Текст книги "Книжный бойфренд 2 (ЛП)"
Автор книги: Дана Джей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
ГЛАВА 18
Люсьен
Дверь супермаркета скользит в сторону, и мне в лицо бьет волна холодного воздуха. Я откидываю капюшон, снимаю наушники и беру корзинку для покупок. На самом деле мне не нужно ничего особенного – лишь мелочи, чтобы протянуть ближайшие дни.
Заворачиваю за угол к стеллажу с макаронами и едва не сталкиваюсь с кем-то.
– О, привет… Люсьен?
Солнцезащитные очки в волосах, корзинка в руке и искренняя улыбка на губах.
– Привет, Мила.
– Ну надо же, вот это соседская встреча, – смеется она. Такой искренней доброжелательности встретишь нечасто.
– Тоже в поисках еды, которая сама себя приготовит? – спрашивает она.
– Примерно так. Я больше нацелен на кофе. Сейчас без него я просто выживаю.
– Значит, зомби, – подшучивает она, доставая с противоположного стеллажа пачку тальятелле. – Закупаюсь для Розмари. Завтра я возвращаюсь домой.
Я едва заметно приподнимаю плечо, настолько незначительно, что это едва ли можно назвать реакцией.
– Уже уезжаешь? – спрашиваю, не отрывая взгляда от полок.
– Да, рано или поздно мой обычный ритм жизни должен возобновиться. – Макароны отправляются в ее тележку. Она мельком оглядывает меня сбоку.
– Но вы с ней… вы все равно еще пересечетесь. Рано… или поздно.
Мои пальцы сжимают упаковку кофейных зерен. Она говорит это так, словно я намеренно избегаю ее.
– Я не видел ее после той вечеринки.
– Да, знаю. Она сейчас не любит выходить из дома, – Мила спокойно смотрит на меня.
– Вообще-то вечер был приятным. Но потом… полная тишина.
– Она иногда такая. Замолкает, когда внутри становится слишком шумно.
Я киваю и медленно отхожу.
– Ну что ж… удачной дороги домой.
– Спасибо. Может, еще как-нибудь увидимся, Люсьен, – она улыбается – улыбка словно маска, – и катит дальше свою тележку.
Мой взгляд следит за ней, пока она удаляется; прядь волос танцует у ее щеки. Я задаюсь вопросом: каково это – жить ее жизнью? Такой легкой, такой естественной, что можно подумать – счастье передается по наследству. Сестра, которая всегда рядом; дом, который больше поддерживает, чем ломает. Можно было бы позавидовать, если бы не знать, как редко такое бывает на самом деле.
Я собираюсь идти дальше, но тут по супермаркету разносится громкий звон. Ребенок – лет пяти-шести – спотыкается и в падении сбивает с полки банку маринованных огурцов. Содержимое хлыщет на пол. Вокруг осколки. Мать в панике зовет на помощь, а ребенок застывает без движения, нижняя губа дрожит, как лист на ветру. Наши взгляды встречаются, и внезапно реальность расплывается. Супермаркет растворяется. Я снова оказываюсь в той комнате, шестилетний, с дрожащими руками и чувством, что я ничего не стою.
Я вспоминаю момент, изменивший меня навсегда. Между моих маленьких пальцев было потрепанное плюшевое животное – моя единственная опора, мое единственное достояние в этом мире. Монах с холодными глазами разглядывал его, прежде чем произнести:
– Обладание привязывает тебя к греху.
Его пальцы впились в мягкий материал, силой вырвали игрушку и швырнули в пляшущие языки пламени камина. Мой крик разнесся по комнате, не от упрямства, а от растерянности. Урок въелся навсегда: любовь означает потерю. Привязанность – это эгоизм.
Так я начал медленно и мучительно учиться. Часть за частью моя сущность растворялась, пока не осталось ничего, за что можно было бы удержаться. Сегодня я с любопытством наблюдаю, как ломаются другие. Как люди распадаются на части. Как они убеждают себя, что могут собрать осколки воедино, будто трещины – лишь линии на карте, ведущей домой. Но некоторые карты ведут только по кругу. А некоторые люди уже никогда не станут целыми.
Голос матери вырывает меня из мыслей. Сотрудник уже подметает осколки; звон битого стекла о металлический совок звучит как далекий колокольный звон. Ребенок стоит рядом, слезы блестят на щеках, словно маленькие бриллианты.
