Текст книги "Книжный бойфренд 2 (ЛП)"

Автор книги: Дана Джей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА 30

Вэйл

Она не спросила – она установила границу: «Если ты это видишь…»

Разумеется, я это увидел. Свечение экрана въедается в сетчатку. Одно предложение. Три слова. Три удара ножом. «Приди ко мне». О, я не просто готов. Я изголодался.

Откидываюсь назад, телефон судорожно сжат в руке, и смех разрывает меня изнутри. Не радостный, не освобождающий – а тот, что распарывает грудь, словно ржавое лезвие, медленно впивающееся в плоть. Наконец-то она поняла.

Не из-за моих угроз и не из-за страха, который я в ней посеял, а сама. Она зовет меня. Мой палец зависает над экраном, готовый ответить, но я не делаю этого.

Она не получит объяснений, потому что я не хочу говорить. Я хочу видеть ее. Хочу обладать ею.

Комментарии под ее постом сыплются ежесекундно: сбитые с толку фанаты, встревоженные вопросы, любопытные взгляды. Но они не для нее, по-настоящему они принадлежат мне. Каждый взгляд, каждое слово – мой триумф, ибо все чувствуют, что кто-то есть. Только никто не осознает, что этот кто-то уже давно здесь.

Откладываю телефон и размышляю над ее словами.

– Готова, – шепчу я. – Тогда покажи, действительно ли ты готова.

Ночь снаружи безмолвна, на горизонте понемногу проступает бледный контур приближающегося утра. Но здесь, в этом пограничье тьмы и тишины, царит лишь ожидание. Скоро хаос обретет движение: газеты завопят, голоса зашепчут, и она поймет, что Мэри была моей жертвой. Жертвой, выбранной не случайно. Она узнает, что за всем этим стою я.

В руке ощущаю вес маленькой черной шкатулки. Левой рукой подношу ее к тусклому свету, разглядывая содержимое, холодное и блестящее. Улыбка трогает губы. Наконец она снова в моей жизни. Когда я приду к ней, масок больше не будет.

И если она думает, что сама решила впустить меня… значит, она до сих пор не поняла, кто я такой.

ГЛАВА 31

Люсьен

Такси уезжает, оставляя меня в одиночестве у обочины. В прохладной утренней свежести висит запах бензина, и я разглядываю желтую ленту, опоясывающую мой сад, как уродливый бант на подарке.

«Полицейское ограждение – не пересекать».

Мой взгляд застревает на остатках деревянной конструкции. Обугленная, наполовину рухнувшая, она торчит над пепелищем, словно скелет. Тонкие струйки дыма все еще вьются в воздухе, будто огонь не желает смириться с тем, что его уже потушили.

Рядом виднелся каркас машины, черный ком искаженного, изъеденного металла, а окна напоминали пустые глазницы. Округа молчала, но я знал, что за мной наблюдают. Глаза за едва колышущимися занавесками впитывали каждую деталь, обугленный крест, сгоревший автомобиль, а теперь и меня, подозреваемого, вернувшегося из полицейского участка. Я стал их новым зрелищем.

Прекрасно. Именно то, что мне нужно – внимание. Не успеваю даже задуматься, кто мог все это устроить, как замечаю Розмари. Она выходит из дома и направляется ко мне. С темными кругами под глазами и растрепанными волосами она выглядит так, будто ночь для нее состояла из чего угодно, только не из сна. Ее взгляд вопросительно упирается в меня. Я чувствую, как внутри что-то шевелится.

– Что произошло? – спрашивает она.

Я смеюсь, сухо, будто знаю ответ.

– Спроси у полиции. Они, кстати, сочли, что мне лучше переночевать в мотеле. – Руки спрятаны в карманы: нельзя, чтобы она заметила, как под кожей бушует ярость. Я мог бы закричать, мог бы все разнести в клочья, но только не перед ней. Перед ней я сохраняю спокойствие. Особенно сейчас, когда я так близок к нему, но что-то оттесняет ее назад, оставляя пространство – пространство, которое заполняет он.

