Текст книги "Книжный бойфренд 2 (ЛП)"
Автор книги: Дана Джей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
Дана Джей
Книжный бойфренд 2
Информация
Название: Книжный бойфренд – То, что ты создала
Автор: Дана Джей
Дизайн обложки и верстка: Дана Джей
Оформление обложки / цветной обрез: LAB Buchdesign (www.lab-buchdesign.com)
Внутренний дизайн обложки: Дана Джей
Изображение на внутренней стороне обложки:
Instagram: screaminsilents666, yourdarkestromance
Корректура / редактура: Лисси Хене (www.lektorat-meerblick.de)
Иллюстрации: Дана Джей, Малия К.
E-mail: dana.jai@hotmail.com
Сайт: www.danajai.at
Персонажи и события в романе являются художественным вымыслом. Пожалуйста, обратите внимание на предупреждения о триггерах. Любые совпадения с реально существующими или ушедшими из жизни людьми случайны и непреднамеренны.
Произведение, включая его отдельные части, защищено авторским правом. Любое использование без разрешения автора запрещено. Это, в частности, касается электронного или иного копирования, перевода, распространения и публичного размещения.
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ТРИГГЕРАХ
Это не та история, где свет в финале изгоняет всю тьму. Здесь нет счастливого конца, способного исцелить раны, нет спасения, которое удержало бы вас, когда вы падаете. То, что вы найдете между этими страницами, – это боль, одержимость, насилие и трепет губительной тоски, который вас уничтожит.
Вы увидите, как любовь превращается в зависимость, как слова сковывают по рукам и ногам, до тех пор, пока вы уже не сможете понять, где заканчивается моя воля и начинается его притязание. Вы станете свидетелем воспоминаний, которые причиняют боль, кошмаров, преследующих меня даже днем, шрамов, которые не желают заживать.
На этих страницах есть кровь, смерть и унижение, крики, которым не суждено остаться услышанными. И все же вы пойдете со мной дальше, даже зная, что эта история написана не для того, чтобы утешить. Она разобьет ваше сердце так же, как разбила мое. Если вы продолжите чтение, то лишь потому, что не можете иначе. Потому что вы уже чувствуете, что выхода нет.
Подробный перечень триггерных тем:
● домашнее насилие;
● алкогольная зависимость, злоупотребление алкоголем;
● жестокое насилие;
● откровенное описание крови, трупов и расчленения;
● сексуальное насилие над ребенком, домогательства: воспоминания Розмари, намеки на действия нескольких мужчин;
● психологическая жестокость, преследование (сталкинг);
● мысли о самоубийстве;
● горе, депрессия;
● галлюцинации, признаки психоза;
● принуждение;
● одержимая слежка, тотальный контроль;
● употребление наркотиков, отравление;
● психологическое насилие, манипуляции: газлайтинг, эмоциональная эксплуатация, разрушение самооценки;
● смерть, убийство: жестокое лишение жизни, описание трупов;
● кровь, откровенная жестокость;
● депрессия.
ПРОЛОГ
Розмари
Мое дыхание становится поверхностным, когда я ставлю стакан. Пальцы едва заметно дрожат, но этого вполне достаточно, чтобы вода в стакане заходила ходуном. Это легкое жжение в горле, едва уловимое тянущее ощущение в груди… Черт возьми… нет.
Мой взгляд скользит к нему, а он просто сидит напротив, такой спокойный и невозмутимый, будто это обычный вечер, как те, что мы когда-то проводили вместе.
Как в те времена, когда все было в порядке. Но мы оба знаем, что в этом моменте нет ничего безобидного.
Ни он, ни ситуация, в которой мы оказались.
– Что ты сделал? – шепчу я так тихо, что это едва ли больше, чем мысль. Но он слышит. Его губы кривятся в той насмешливой полуулыбке, что одновременно притягивает и разрушает.
– Я же говорил, что ты никогда не сможешь меня оставить.
Мое сердце бешено колотится, но не от страха, а от ярости и отчаяния. От осознания, что уже слишком поздно.
– Почему? – мой голос то и дело срывается.
Он разглядывает меня с той холодной, спокойной нежностью, что с самой нашей первой встречи сводит меня с ума.
– Потому что ты сама меня об этом попросила. Помнишь? Ты хотела освободиться от моей любви.
Из меня вырывается горький смех. Он звучит так чуждо и надломленно, будто и не мой вовсе.
– Это не любовь.
Он наклоняется вперед, его пальцы едва касаются моей щеки.