Я иду дальше, больше не уделяя происходящему внимания, и по пути добавляю в корзинку еще несколько мелочей: пачку печенья, бутылку воды, немного риса – ничего существенного, ничего такого, без чего нельзя обойтись. У кассы бормочу краткое «спасибо», кладу деньги на прилавок и складываю покупки в пакет. Рутина, ничего больше.
Двери открываются, и меня окутывает прохладный ночной воздух. Внутри что-то вздрагивает.
Прежде чем ярко освещенный супермаркет исчезает за спиной, я в последний раз оборачиваюсь.
Шагая в темноту, задаюсь вопросом: сколько людей с каждым разом теряют частичку себя, когда что-то падает на землю, а никто не наклоняется, чтобы это поднять?
ГЛАВА 19
Вэйл
Воспоминание
Не знаю, что именно потянуло меня к этому шкафу. Может, запах старой бумаги. Или, может, тот единственный незакрытый уголок в ее маленьком мире, который еще…
В этой проклятой, мучительной пустоте гостиничного номера мое дыхание звучит приглушенно. Письмо, которое она вложила в мою руку, тихо шуршит, словно пытается вписать мелодию в тишину. Передо мной – маленький флакон, ждущий, когда я наконец сделаю последний глоток и исполню ее желание.
– Освободи ее от моей любви, – шепчу я и делаю еще один вдох.
Сердце колотится, мысли цепляются за образ, который когда-то был нашей любовью. Как она может требовать это от меня? Я люблю ее. Всем своим проклятым существом.
Но она… она скорее увидит меня мертвым, чем разделит со мной еще один вздох.
Флакон дрожит у моих губ, письмо хрустит в руке, будто насмехается. Один глоток – и все закончится. Ее слова воплотятся в реальность. Внезапно чувствую, как по щеке стекает слеза. В изумлении моргаю. Как нелепо. Как слабо. То, что ей удалось причинить мне такую боль, что тело восстает против меня.
– Ты хочешь, чтобы я сломался, – хрипло бормочу я. – Хочешь увидеть меня на коленях. Но не так.
Отставляю яд, сжимаю флакон так сильно, что стекло едва не трескается. На миг хочется швырнуть его в стену, разбить вдребезги, как все, что она у меня отняла.
Тут в двери щелкает замок. Я поворачиваю голову: в комнату входит молодой служащий, волоча за собой тележку для уборки, с ключ-картой в руке.
– О, прошу прощения, сэр, – запинается он, увидев меня за столом. – Я не знал, что здесь кто-то есть.
– Все в порядке, – прерываю его с улыбкой. – Приходите позже.
Он быстро кивает, уже наполовину развернувшись к двери, но что-то во мне вдруг рвется вверх, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. Реакция, словно короткое замыкание. Двумя шагами я оказываюсь рядом, хватаю его за ворот и втаскиваю в комнату. Тележка с грохотом врезается в стену, а я захлопываю дверь.
Его испуганное «пожалуйста» застревает в горле, когда я прижимаю ладонь к его рту. Без эмоций держу флакон между большим и указательным пальцами, запрокидывая голову парня назад. Его глаза панически расширяются, когда я приставляю флакон к его губам.
– Розмари… ты думаешь, я выпью это? – мой шепот холоден, пока я вливаю яд ему в рот. – Нет. Я передаю его дальше.
Он давится, судорожно ловит воздух. Флакон падает на пол, пустой, и со звоном закатывается под кровать.
Я смотрю на него сверху вниз, все еще ощущая на языке привкус боли, пока его тело содрогается в моих руках.
Он извивается, пытается открыть рот, но я прижимаю ладонь крепче, заставляя проглотить. Глухое хрипение, последний отчаянный рывок за глотком воздуха.
Яд действует быстро. Вены выступают на коже, отливая синевой, будто бьются изнутри. Пот проступает по всему телу. Я удерживаю его, чувствуя, как его руки судорожно колотят по моим предплечьям, а ноги дергаются в неуправляемом ритме.
Его глаза закатываются, остается лишь белизна, а из уголка рта тянется пенистая нить. Он царапает мое запястье, впивается ногтями в кожу до тех пор, пока они не ломаются.
– Вот каково это, правда? – шепчу я у самого его уха. – Вот каково это, когда кто-то решает, что ты больше не имеешь права жить.