Она качает головой:

– Но они ведь ничего у тебя не нашли, правда?

Ее наивность почти вызывает у меня усмешку. Конечно, они ничего не нашли. Кто бы это ни был, он не любитель. Он хотел накинуть мне петлю, но не настолько явно, чтобы это сразу бросилось в глаза. Хитро.

– Пока нет, – отвечаю я, наслаждаясь тем, как искажается ее лицо. Приближаюсь, понижая голос: – Но кто-то очень хочет, чтобы это был я.

Поскольку, пока она еще гадает, жертва я или преступник, она уже забыла, что я могу быть и тем, и другим.

– Мне правда жаль, Люсьен, – говорит она и мягко проводит рукой по моему предплечью. На миг ее ладонь задерживается, затем она отдергивает ее. Колеблется, бросает взгляд через мое плечо на обугленный остов в саду, потом снова на меня. – Хочешь выпить кофе? Чтобы немного прийти в себя?

Ее голос звучит просто, без тени скрытого умысла. Обычное предложение, ничего больше. Я всматриваюсь в ее лицо, ищу в глазах отблеск жалости, но нахожу лишь искренность.

– Кофе… звучит действительно неплохо. Спасибо, – отвечаю после короткой паузы.

Когда мы входим в ее дом, жалюзи опущены, в комнатах царит полумрак.

– Прости, я еще не успела начать день.

Мы проходим на кухню, где хотя бы одно окно приоткрыто.

– Понимаю. Бывают дни, когда все дается тяжелее, чем обычно, – я придвигаю к себе стул и усаживаюсь.

Розмари наливает кофе и ставит чашки на стол, ее руки слегка дрожат. Она садится напротив, откидывает волосы с лица, но темные круги под глазами никуда не исчезают.

Я разглядываю ее, откидываясь на спинку стула.

– Ты, должно быть, тоже почти не спала этой ночью – после всего, что случилось.

Она едва заметно пожимает плечами и опускает взгляд на свою чашку.

– Сон почти не приходил.

– Неудивительно, – тихо говорю я. – После такого… кто смог бы сохранить спокойствие?

Ее пальцы впиваются в ручку чашки, и она смотрит на меня. Усталость, тревога и напряжение явственно проступают на ее лице.

– Конечно, я была потрясена. Было бы странно, если бы это было не так. Но я стараюсь не думать об этом, – мимолетно улыбнувшись, она тут же гасит улыбку, не дав ей достичь глаз.

Я наклоняюсь вперед:

– Розмари, ты выглядишь не просто как человек, плохо спавший ночью. Мне кажется, тут кроется нечто большее.

Она отводит взгляд, молчит, но я не отступаю.

– Думаешь, ты могла бы знать, кто за этим стоит? – спрашиваю я. – Кто-то, имеющий на тебя зуб? Или на меня?

Она медленно поднимает голову, но тут же качает ею:

– Нет… А у тебя есть кто-то из прошлого, кто мог бы желать тебе зла?

Наши взгляды сцепляются. Между нами повисает знание: мы оба лжем. Оба умалчиваем куда больше, чем признаем. Она сжимает губы, словно готовясь задать вопрос, но передумывает. Вместо этого берет сахарницу и ставит ее между нами.

– Ты вообще употребляешь сахар?

Я приподнимаю бровь:

– Сахар?

– Да, – она выдавливает слабую улыбку. – Я имею в виду… ты не похож на любителя сладкого.

– Зависит от того, что ты подразумеваешь под «сладким».

Она качает головой и кладет в чашку две ложки.

– Сейчас я, наверное, могла бы положить десять, и все равно не стала бы бодрее.

– Возможно, тебе просто стоит поспать.

– А тебе – не устраивать хаос в собственном саду, – парирует она, и впервые за долгое время на ее лице расцветает искренняя улыбка.

Я откидываюсь назад:

– Туше.

После нескольких секунд тишины она тихо спрашивает:

– Уже известно, кто эта жертва?

Я качаю головой:

– Нет. В новостях ничего не сказали. И в полиции никто не проронил ни слова.

Она кивает, вертит ложечку в чашке.