– О, да. Это единственная любовь, которую я знаю.
Мои веки тяжелеют, тело обессилено. Я слишком слаба, чтобы вынести правду, лежащую между нами. Я хочу встать, пошевелиться, сделать хоть что-то, но не могу. Мир начинает расплываться и терять очертания.
Он поднимается, затем встает рядом. Я чувствую его тепло, дыхание на своей коже, когда он убирает прядь волос с моего лица.
– Ты будешь первой и последней, кого я когда-либо полюблю.
Мое сердце словно спотыкается, сбиваясь с ритма.
Я должна была его ненавидеть, должна была проклинать. Но остается лишь сожаление. А потом – ничего.
ГЛАВА 1
Детство Вэйла
По чердаку разносится стук, или, пожалуй, его стоило бы назвать трепетом. Кинопленка вращается, и проектор отбрасывает на стену танцующую сцену.
Что там показано?
Ребенок, родители… некое событие.
Сценарий, который, казалось бы, должен выглядеть обыденно и, в лучшем случае, намекать на счастливое детство. Но тогда это не было бы моим домом и не было бы моей жизнью.
На заднем плане звучит классическая музыка. Из пыльного пространства доносятся грохочущие мелодии 60-х. Если посмотреть на окна, можно разглядеть отражение света. Запах сырости здесь так же ощутим, как в подвале, разве что воздух наверху суше.
– Ты можешь сказать своему ребенку, чтобы он наконец сел на место?! – слышу я, как этот подонок, мой отец, кричит с экрана на мою мать. Как и всегда, она опускает взгляд. Это была своего рода молчаливая договоренность: если она не хочет получить пощечину, лучше сделать то, что он велит. Каким же он был ничтожеством.
Затем я вижу себя на экране. Как я прогуливаюсь, целеустремленно направляясь к соседке. Она была единственным человеком, кто в те времена проявлял ко мне хоть толику принятия.
Следующая сцена разворачивается всего через несколько минут. Это уличный праздник. Мои родители ни за что не согласились бы туда пойти. Да и мне, по сути, не полагалось присутствовать.
Но мы, дети из школы, готовили небольшое представление, и они были более или менее вынуждены там появиться.
Прежде всего я тайком внес своих родителей в список тех, кому предстояло снимать праздник на камеру. Им я, конечно, сказал, что это решение школы. В детстве мне порой отчаянно хотелось, чтобы они хоть раз увидели мой выход на сцену.
Но затея обернулась против меня. Когда я встал рядом с одноклассниками, готовясь начать выступление, родители отвернулись. Камера стояла на штативе и бесстрастно фиксировала происходящее, а их самих нигде не было. На пленке отчетливо видно, как я ищу их взглядом, как мои глаза скользят по толпе, а надежда медленно угасает…
Они ушли.
Я вижу разочарование на лице маленького мальчика.
С моих губ срывается горький смешок. Сколько же невезения должно выпасть на долю ребенка, чтобы он оказался в такой паршивой семье? Мне уже было пятнадцать, и я был сыт по горло этой адской обстановкой.
Погруженный в мысли, я выключаю аппарат и слышу приглушенное бормотание снизу. Сегодня Хэллоуин, улицы полны людей, семей, которые гуляют с детьми. Но только не моя.
Я медленно спускаюсь по старым деревянным ступеням с чердака на кухню. Там мой отец стоит над матерью. В его левой руке бутылка виски, правая сжата в кулак. Картина не новая. Она настолько въелась в мое сознание, что я порой задаюсь вопросом: бывает ли так в других семьях?
– Пожалуйста, не надо, – жалобно шепчет мать, вновь моля о пощаде, которой это чудовище просто не знает. А потом она вымещает злость на мне, ведь я меньше, уязвимее, и на меня можно обрушиться так же, как на нее.
Но не сегодня.
– Убирайся в подвал, ублюдок, – рычит он, даже не глядя в мою сторону.
– Я даже не достоин твоего взгляда, ничтожная ты тварь? – бросаю я с вызовом. Откуда взялась эта смелость? Наверное, от ярости, копившейся во мне годами.
Оба резко оборачиваются. Глаза матери расширяются от ужаса.
– Что ты сказал? – отец отпускает ее и медленно поворачивается ко мне.
– Ты прекрасно слышал, пьяная скотина, – выкрикиваю я во весь голос. Слишком долго я держал все в себе.