Раздается хрип, в котором смешиваются мольба о воздухе и о пощаде. Затем его тело тяжело оседает на меня, сопротивление гаснет. Я опускаю его осторожно, почти заботливо, словно куклу, у которой обрезали нити.
Яд сделал свое дело. Еще до того, как его голова касается пола, он уже умер.
Я вытираю руку о штанину, достаю пустой флакон из-под кровати и разглядываю его в свете убогой лампы.
– Твое желание, Розмари, – бормочу я. – Исполнено.
– Предательница… – слово срывается с губ, как последний выдох, пока мое тело опускается на матрас. Воздух в комнате тяжелый от запаха только что разыгравшейся схватки. Но сквозь туман в голове пробивается лишь одна мысль: она без колебаний отдала меня смерти.
После всего, что я пожертвовал. После каждой жизни, которую оборвал ради нее.
Ладони прижимаются к глазницам, будто так можно стереть образы. Боль глубже любой раны – осознание, что ее привязанности не хватило, чтобы спасти меня, а гнева было достаточно, чтобы уничтожить.
– Какая же ты дрянь, – произношу я и, к собственному удивлению, начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громче, пока смех не разносится по этой душной комнате. Смех без радости.
Она действительно позволила бы мне уйти. Все грехи, все жертвы, все тайны – только потому, что я желал ее. Потому что нуждался в ней. И единственное, что она мне вернула, – желание моей смерти. Но я не уйду.
Я останусь. Теперь – тем более.
У тебя был шанс написать финал. Финал, где мы оба могли бы быть счастливы. Но ты выбрала версию, где смеешься только ты, а я должен умереть. Только ты не автор нашей истории, Розмари. Ты – моя героиня.
А герои не пишут свои истории сами. На этот раз пишу я. На этот раз все будет так, как я захочу. Ты можешь сопротивляться, можешь плакать – это ничего не изменит. Каждое движение твоего тела, каждый твой вздох принадлежат только мне.
То, что я сейчас запишу, станет последней главой. Окончательной. И когда она будет написана, ты поймешь, что твоя жизнь никогда не была твоей. Она всегда была моей историей. И я позабочусь, чтобы она завершилась так, как решу я.
Теперь я заберу тебя, Розмари.
ГЛАВА 20
Розмари
Ключи Милы мелодично позванивают в узкой прихожей, когда она кладет их на комод. Спустя несколько секунд она появляется на кухне, щеки порозовели от осеннего ветра, в руках два плотно набитых холщовые сумки.
– Отряд снабжения докладывает об успехе! – торжественно провозглашает она и с глухим стуком опускает сумки на мраморную столешницу.
– Только не говори, что ты купила сельдерей, – бормочу я, с трудом подтаскивая себя к кухонной стойке. Белая краска на ее краях уже слегка облупилась.
– Не волнуйся, только съедобные вещи, – она заговорщицки подмигивает и начинает рыться в шуршащих пакетах.
– Кстати, я встретила Люсьена.
Мое сердце тут же ускоряет ритм.
– В супермаркете?
– Точно. Он оказался довольно приятным, даже сдержанным.
Я беру пачку макарон – целлофан хрустит под пальцами – и убираю ее в шкаф между консервами и полупустыми пакетами риса.
– Ну да, он приятный. Для него это был просто секс. У мужчин с этим проблем нет.
Мила на мгновение замолкает, но я все равно чувствую ее взгляд у себя на спине.
– Он наверняка гадает, почему ты так дистанцируешься, – тихо говорит она. – Уверена, он понимает, что ты сознательно его избегаешь.
Я закрываю дверцу шкафа чуть резче, чем нужно.
– Скажи честно… что я ему должна сказать? «Прости, я была пьяна, хотела просто секса, но представляла, что ты – кто-то другой»?
Она смотрит на меня, ее глаза словно янтарь, а я пытаюсь проглотить ком в горле, который кажется невыносимо огромным.
– Тебе стоит с ним поговорить. Уверена, все не так неловко, как ты думаешь.
– Может быть… – мой голос звучит надломленнее, чем хотелось бы. – Но почему-то не получается.
Мила больше ничего не говорит. Вместо этого она молча продолжает раскладывать покупки, ее движения плавны, как течение воды. Хорошо, что она не давит на меня, особенно сейчас, когда мои мысли похожи на осколки стекла.