– Бедняга. Интересно, окажется ли это кто-то из наших знакомых?

– Я почти ни с кем не общаюсь, семьи у меня нет, так что вряд ли это коснется меня, – сухо отвечаю я.

Ее губы складываются в улыбку, которая тут же гаснет. Она шумно выдыхает.

– Что случилось с твоей семьей? – спрашивает она настолько осторожно, насколько возможно.

Я ненавижу эту тему. Для каждого у меня заготовлена своя ложь.

– Без понятия. Я вырос в приюте, никогда их не знал.

Она опускает голову, в глазах читается тоска.

Делает глоток из чашки.

– Мне жаль это слышать.

– Не стоит. Я привык.

Чтобы сменить тему, я улыбаюсь и киваю в сторону окна:

– Твои соседи вряд ли станут лучше к тебе относиться, если ты приглашаешь к себе таких, как я. Подозреваемый в преступлении и все такое.

Она отмахивается:

– Не переживай. Думаю, они никогда особо меня не любили.

– Почему?

– Из-за моих книг.

Делаю вид, что удивлен, и моргаю:

– Книг? Ах… ты писательница?

Разумеется, я давно это знаю. Но ей нужно верить, что она только что открыла мне нечто личное. Она коротко кивает, словно желая поскорее свернуть разговор.

– И что ты пишешь? – я слегка наклоняюсь вперед, будто действительно не в курсе.

– Романы. Мрачные истории, которые нравятся далеко не всем. Это называют жанром Dark romance.

– Звучит так, будто ты прямо-таки угощаешь соседей.

Она улыбается, поднимая на меня взгляд. Должен признать: даже сейчас – сонная, с растрепанными волосами, в несочетающейся одежде – она выглядит по-настоящему красивой.

– Возможно. Но большинство людей живут с палкой в заднице. Для них все табу.

Я удерживаю ее взгляд; между нами повисает короткая пауза. Затем спрашиваю:

– А как ты вообще пришла к писательству?

Она вертит ложечку в чашке, медленно перекатывая ее между пальцами.

– Как-то само получилось. Еще в детстве сочиняла истории – на листочках, в старых школьных тетрадях… Потом их стало слишком много, чтобы держать все в себе.

– И ты решила поделиться этим с миром.

Она тихо смеется, но без тени радости:

– Скорее дать миру возможность осудить меня. Но мне было все равно. Думаю, мне нужно было именно это – ощущение, что кто-то слушает, что мои слова не растворяются в пустоте.

Я внимательно разглядываю ее, пока она говорит. В ее голосе звучит нечто большее, чем просто рассказ о писательстве. Это похоже на исповедь, или на признание.

– Значит, ты действительно писательница. Это многое объясняет.

Она прищуривается:

– Что ты имеешь в виду?

Пожимаю плечами:

– Ты видишь мир иначе. Ты не просто наблюдаешь диалоги, сцены, фильмы и ситуации – ты постоянно думаешь, как можешь их использовать.

На долю секунды на ее лице мелькает нервозность.

– Возможно, ты прав.

Я допиваю остывший кофе и встаю. Розмари поднимается следом: похоже, мы оба почувствовали, что разговор подошел к точке, где больше нечего сказать. Молча она провожает меня до двери, плотнее запахивая утренний халат. Когда я выхожу наружу, утренний воздух резко бьет в лицо. У забора стоит почтальон, сумка перекинута через плечо, в руке – стопка конвертов.

– Утро, – коротко бросает он, задерживая на мне взгляд чуть дольше, чем нужно, прежде чем перевести глаза на Розмари, спускающуюся со мной по ступенькам.

– Спасибо за кофе, – говорю я напоследок и оставляю ее наедине с почтальоном.

Она благодарит, мельком смотрит на конверты и засовывает их под мышку.

– Береги себя, Люсьен, – тихо произносит она, почти как раньше.

– Обязательно, – отвечаю я и направляюсь через дорогу к своему дому.

Внутри царит тишина. Я пробираюсь в спальню и вытаскиваю из-под кровати небольшую сумку. Только самое необходимое для ночи в мотеле: сменная рубашка, белье, документы.

