, резкий и слишком близкий. Рев мотора грузовика, несущегося по дороге без тормозов. Времени на реакцию нет. Уйти с пути невозможно. В голове вспыхивает единственная мысль: судьба оказалась быстрее меня.
Небо обрушивается с грохотом. Металл сгибается, как бумага; осколки стекла кружатся, словно снежинки; ослепительная вспышка поглощает мир.
Мгновение огня в моих нервах – и наступает тьма.
Где-то вдали слышится вой сирен. Голоса над головой, приглушенные, обрывочные, будто доносящиеся сквозь воду. Руки давят на грудь; ритм, не совпадающий с биением моего сердца. Кто-то кричит, но до меня это уже не доходит. Все расплывается. Они пытаются меня реанимировать… но… потом… наступает тишина.
Мир выцветает. Сирены, голоса, давление на грудь – все растворяется, осыпается с меня, как старая пыль. И вдруг я вижу свет. Он не резкий, не режущий – он теплый. Золотистый. Свет, который дышит. И там… среди этого сияния… стоит она. Розмари. Ее платье усеяно цветами, оно мягко колышется на ветру.
Ее волосы сияют, глаза лучатся, и она улыбается той самой улыбкой, что разрывает мне душу и одновременно исцеляет ее. Нет боли – только она, такая свободная, такая совершенная, какой я всегда мечтал ее видеть.
– Вэйл, – ее голос несет меня. – Все кончено. Тебе больше не нужно бороться.
Ноги сами несут меня вперед, и я иду к ней, каждый шаг словно освобождение. Рука тянется к ней, дрожит, но полна уверенности. Она вкладывает свою ладонь в мою, и я чувствую ее тепло. Она настолько живая, что я почти забываю, как существовал без нее.
Из меня вырывается смех, тихий, искренний, первый за целую вечность. Я держу ее руку, прижимаю к своим губам и смотрю в ее глаза.
– Это все, – шепчу я. – Все, чего я когда-либо хотел. Только это. Только ты.
Ее улыбка становится еще ярче, она приближается, прижимается ко мне. Боль исчезает, тьма превращается в вечный свет.
Невероятное чувство – наконец оказаться там, где я должен быть. Мы идем, держась за руки, существуя лишь в этом мгновении.
И впервые вокруг нет ничего, кроме счастья.
Я иду с ней и знаю: мы направляемся домой.
Смертельное ДТП на межштатной автомагистрали
Два человека погибли в столкновении с грузовиком
В ночь на понедельник на трассе Interstate 87 произошла трагическая авария со смертельным исходом. Около 05:40 на участке у съезда № 21 водитель грузового автомобиля потерял управление.
По данным следствия, 56-летний водитель из Олбани перенес инфаркт прямо за рулем. После этого грузовик, не снижая скорости, пересек несколько полос движения и лоб в лоб врезался в легковой автомобиль, припаркованный у края проезжей части.
Оба пассажира – мужчина и женщина – были признаны погибшими на месте происшествия. Полиция сообщает, что жертвой стала писательница; личность мужчины первоначально не разглашалась. По предварительным данным, оба находились в машине еще до столкновения.
Водитель грузовика был доставлен в больницу и чудом выжил. Очевидцы рассказали о оглушительном ударе при столкновении.
«Все указывает на трагическое стечение обстоятельств, когда все сошлось в неправильное время в неправильном месте», – прокомментировал представитель полиции. Признаков умышленного причинения вреда не выявлено.
Движение по Interstate было перекрыто на несколько часов. Расследование продолжается.
Темный роман: опасность или мимолетный тренд?
Литературное направление, вызывающее жаркие споры, набирает обороты: истории о одержимости, насилии и любви на грани дозволенного будоражат воображение.
Критики бьют тревогу, опасаясь романтизации токсичных отношений. Поклонники, напротив, восхищаются накалом страстей и острым ощущением риска. Мнения психологов расходятся, но одно несомненно: популярность жанра продолжает расти.
«Мужчина или медведь?»: от интернет-мема к роману
с вирусной фразой «Man or Bear?» перекочевала с экранов гаджетов на книжные полки. То, что начиналось как ироничная онлайн-дискуссия, обрело новую жизнь в мрачной художественной интерпретации одной из писательниц.
Границы между вымыслом и реальностью размываются, а читательская аудитория расколота надвое: одни находится в недоумении, а другие – в восхищении. Если одни называют книгу худшим творением всех времен, то другие превозносят ее как смелый шедевр, ломающий стереотипы и устанавливающий новые стандарты.