– Позже соберу вещи, – наконец говорит она и зачесывает непослушную прядь волос за ухо. – Мое такси приедет завтра в шесть. Я тебя разбужу. И сделай кофе – крепкий и черный, как ночь, – ухмыляется она, а я уже знаю, как сильно буду скучать по ней.
– Смело с твоей стороны будить меня так рано, – ворчу я с намеком на улыбку.
– За время этого визита я снова поняла, как ты устроена: как часовой механизм – сломанный, но неизменно надежный в своей поломке.
Я едва заметно усмехаюсь.
– То есть теперь я официально на попечении?
– Нет. Просто как сестра. Моя сложная, удивительная сестра.
Она улыбается, подходит ближе и молча обнимает меня за плечи. Я тут же прислоняюсь к ней и вдыхаю знакомый аромат ее шампуня: ваниль с легким оттенком дома – как свежеиспеченное печенье зимним вечером.
– Ты иногда действуешь на нервы, – шепчет она мне в волосы, крепче прижимая к себе.
– Ты тоже. Как заноза под ногтем.
– Но я все равно тебя люблю.
– Все равно? – притворно возмущаюсь я, приподнимая брови.
– Именно. Из-за всех твоих острых углов.
Я тихо смеюсь у ее плеча, звук едва слышен, как первые капли летнего дождя.
Благодаря ей я понимаю, что даже самое темное время когда-нибудь заканчивается. И что я смогу дышать и дальше, даже без нее, если придется.
ГЛАВА 21
Вэйл
Триста шестьдесят пять дней. Каждый из них я провел в укрытии. Мир счел меня мертвым, а я не упускал его из виду ни на секунду. Теперь я знаю их распорядки, их тайны, слова, которые они шепчут, думая, что никто не видит. Она и представить не может, что я записал все до последнего звука. И сегодня мое отсутствие заканчивается.
Между стен тянется ржавчина, сплетенная с памятью о старой жестокости. Я ступаю по бетонному полу, который усиливает эхо каждого моего шага. И вот я в комнате, изменившей все.
Здесь Аннабель в последний раз посмотрела на меня – глаза широко раскрыты, полны вопросов, прежде чем опустели. Здесь я наконец нашел тишину, которую так долго искал. Теперь стена покрыта ее изображениями. Розмари. Некоторые снимки размыты, поскольку сделаны издалека; другие настолько интимны, будто я стоял рядом. Как автор с рукописью, я разложил их по хронологии, снабдив заметками и правками на полях.
Рядом появляется еще одно лицо. Глаза на фото кажутся инородным телом в моей тщательно собранной истории. Помеха, вклинившаяся между нами. Мой взгляд скользит от одного изображения к другому: сначала Розмари, затем он. Она – моя собственность. Он – мое препятствие.
Мои поиски о нем не дают результата.
Ни цифрового следа, ни намека, ни тени на асфальте. Он словно вымытое окно – прозрачное, безупречное, без единого изъяна. Невозможно. Даже призраки оставляют холод в пространствах, которые пересекают. Любое существование царапает мир своими отметинами.
Но не его. Словно кто-то нарисовал его из пустоты. Люсьен.
Но я – это я. И потому я найду его. Неважно, как глубоко он зарылся, не важно, насколько тщательно стер следы. Нет жизни без трещин.
И если он всерьез полагает, что сможет устоять рядом с Розмари без прошлого, ему предстоит узнать: даже самый чистый лист меняет цвет, стоит мне лишь коснуться его.
ГЛАВА 22
Розмари
Утро наступает прохладное и бледное, тусклый свет просачивается сквозь пыльные занавески. Кажется, будто ночь лишь неохотно впустила солнце. Тяжелый чемодан Милы стоит в узком коридоре, а за дверью уже ждет желтое такси с работающим мотором.
– Ты выглядишь так, словно вот-вот расплачешься, – грустно говорит она, надевая кожаную куртку, пока мы выходим на улицу.
– Глупости, – тихо бормочу я, помогая ей нести багаж по лестнице. У машины водитель такси закидывает чемодан в багажник и закрывает крышку с глухим стуком.
– Помни: ты сильнее, чем думаешь.
– Не говори так, будто это окончательный разрыв.
Мила тихо смеется, и в утренней прохладе чувствуется отблеск тепла.
– Позвони мне, если станет тяжело, ладно? – говорит она, прежде чем заключить меня в объятия.
О Боже. Сейчас я точно расплачусь.