Сумка лежит наполовину собранная рядом, пока я оседаю на край кровати. Пальцы впиваются в виски, но глухая пульсация не проходит. Огонь. Труп. Машина. Сдержанный страх Розмари. А снаружи соседи, уже точащие свои языки. Но все это меня не волнует. Я никогда не планировал здесь задерживать. Я останусь лишь до тех пор, пока не найду его. Потому что все это не случайность. За этим хаосом стоит кто-то, кто точно знал, что делает. Кто-то вродеВэйла.

ГЛАВА 32

Розмари

Тихо переступаю порог дома.

На комоде лежит рукопись, ровно там, где я оставила ее этой ночью. Аккуратная стопка бумаг, чья невинность вдруг начинает казаться угрожающей. Дрожащими пальцами касаюсь первой страницы, где черным по белому выведено мое имя – безошибочно, неотвратимо.

Рукопись – Розмари Гарн. Я тебя помню.

Я не писала ее, но рука все равно дрожит, словно это действительно мое творение. Тяжелыми шагами несу ее в гостиную и опускаюсь на диван. На первой странице всего одно предложение.

Ты думала, что все закончилось.

Сердце замирает, но я переворачиваю лист.

Ты похоронила меня. В своих мыслях ты убила меня. Но я всегда был рядом.

Буквы пляшут перед глазами, пока я впитываю эти слова. В каждой фразе звучит его голос, будто он шепчет прямо в ухо. Я трясу головой и прижимаю ладонь к пульсирующему лбу. Это от него, он играет со мной в свои безумные игры.

Джуна… не могу поверить, что она мертва, что он убил ее, чтобы добраться до меня. Мой телефон продолжает разрываться от уведомлений, все обсуждают мой ночной пост. Знаю, что скоро он появится здесь, это лишь вопрос времени.

Звук за спиной заставляет меня оцепенеть. Я сжимаю рукопись в руках, будучи не в силах пошевелиться, пока наконец не заставляю пальцы опустить ее на стол. Дыхание обжигает горло, когда медленно направляюсь в сторону кухни. Там, где еще недавно стояли чашки, теперь сидит он.

Вэйл. Его тело застыло в неподвижности, словно время для него течет по иному ритму. Ни тени неуверенности, ни намека на спешку. Он сидит с тихой самоочевидностью, подчиняя пространство своей воле и заставляя все остальное померкнуть. Руки скрещены, глаза – словно острия игл, пронзающие возведенные мной баррикады.

Воздух вокруг него вибрирует, становится тяжелым, удушающим. Я едва решаюсь дышать. Между нами – лишь тишина, без единого слова приветствия.

Но эта тишина кричит громче любой угрозы: он всегда был здесь. Вэйл вернулся. Не сон, не иллюзия. Он реален.

Грудь сжимается, я приваливаюсь к стене, задыхаясь; тело предает меня. Паника накрывает волной, заставляя сердце биться все быстрее, безудержно ускоряясь.

Он улыбается, и в этой улыбке заключено все: обладание, безумие и абсолютная уверенность, что он получил то, что ему нужно. Приступ паники бьет словно молот. Мир расплывается, звуки приглушаются, лишь сердце колотится, как зверь в ловушке. Ноги подкашиваются, и прежде чем я осознаю, что происходит, я уже сижу на холодном полу, зажатая между воспоминанием о пламени снаружи и живой агонией, что теперь сидит прямо передо мной.

Он расположился непринужденно, локтями опираясь на колени. Тени резко очерчивают его силуэт, но я различаю каждую черту, словно он – единственное, что когда-либо существовало.

Мое дыхание рваное, слишком частое; пальцы вцепляются в дверной косяк, будто дерево способно меня спасти.

Он поднимает голову; в полумраке глаза пылают, а на лице – это проклятое выражение.

– Ты дышишь так, словно увидела призрака.

Сердце спотыкается, когда он медленно поднимается.

– Но я не призрак, Розмари. Я здесь.