Этот клоун горько смеется, делает глоток из бутылки, и тут же его кулак летит вперед. Прямо в лицо моей матери. Все как всегда. Она падает на пол, из ее груди вырывается пронзительный крик. Голос звучит надломленно, прерывисто, но меня это больше не трогает. Я знаю, что рано или поздно мне все равно придется расплачиваться за последствия.
Кровь тут же выступает из ее носа, верхняя губа постепенно распухает.
Мне до крайности надоело это зрелище. Пятнадцать лет в этой семье – пятнадцать лет непрерывной борьбы. Каждый день я пытаюсь исцелить свои раны. Но разве способна затянуться рана, если нож постоянно вонзается в нее все глубже и глубже?
Когда он делает первый шаг в мою сторону, я осознаю, что это закончится либо его, либо моей кончиной. Но я не намерен умирать. Неторопливым, почти размеренным движением опускаю руку в правый карман, извлекаю складной нож и раскрываю его.
Громкий хохот ударяет по ушам. На его лице читается откровенное веселье. Он указывает на нож пальцем:
– И что ты собираешься делать, мальчишка? Ты же сам поранишься. Не играй с тем, что тебе не подвластно, – издевательски смеется он.
Словно подтверждая его слова, он швыряет в меня бутылку. Она пролетает в считаных сантиметрах и разбивается о стену позади. Осколки разлетаются по воздуху, а один царапает меня чуть выше брови, оставляя небольшую рану. Кровь вскипает, ярость полностью одерживает верх.
Я даже не ощущаю, как по лицу медленно стекает тонкая струйка крови. В этот момент адреналин заглушает боль. В голове лишь одна мысль – выжить.
С почти звериным ревом он бросается на меня:
– Отдай мне этот проклятый нож!
Его кулак устремляется ко мне, и я инстинктивно вскидываю руку, крепко сжимая нож.
Я целюсь и попадаю.
Щурясь, я жду удара, но вместо этого слышу душераздирающий крик. Когда я открываю глаза, вижу, что лезвие застряло в его руке.
– Ты мерзкий, грязный ублюдок! – хрипит он и пытается схватить нож за рукоять, но я быстрее. Резким движением вырываю лезвие из его руки и наношу новый удар. На этот раз – в горло. И не останавливаюсь на одном. Выдергиваю клинок, бью снова, затем третий, а после и четвертый раз.
Он инстинктивно хватается за шею, широко раскрытые глаза не отрываются от моих. Хрипя, опускается на колени, пальцы отчаянно впиваются в зияющую рану, словно он еще может остановить неизбежное.
– Ты никогда больше не будешь меня терроризировать, – шиплю я.
Мне следовало бы испугаться, быть потрясенным тем, что я натворил. Но нет. Я чувствую… освобождение. И прежде чем он окончательно рухнет на пол, я вонзаю нож в последний раз – прямо в глаз. Чтобы наверняка. Чтобы это ничтожество никогда больше не увидело дневного света.
Он умрет во тьме, точно так же, как я, когда они запирали меня ребенком в подвале. И тогда я ощущаю это. Свободу.
Я сделал это не только для себя, но и для того, казалось бы, погибшего ребенка внутри меня. Для каждого ребенка, вынужденного страдать от рук собственных родителей.
Медленно наполняю легкие воздухом, смакуя этот чуждый момент. Ощущение настолько всепоглощающее, настолько завораживающе прекрасное, что уносит меня прочь. Черт, как же это здорово. Из меня вырывается невероятно искренний смех. Не помню, когда я в последний раз смеялся по-настоящему.
Но миг рассыпается быстрее, чем успевает расцвести. За спиной тишину разрывает сдавленный крик. Я даже не слышал ее. Был слишком погружен в кровавый дурман, чтобы заметить. Мать истерично рыдает, искаженная болью и ужасом.
– Ты плачешь по нему? По этому ничтожеству? Он превратил твою жизнь в ад!
Но она смотрит на меня не как на освободителя. Она глядит так, словно именно я должен быть уничтожен.
– Ты… ты – чудовище! – вопит она, ее голос срывается.
И моя улыбка мгновенно тает.
Вот это номер. А я-то, идиот, всерьез думал, что оказываю этой никчемной дряни услугу. За окном слышится детский смех, семьи прогуливаются по улицам, голоса и шаги разносятся в воздухе. Хэллоуин. Все в костюмах, собирают сладости, а мне приходится разбираться с этим гребаным семейным кошмаром.
Мать отшатывается, нащупывая настенный телефон дрожащими пальцами. Она и правда считает, что должна сдать собственного сына. О чем она вообще думает?