Я киваю, сжимая ее так же крепко, а потом мягко подталкиваю к двери машины.
– Ну, иди уже.
Она садится в такси и захлопывает дверцу – звук кажется чересчур окончательным. Я машу рукой, пока задние фары не скрываются за углом, и остается лишь тишина. На мгновение замираю, глядя на опустевшую улицу, и глубоко выдыхаю.
Затем оборачиваюсь и вижу его.
Люсьена. Он небрежно прислонился к веранде, в одной руке чашка кофе, другая расслабленно засунута в карман брюк. Выглядит так, будто стоял там все это время, выжидая подходящий момент. Черт…
– Доброе утро, солнышко, – говорит он и приподнимает чашку, словно приветствуя.
– Э-э… утро, – бормочу я и отступаю на шаг к двери. Больше всего мне хочется просто сбежать в дом, задернуть шторы и притвориться, что этого дня не существует.
– Не самое удачное начало дня? – Он отпивает кофе, наблюдая за мной поверх края чашки.
– Я… почти не спала.
Люсьен медленно кивает.
– Да. Некоторые ночи длиннее прочих.
В горле встает ком. Он наверняка имеет в виду Хэллоуин, правда? Однозначно. Но он не произносит этого вслух. Вместо этого просто стоит, словно человек, ожидающий ответа без заданного вопроса. Я скрещиваю руки на груди, пытаясь собраться с мыслями, но, если честно, мне просто холодно, и я пытаюсь согреться собственным объятием.
– Люсьен… нам нужно кое о чем поговорить, – произношу я, осторожно приближаясь к нему.
Его взгляд приковывает меня, а уголки губ изгибаются в самоуверенной улыбке.
– Действительно? И о чем же?
Как будто он не знает. Внутри я закатываю глаза, отмечая его высокомерие.
– О Хэллоуине.
– А, да… Было приятно встретиться с тобой там.
Мои лицевые мышцы напрягаются, пока я выдавливаю улыбку в ответ.
– Да… я тоже так подумала. Послушай, я не хочу, чтобы между нами возникло неловкое напряжение. Обычно я не… такая. Не делаю подобных вещей просто так. Это не в моем характере. Но тот вечер был каким-то особенным. Алкоголь и все остальное…
Его лоб покрывается морщинками; лицо остается дружелюбным, но замешательство берет верх над выражением.
– Что ты имеешь в виду?
Я упорно выдерживаю его взгляд.
– Я думала, ты поймешь. Я была подвыпившей, но в здравом уме. Ты был там… в маске. А потом, позже…
Слова замирают, когда его выражение лица меняется. Брови сходятся вместе. Я опускаю взгляд.
– Я подумала, что тебе, возможно, тоже было неловко. Но я хотела быть честной, прежде чем это останется невысказанным.
Люсьен пристально смотрит на меня.
– Розмари… кажется, я не совсем понимаю.
Я поднимаю голову, сбитая с толку.
– Как так?
Он действительно выглядит озадаченным. Его брови ползут вверх.
– Говори прямо. Я не умею разгадывать загадки.
Из моего горла вырывается короткий, хрупкий смешок.
– Как будто ты не знаешь, о чем я говорю.
– Честно говоря, не знаю. – Он говорит так невозмутимо, словно мы обсуждаем погоду. – Что бы тебя ни тяготило – просто скажи.
Жар приливает к лицу. Я втягиваю воздух со свистом.
– Серьезно? Мне правда нужно это озвучивать? – Мои ногти впиваются в ладони. – Ситуация и так достаточно неловкая. Я говорю о той ночи между нами, Люсьен. О сексе, который у нас был в офисе.
Он смотрит на меня так, словно я заявила, что Земля плоская. Ни улыбки. Ни малейшего движения мускула. Только оглушающая тишина.
– Что?
– Что ты имеешь в виду под «что»? – Я уже не могу выразиться яснее.
– Ну… я там был, да. Ненадолго надел маску. Мы поговорили. Но довольно скоро я ушел. Я не был… в офисе. И не был с тобой – уж это я точно запомнил бы.
Наступает тишина.
Мысли путаются, я открываю рот, но не нахожу слов. Он еще мгновение смотрит на меня, а потом втирает соль в рану:
– Не знаю, с кем у тебя был секс… но это был не я.
И внутри меня что-то разрывается.