ГЛАВА 33

Розмари

Он стоит передо мной, из плоти и крови. Не призрак, не сон. Вэйл.

– Ты жив…

Голос срывается, реальность обрушивается на меня лавиной, но его смех раскатывается по комнате, как громовые раскаты.

– Разочарована?

Глаза наполняются слезами, сердце мечется между шоком и безумной радостью.

– Я… я думала, ты мертв! Я оплакивала тебя, я…

Он отшвыривает стул, скрежет ножек по плитке впивается в уши.

– Ты праздновала!

– Что?

Его пальцы впиваются в мое предплечье, грубо вжимая меня в холодную стену, и дыхание перехватывает.

– Ты приговорила меня к смерти, – его голос взрывается, сотрясая душу, словно землетрясение.

– Нет… я…

Я пытаюсь вырваться, но он резко разворачивает мое лицо к себе, пальцы стальной хваткой вонзаются в скулы. Он так близко, что его дыхание касается моих губ, а запах – этот проклятый аромат, по которому я тосковала каждую чертову ночь, – захлестывает меня с головой.

– Лгунья!

– Я просто хотела жить спокойно, Вэйл, – шепчу я. – Но ты мне снился. Так часто, что я ненавидела себя за это!

Его глаза пылают, как два костра. Взгляд, пожирающий меня целиком.

– Я тебе снился? – раздается хриплый смех, а затем он отталкивает меня еще грубее. – Ты предала меня. Бросила. Похоронила в своих мыслях!

Из груди вырывается крик, голос ломается.

– И все же я рада, что ты жив. Что ты здесь.

Его пальцы вцепляются в кожу, рывком притягивая меня обратно, наши лбы сталкиваются – жестко, почти мучительно.

– Рада? – его дыхание обжигает мои губы. – Ты называешь это радостью?

Я хочу ударить его, поцеловать, уничтожить. Руки упираются в его грудь, но вместо того, чтобы оттолкнуть, я цепляюсь за него, будто без него рухну.

– Ты чудовище!

Его улыбка разрывает меня на части, прекрасная и жестокая одновременно.

– Нет, Розмари, – шипит он. – Я не чудовище. Я – твое творение. Твое отражение. Твой проклятый кошмар. – Голос грохочет, когда он отталкивает меня. – Ты сделала меня таким, какой я есть.

Его слова пронзают меня, как ледяные осколки. Ноги подкашиваются, я сползаю по стене, а горячие слезы жгут щеки. Он смотрит на меня сверху вниз – взгляд твердый, словно приговор судьи, но в нем пылает тот самый огонь, то страшное желание, что изнутри разрывает нас обоих.

Вэйл

Она смотрит на меня, словно кролик в луче прожектора. И все же в ее глазах я вижу не только страх – там есть нечто иное. То, что она никогда не сможет у меня отнять.

– Ты продолжала жить. Без меня. Смеялась. Писала. Дышала, – я опускаюсь перед ней на корточки, пока не ощущаю ее дыхание, быстрый, дрожащий ритм, от которого меня сводит с ума. – Как будто меня никогда и не было.

По ее лицу струятся слезы, но она молчит. Это лишь распаляет мою ярость.

– А потом… – Я хватаю ее за подбородок, заставляю смотреть на меня и рывком поднимаю на ноги. – Потом ты позволила какому-то ублюдку в маске тебя трахнуть. На той хэллоуинской вечеринке.

Хватка становится жестче, ее губы дрожат.

– И ты даже не поняла, что это быля.

Из ее груди вырывается всхлип, тело содрогается.

– Вэйл…

Я швыряю ее обратно к стене, так сильно, что в шкафу звенят стаканы.

– Как будто я когда-нибудь позволю кому-то другому прикоснуться к тебе! Как будто ты всерьез можешь поверить, что кто-то, кроме меня, способен тобой обладать!

Сжимая кулаки, я даю ей понять, что уже знаю об этом ничтожном соседе, Люсьене.