– Тебе не стоит этого делать, – спокойно предупреждаю я, открывая ящик со столовыми приборами. Мать никогда не знала, что такое порядок. Все валялось где попало, как в углах, так и в ящиках. Даже крошки хлеба вылетают мне навстречу, пока я ищу что-нибудь подходящее. Затем я открываю кухонный шкаф, среди тарелок и кастрюль находя кое-что куда интереснее.
– Положи телефон, – тихо, почти ласково, говорю я, снова поворачиваясь к ней.
Она рыдает, взгляд блуждает по кровавой сцене. Потом она опускается на колени, прямо рядом с безжизненным комком, который когда-то был ее мужем.
– Что ты наделал? – плачет она, слезы катятся по лицу. Я задерживаю на ней взгляд, замечая, как подступает ком к горлу, как дрожат ее плечи. Она такая слабая, такая до боли жалкая… Мне почти стыдно осознавать, что я ее сын.
– Ты сплошное разочарование, мама, – холодно говорю я, резким ударом ноги отбрасывая телефон через всю комнату. Он с грохотом скользит по полу. Второй удар попадает ей прямо в лицо, и она с криком падает назад.
Я смотрю, как мать ползет по полу, ее тело содрогается. Рука испачкана кровью отца; она тянется к телефонному шнуру, хрипит, рыдает и вновь пытается набрать номер.
Как же это жалко.
Я медленно приближаюсь. Каждый шаг оставляет на плитке кровавый след.
– Что ты наделал? Что на тебя нашло? – шепчет она; в широко распахнутых глазах плещется чистый ужас.
А я… я улыбаюсь.
– То, что должен был сделать еще годы назад.
Не дав ей осознать, что происходит, я хватаю ее за волосы и резко дергаю вверх. Из ее груди вырывается громкий, надломленный крик; ногти царапают мою кожу, но я почти не чувствую боли. Это ничто по сравнению с тем, что она причиняла мне все эти годы. Я резко швыряю ее на кухонный стол, поверхность стонет от удара. Без малейших колебаний хватаю со столешницы пищевую пленку и стремительно обматываю ею лицо своей матери.
Один раз. Два. Три. Ее крики тонут в пластике, руки беспорядочно бьют по воздуху. Паника, вспыхивающая в глазах, почти гипнотизирует. Поразительно, насколько хрупким становится человек, осознав, что проигрывает битву.
– Что такое, мама? Тебе уже трудно дышать? – смеюсь я, еще сильнее прижимая ее к столу. Она извивается, тело содрогается в неконтролируемых судорогах. Прекрасное зрелище, но пока недостаточно. Мой нож, который всегда под рукой, когда он нужен, удобно ложится в ладонь.
– Ты так любила твердить, что я являюсь проблемой, мама. Но я знаю, что проблема никогда не была во мне.
Подняв руку с ножом, я наношу не меньше сорока двух ударов по лицу матери.
Почему я так точно знаю число?
Потому что считал, сколько раз только за этот месяц она говорила мне, как сильно сожалеет о моем рождении.
– Но знаешь что, мама? Я об этом не жалею. Потому что теперь я – то, чем ты никогда не станешь, даже после своей смерти. Я. Свободен.
В доме царит тишина. Наконец-то нет криков. Нет оскорблений и ранящих слов. Нет ударов и страха. Кровь сочится из ее израненного лица, стекая на пол. Я отступаю, разглядывая созданный мною хаос.
Это… так прекрасно.
Внезапно мой момент прерывает звон. Затем настойчивый, повторяющийся стук. Нахмурившись, я смотрю на входную дверь.
Снаружи раздаются детские голоса, восторженно выкрикивающие:
– Кошелек или жизнь!
Я глубоко вдыхаю, небрежно откидываю с лица окровавленную прядь и иду через прихожую. Рядом с дверью стоит небольшая миска с конфетами, видимо, мать приготовила ее заранее. Как трогательно. Наверное, хотела показать, какой милой иногда может быть эта сука.
Резким движением я открываю дверь. Группа детей смотрит на меня снизу вверх. Яркие костюмы, взволнованные лица. Они смеются, изумляются и понятия не имеют, какой ужас только что развернулся за этой закрытой дверью.
– Ух ты! Кровь выглядит совсем как настоящая! – восхищенно присвистывает мальчик в светящейся неоновой маске. – Круто смотрится!