Медленно и беззвучно. Сердце бешено стучит, а все мышцы одновременно словно застывают. Одна часть меня хочет рассмеяться, другая – заплакать, но ни одна не может издать ни звука.
Я уставилась на него. Хочу возразить, хочу закричать, хочу отбросить все это прочь. Но в голове крутится лишь один жестокий вопрос.
Если не он… то кто?
– Что, прости?
Люсьен слегка пожимает плечами.
– Ты спросила – я отвечаю. У нас не было секса, Розмари.
– Но… – Руки дрожат, я сжимаю их в кулаки.
– Я видела тебя. Твою маску. Твои руки… я…
– Не мои. – Его голос рассекает мои слова – спокойный, непоколебимый.
– В тот вечер я ненадолго зашел на вечеринку. Потом ушел.
Эти слова бьют сильнее любой пощечины. Губы складываются в безмолвный протест, но ни звука не вырывается наружу.
Люсьен отталкивается от стены, поднимает чашку и слегка покачивает ее, словно наш разговор едва стоит внимания.
– Тебе стоит подумать, с кем ты на самом деле была.
Горло сжимается так, что становится трудно дышать.
– Ты что, издеваешься надо мной?
– Нет. – Он выдерживает мой взгляд, совершенно невозмутимый. – Я просто говорю, как есть. Если ты думаешь, что это был я… ты ошибаешься.
Ледяной холод прокатывается по спине.
Разум вопит, что он лжет, что пытается мной манипулировать. Но где-то глубоко внутри шевелится иное чувство – куда более страшное, разрушительное: грызущее подозрение, что он говорит правду.
– Я бы не отказался, но, видимо, кто-то меня опередил, – ухмыляется он с наглой усмешкой и отхлебывает свой проклятый кофе.
Я в ошеломлении смотрю на него.
– Тебе обязательно сейчас это говорить?
Люсьен едва заметно пожимает плечами:
– Ты хотела поговорить. Я тебя слушаю.
– Так ты это называешь? – Мой голос звучит резче – меня это по-настоящему задевает. Мне только что холодно и четко сообщили, что я была с другим, а он еще и потешается над этим.
– Я называю это честностью. – Он делает еще глоток кофе, словно речь идет о пустяках. – Но если тебе не нравятся мои ответы, возможно, стоит задать другие вопросы.
У меня перехватывает дыхание. Ну и наглец! Сжимаю губы, зная: иначе с них сорвется что-нибудь едкое. Вместо этого качаю головой:
– Знаешь что? Забудь.
Не дожидаясь реакции, разворачиваюсь. С каждым шагом к двери жгучая, неукротимая ярость разгорается все сильнее. Его насмешливый голос догоняет меня:
– Было приятно пообщаться, солнышко.
Делаю вид, что не слышу, рывком открываю входную дверь и с силой захлопываю ее. Дверь еще вибрирует за спиной, сердце бешено колотится, гнев кипит, а под ним зреет нечто куда страшнее: страх.
Если не Люсьен… то кто?
Перед глазами всплывает вечеринка: стробоскопические вспышки, грохот басов, алкоголь в крови. Маски повсюду, размытые лица. Я думала, это был он. Была уверена.
Все тело содрогается, когда я опираюсь на кухонную стойку. Это был незнакомец. Другой. Кто-то, кого я даже не узнала. Кто-то, кто касался меня, пока я воображала, что это…
О Боже.
Я прижимаю ладони к вискам, но образы все равно прорываются: маска в темноте, руки на моей коже, шепот, которого я не разобрала. Ни имени, ни уверенности. Лишь близость, внезапно отдающая холодом. А вдруг он был там все это время? Вдруг он только ждал момента, когда я стану достаточно беззащитной?
Горло сжимается. Я потеряла контроль, и от этого все становится еще страшнее. Я не знаю, с кем провела ту ночь. Не знаю, чьи руки ко мне прикасались. И не знаю, вернется ли он.
И тут моя голова резко дергается. Единственная мысль разрывает паническую спираль.
Слова, которые, как мне казалось, я лишь придумала. Шепот у самого уха, который до сих пор отзывается во мне. Тогда я вытеснила это из памяти. Убедила себя, что это был алкоголь, музыка, игра воображения.
Но сейчас… сейчас воспоминание врезается в сознание, острое и ясное.
Неужели они могли быть правдой? Неужели я не ослышалась? Ведь только один человек когда-либо называл меня так.
Моя королева.