– Ты разговариваешь с Люсьеном, пускаешь его в свой дом? Прекрасно. Тогда расскажи мне: знает ли он, как бьется твое сердце, когда ты молчишь? Ведает ли он, какой становится твой голос, когда ты перестаешь сопротивляться и сдаешься? Ощущает ли он, сколько тьмы тебе нужно, чтобы чувствовать себя живой? Ты принадлежишь мне каждой клеточкой, которую отрицаешь, даря свое время кому-то еще. Я не желаю делиться. Ни твоей улыбкой. Ни твоим молчанием. Даже твоими лживыми словами. Но продолжай болтать с ним. И ощущай, как я подступаю все ближе, пока он не начнет задаваться вопросом: почему вокруг него вдруг все погружается во тьму.

Ее ладони упираются в мою грудь, сначала в попытке оттолкнуть, но затем замирают на месте.

Во мне что-то ломается, в ней – тоже, возможно, в нас обоих. Я жадно впиваюсь в ее губы. Она задыхается у моего рта, но не отстраняется. Ее пальцы впиваются в мой затылок, ногти царапают кожу. Крик, стон – и я уже не различаю, кому принадлежит этот звук. Мы рвем друг друга, словно враги, жаждущие растерзать. Прижимаю ее к стене крепче, руки блуждают по телу, алчно и яростно. Она кусает меня, и я отвечаю тем же; наши тела бьются друг о друга до тех пор, пока мы перестаем отличать одно от другого.

Мы падаем, спотыкаемся и оказываемся на полу, а вокруг нас разлетаются листы бумаги.

Ее губы – соль и кровь. И это все, что мне когда-либо было нужно. Она бьет меня в грудь, ногти оставляют полосы на коже, а я лишь смеюсь, вдавливая ее в пол.

– Прекрати! – задыхаясь, выкрикивает она.

– Не указывай мне, что делать, – рычу я в ответ и с силой прижимаюсь к ее губам.

Она кусает меня так сильно, что на языке тут же появляется привкус крови. Я хватаю ее за запястье, выворачиваю за спину, прижимаю с почти болезненной силой. Она извивается, пинает меня ногами, на мгновение это почти поединок, и именно это распаляет меня еще сильнее.

– Ты ненавидишь меня, – шепчу я ей в ухо.

– Да! – выплевывает она, глаза пылают.

– И все же ты хочешь меня.

Резким движением я опрокидываю ее на спину, прямо на разбросанные страницы рукописи. Бумага шуршит, рвется под нами, пока она приподнимается и смотрит на меня взглядом, способным убить. Я нависаю над ней, сжимаю подбородок, заставляя смотреть мне в глаза.

– Все, что здесь написано, – я указываю на листы под нами, – ничто по сравнению с тем, кто мы есть.

Она отталкивает меня. Удар неожиданно сильный. Я отшатываюсь, и в тот же миг она оказывается сверху. Ее колени прижимают мои руки, волосы падают на мое лицо. Она похожа на клинок, готовый перерезать мне горло.

– Ты не Бог, Вэйл, – цедит она сквозь зубы. – Ты болен.

Я издаю низкий смех.

– Возможно. Но ты влюбилась в меня, не забывай об этом. Ты сидишь на мне, потому что тебе это нужно так же сильно. Ты не лучше меня – просто умеешь лучше прятаться.

Она заносит руку для удара, но я перехватываю ее запястье в воздухе, переворачиваю ее под себя и снова вжимаю в пол. Ее плечо ударяется о плитку, она вскрикивает, и тогда я целую ее, так яростно, что она едва может дышать. Ее зубы впиваются в мою губу, кровь смешивается с поцелуем, стекая на страницы рукописи. Она чувствует ее вкус, затем стонет, наполовину от отвращения, наполовину от желания.

– Ты разрушаешь меня, – шепчет она, когда я прижимаюсь губами к ее шее, вгрызаясь зубами в кожу.

– Нет, – рычу я, – я – тот, кто держит тебя в живых.

Она извивается, царапает мне спину, глубоко, пока я не чувствую жжение. Боль или наслаждение – это одно и то же. Я еще сильнее прижимаю ее к полу, бумага под нами хрустит.