Я ухмыляюсь, наклоняю голову набок, и прежде чем он успевает что-либо понять, хватаю его маску и сдергиваю с лица. В тусклом свете фонарей разглядываю ее.
– Теперь она моя, – спокойно говорю я и надеваю маску. Она ложится на лицо, словно вторая кожа. Мальчик сначала замирает, потом нервно, неуверенно смеется, а его друзья хихикают. Они думают, это часть представления. Что-то забавное. Не момент, который может травмировать и оставить след на всю жизнь.
Я слегка наклоняюсь вперед, беру миску с конфетами и бросаю каждому по маленькой горстке угощений: леденец, шоколадный батончик и мини-пакетик мармеладных мишек.
– Счастливого Хэллоуина, – бормочу я и закрываю за собой дверь. Голоса детей затихают, их смех все еще разносится по улице, пока не растворяется в ночи.
Кухня напоминает поле боя: кровь тянется длинными полосами по полу, стекает с края стола. Стены испещрены следами жизни, что некогда пульсировала в моих родителях. Осколки стекла поблескивают в свете, перемешанные с кусочками мяса и кожи. Идеальный хаос. Чистое, искусное разрушение.
И все же… я не могу не находить это прекрасным. Мой взгляд падает на старое радио у холодильника. В нем застряла кассета, которую родители всегда слушали. Подойдя ближе, я протягиваю окровавленную руку и нажимаю кнопку «воспроизвести».
Тихое щелканье.
Короткое шипение.
Затем лента начинает вращаться.
И вот звучит первая песня – одна из моих любимых. Я медленно покачиваю головой в ритме музыки, на губах под маской расцветает слабая улыбка. Достаю из ящика черный мешок и расправляю его. Прибор, который я недавно заметил в кухонном шкафу, лежит на том же месте. Беру его в руки, мельком разглядываю и втыкаю шнур в розетку. Раздается негромкое жужжание.
Не знаю точно, как эта штука называется. Мать пользовалась ей, когда готовила жаркое. Электрический нож? Мясорезка? Неважно.
Сегодня у нее более достойное применение. Я медленно поднимаю прибор, ощущая легкую вибрацию лезвия, и приступаю. Аппарат воет все пронзительнее и надрывнее, пока я невозмутимо разделываю родителей на удобные фрагменты.
«I Remember You» гремит из радио, мягкий голос Слима Уитмана наполняет пропитанную кровью кухню, а я продолжаю работу. По кусочку укладываю останки в черный мусорный мешок. Двое, кто породили меня, вылепили и в конце концов сломали. Их части исчезают во мраке пластика. Скоро я отнесу их в подвал, где их ждет синий контейнер. Время от времени я подхватываю мелодию, негромко пропевая слова песни.
Классика …
Чертовски хорошая классика.
ГЛАВА 2
Розмари
Я плакала… Черт возьми. Месяцами, неделями и днями напролет. Слезы, которых не счесть и которые я не могла остановить. С того самого момента, как все между нами вышло из-под контроля. С тех пор они не оставляют меня, ни днем, ни ночью. И я скучаю по нему. Сильнее, чем когда-либо могла себе представить.
Год прошел с тех пор, как я видела Вэйла в последний раз.
Год, который изменил меня.
Я не опубликовала ни одной книги, но писала почти каждый день. Пыталась раствориться в собственных словах, сбежать от реальности. Моя аудитория чувствует, что что-то не так. Они ждут ответов. Но я не знаю, смогу ли когда-нибудь решиться дать их. Что я могу им сказать?
Да, у меня был преследователь, в которого я влюбилась. Психопат, который убил ради меня, а я стояла и просто смотрела.
Как я могу это объяснить?
Как оправдать?
Как донести до тех, кто восхищается мной, почему я – та, кто так страстно отстаивает идеи феминизма, – позволила такому мужчине, тому, кто должен был сидеть за решеткой, оставаться рядом со мной?
С того самого дня я каждый раз замираю, глядя на свой телефон. Там хранится одна статья. Заголовки о теле в гостиничном номере. Слова, навсегда въевшиеся в мою память.
И каждый раз, черт возьми, они вызывают слезы. Сожалею ли я, что пожелала ему смерти?
Черт… всем сердцем – да.
Но сожаление ничего не меняет. Оно не повернет время вспять, не подарит ни единого вдоха, ни единой жизни. Оно не снимает тяжести, давящей на грудь, и не заглушает шепота в голове, который каждую ночь будит меня и спрашивает – Почему, Розмари?