То, что мы чувствуем, – не просто любовь. Это война между нами. Каждый поцелуй – удар, каждое прикосновение – оковы, каждый стон – крик. Но под всей этой ненавистью кроется правда, разрывающая нас обоих: мы принадлежим именно этому месту. Этим руинам. И чем сильнее она отталкивает меня, кусает, царапает, тем больше я хочу ее. Тем яснее понимаю, что никто, кроме меня, никогда не сможет обладать ею так, как я.

Розмари

Я хочу оттолкнуть его. Каждая клеточка моего тела вопит, требуя не подпускать его ближе. Но мои руки находят опору на его груди, впиваются в нее, и слишком поздно я осознаю: я не удерживаю его. Я цепляюсь за него.

– Ты – мое падение, – задыхаясь, шепчу я надломленным голосом.

Он резко прижимается ко мне лбом, вдыхая мой запах.

– Нет, Розмари. Я – то, что ты создала.

Его руки хватают мой халат, рывком распахивают его, и у меня не остается времени собраться с мыслями. Тонкая футболка, мягкие штаны – он стаскивает их с меня поспешно, без оглядки, без колебаний. Холодный воздух касается кожи, но его хватка пылает жарче любого пламени.

Его губы находят мою шею, жадно, властно, и спускаются ниже. Каждый поцелуй – приказ, каждое прикосновение отнимает у меня то, что я пыталась сохранить. Когда его рот достигает моей груди, пальцы впиваются в его плечо. Из горла вырывается звук, выдающий, что тело давно не подчиняется разуму. Он поднимает взгляд, снова вдыхает мой запах и прижимается губами к моим губам.

Ловким движением он расстегивает джинсы, и после краткого, мучительного мгновения ожидания медленно, глубоко проникает в меня. Громкий стон срывается с наших губ. Мои ноги притягивают его ближе, вжимают глубже. Под нами рвутся страницы, бумага липнет к коже, буквы расплываются – я слышу хруст, шорох, будто ломаются слова, и кажется, будто он уничтожает каждую мою историю.

Я кусаю его, ощущая на языке привкус железа, теплый и горький. Он отвечает тем же, его руки повсюду, грубые, неумолимые. Я хочу ненавидеть его, проклинать, но каждое «нет» умирает в горле, стоит ему снова схватить меня. Вспышка сопротивления, и вот я уже сверху. Мои ногти впиваются в его шею, я сжимаю ее, словно могу убить. На миг мне кажется, что контроль вернулся ко мне. Но он смеется, хрипло, разрушающе, и одним движением вновь опрокидывает меня под себя, вжимает глубже, врезается в меня с силой. Слезы струятся по лицу, но губы шепчут признание, которого я не хочу.

– Скажи это, – шепчет он надо мной.

– Нет! – Я зажмуриваюсь, но тело меня предает. Каждый нерв, каждый звук выдает меня.

– Скажи, черт возьми! – Он толкается сильнее, пока мои ногти не оставляют полосы на его спине. – Скажи, что любишь меня!

– Я ненавижу тебя. – Ложь срывается с моих губ.

– Лгунья. – Его зубы впиваются в мою шею, а шепот обжигает. – Каждый твой вздох зовет меня.

И тогда я ломаюсь. Тело выгибается, увлекая меня в водоворот из страсти и чистого безумия.

Когда я возвращаюсь в себя, то обнаруживаю, что лежу под ним, исцарапанная, влажная от пота, задыхающаяся. Руки дрожат, сердце колотится, но я все еще чувствую его внутри – так глубоко, что понимаю: мне никогда от него не избавиться. Слишком нежно он проводит рукой по моей щеке, ибо знает, что может разрушить то, что сам во мне создал.

– Ты можешь обманывать весь мир, Розмари, – шепчет он, – но не меня. Ты принадлежишь мне. Всегда принадлежала. До самого конца.

Я закрываю глаза, но тьма не дает убежища, лишь обнажает правду, которая неумолимо укореняется во мне. Он прав, и именно это разрывает меня на части. Нет боли сильнее, чем осознание, что больше не получается обманывать саму себя.