Я спрашиваю себя, пройдет ли это когда-нибудь. Это чувство, будто с каждым воспоминанием я погружаюсь все глубже в бездну, из которой нет выхода. Спрашиваю себя, смогу ли я вновь стать собой. Или же та женщина, которой я была когда-то, умерла вместе с ним.
Я откидываю голову, взгляд скользит в сторону. Там лежит мой дневник, молчаливый, незаметный, но безжалостно правдивый, как сама жизнь. В нем заключено больше от меня, чем я когда-либо кому-то рассказывала.
В тот раз, когда Вэйл пришел ко мне, дневник лежал в моем шкафу. Наверное, это объясняет, как он попал к нему в руки. Но Вэйл никогда не говорил со мной об этом. Вместо этого он сделал то, что делал всегда: решил все по-своему. И именно это привело нас сюда.
Он – мертв. И я осталась без него.
С тоской беру дневник в руки, ощущая его вес. Пальцы нежно проводят по краям. Когда Вэйл швырнул его через комнату, он уцелел. Всего пара загибов, но ни одной вырванной страницы. А слова… слова, причинившие мне столько боли, тоже остались нетронутыми. С сердцебиением, отдающимся в ушах, открываю его.
Я перечитывала эти страницы бесчисленное количество раз. И все же делаю это снова. Не для того, чтобы причинить себе боль, а чтобы увидеть, насколько я стала сильной сегодня, несмотря ни на что.
Я до сих пор отчетливо помню тот день, когда мой мир помрачнел. Мама, будучи одинокой женщиной, часто нуждалась в помощи со мной и Милой. Поскольку она и папа были в разводе, мы с сестрой обычно проводили каникулы раздельно.
Мы метались между двумя мирами нашей семьи. И папа, и бабушка с дедушкой по материнской линии хотели забрать нас на каникулы к себе. Но папа должен был работать и не мог взять обеих. А его подруга… она всегда хотела только Милу.
Мила была старшей и более общительной. С ней можно было ходить в парки развлечений, на озеро или просто по магазинам. Все то, для чего я, видимо, не годилась. Я была тихим ребенком, предпочитавшим погружаться в мир грез.
Со своим плюшевым мишкой, куклами и собственными историями. Мама всегда говорила, что я интроверт до мозга костей. Это не плохо, а всего лишь непросто. Особенно для тех, кто таким не был. Поэтому меня чаще забирали бабушка с дедушкой, и я обожала время, проведенное с ними.
Я поглощала книги, рисовала маленькие картинки на пустых страницах и уносилась мечтами в чужие миры. Однажды мама подарила мне дневник – место, где я могла запечатлеть свои мысли, свои маленькие и большие чувства. И я это делала.
Я описывала окрестности, щебетание птиц, нежное журчание ручья неподалеку от дома моих бабушки и дедушки, словно могла сохранить словами все, что было для меня важно.
Поначалу все казалось правильным. Безопасным. Но однажды что-то начало меняться. Сначала лишь тень в дверном проеме, шепот, когда гас свет. Тихое, тяжелое дыхание, будившее меня по ночам. Потом – его рука на моем одеяле, его слова о том, что я должна молчать. Что не должна его выдавать.
Я никому об этом не рассказала. Ни маме. Ни Миле. Никому. Вместо этого я изложила все в дневнике, спрятав за историями, которые никто не должен был прочитать.
Я думала, это прекратится. Думала, мне просто нужно быть храброй.
Но настал день, когда он пришел не один.
Друзья моего деда, которых я знала в лицо.
Мужчины с низкими голосами и запахом перегара.
Они смеялись, перешептывались. Двери закрылись, и «мужской туалет» оказался отрезан от остального мира. Я осталась в одиночестве, наедине со своим страхом и стыдом, природу которого тогда еще не могла осознать.
Со вздохом закрываю дневник. Знаю, что мне не стоит копаться в прошлом, а эту книгу давно пора отправить туда, где ей самое место – в огонь. Но правда заключается в том, что это моя история. Часть моей жизни, независимо от того, хочу я ее стереть или нет.
Уже тот факт, что в детстве я стыдилась того, что со мной сделали, должен дать мне силы признать: да, меня подвергали насилию.
Да, это был мой собственный дед.
И нет, мне никогда не следует этого стыдиться. Потому что ответственность за то, что он сделал с детской душой, несет только он. Вернее, нес. Вэйл уничтожил его, и за это я всегда буду ему благодарна.
Я откидываю голову назад, смыкаю веки и на мгновение словно останавливаю время.
