Текст книги "Книжный бойфренд 2 (ЛП)"
Автор книги: Дана Джей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
ГЛАВА 14
Розмари
Следующее утро
Первое, что накрывает меня, – вовсе не боль. Это мощный взрыв, сотрясающий каждую клеточку тела, будто внутри меня пробудился вулкан. Голова словно погружена в черную бездну, а желудок превратился в настоящую преисподнюю.
Я с трудом ползу на четвереньках к ванной, ощущая, как жгучая, словно кислота, желчь поднимается к горлу. Вцепляюсь в унитаз, как утопающий в спасательный круг. Тело содрогается в конвульсиях: я кашляю, отхаркиваюсь, задыхаюсь до острой боли в ребрах. Соленый пот стекает в глаза, разъедая их. Я превращаюсь в дрожащий комок оголенных нервов.
Вдруг до меня доносятся шаги Милы, они грохочут подобно пушечным выстрелам. По крайней мере, так воспринимает их мой измученный разум. Она появляется в дверном проеме, держа в руке бутылку воды. Ее усмешка пронзает мой затуманенный разум.
– Вот что бывает, когда заливаешь в себя столько алкоголя, как ты прошлой ночью.
Я бормочу что-то невнятное, хватаю протянутую бутылку и ополаскиваю рот. Затем просто опрокидываюсь навзничь на холодный пол ванной. Мила садится рядом, зачесывает волосы за уши и прислоняется спиной к шкафу.
– Ну? – она смотрит на меня. – Хочешь поговорить об этом или предпочтешь спокойно умереть?
Я надломленно, хрипло смеюсь.
– И то, и другое.
– Хотя бы повеселилась, прежде чем напрочь отшибло память?
Я зажмуриваюсь изо всех сил, так, что перед глазами вспыхивают звездочки. А потом произношу едва слышно:
– У меня был секс на одну ночь.
Она замирает. Тишина между нами взрывается.
– ЧТО?! – Она хватает меня за руку, ее ногти впиваются в кожу. – С кем? Когда? О Боже, рассказывай все!
Я снимаю с крючка полотенце и, сгорая от стыда, накрываю им лицо.
– На нем была маска.
– Ты переспала с мужчиной в маске и даже не знаешь, кто он?!
Я задыхаюсь под полотенцем, а она разражается громким, безудержным смехом.
– Ты официально моя героиня.
Я стону.
– Перестань, это не смешно. Конечно, я знаю, кто это… Это был Люсьен.
– Люсьен? Наш загадочный, потрясающе выглядящий сосед? Ну, это я называю «приветственный жест».
Я медленно киваю.
– Я была так пьяна, Мила. Ты не представляешь, что он со мной вытворял… – Неожиданный смех срывается с моих губ. – Знаешь, что самое ужасное? – спрашиваю я, закрывая лицо рукой. – Мне придется когда-нибудь посмотреть Люсьену в глаза. Как я вообще это выдержу?
Мила качает головой, встает и протягивает мне руку.
– С огромным количеством воды, лимона, солнцезащитных очков и надеждой, что ему так же неловко, как и тебе.
Я судорожно втягиваю воздух, потому что мы обе снова срываемся в неудержимый смех. Нетвердой походкой мы бредем на кухню, хихикая от усталости. Она наливает мне стакан воды, выжимает половинку лимона и, достав из ящика трубочку, добавляет ее в напиток.
– Но расскажи, это ведь было захватывающе, правда? Не знать, кто скрывается под маской. Да, ты знала, но сама ситуация ведь будоражит, не так ли?
Я делаю глоток, прохладная влага струится внутри, даря одновременно ощущение исцеления и освобождения.
– Это действительно было очень волнующе, – признаюсь я. – Особенно потому, что он завязал мне глаза, и я была полностью в его власти.
На лице Милы читается восторг, но вдруг ее взгляд становится серьезным.
– А что, если он извращенец и тайно все записал, чтобы продать в интернете? – неожиданно спрашивает она, и я смотрю на нее в ужасе.
– Тогда я посоветую ему поделиться со мной прибылью, – отвечаю я, лишь пожав плечами.
– А разве он не мог бы стать хорошей заменой Вэйлу? – она помешивает трубочкой содержимое своего стакана. – Ты уже год одна, Вэйла больше нет. Может, стоит дать Люсьену шанс?
Я качаю головой.
– С моей-то историей? Невозможно. Я лучше выберу медведя. – Я смеюсь, но звук выходит пустым и безжизненным. – Понимаю, это тяжело. Но после всего, что случилось… Найти мужчину для секса проще простого. А вот для отношений? Нет уж, спасибо.
Мила морщится, бросая остатки лимона в раковину:
– Только не говори это слишком громко. А то тебе действительно придется выбирать: мужчина или медведь.
Я смеюсь, поскольку сил возражать уже не осталось. Сколько раз она уговаривала меня хотя бы чуть-чуть приоткрыть дверь для счастья.
Я прижимаю холодные ступни к теплой батареи и смотрю в окно, туда, где город упорно не желает погружаться в сон.
– Главное – сделать первый шаг к новому началу.
Иначе однажды тебя просто задавят книжные полки от «Икеи».
Я опираюсь головой о запотевшее стекло и усмехаюсь, будто бы все это так просто. Мила молчит, ее длинные пальцы разбирают лимонную мякоть, извлекают косточку и бросают в компост.
– Тебе необязательно говорить об этом прямо сейчас, – тихо произносит она, а я лишь киваю, стремясь закрыть эту тему. Но она не отпускает меня. Даже когда Мила уходит в соседнюю комнату, я остаюсь наедине с собой – между светом холодильника и окном, – я вновь и вновь возвращаюсь мыслями к тому «медведю», который на самом деле вовсе и не медведь.
А вдруг она права?
Вдруг я больше никогда не позволю никому проникнуть так глубоко, чтобы это стало чем-то большим, чем эксперимент, чем ночь на вечеринке, чем шутка, которую пересказывают поутру?
Все привыкли считать, что сердце – всего лишь мышца.
Однако я знаю, что сердце – это орган, который способен заболеть так, что уже не излечится, пусть окружающие и продолжают в это не верить.
Близость стала для меня чуждой. Но порой я задумываюсь: возможно, я должна попытаться, хотя бы ради тех, кто в нее все еще верит.
ГЛАВА 15
Люсьен
Посреди ночи я закрываю за собой входную дверь. Тишина накрывает меня, словно тяжелый занавес. Отголоски вечеринки превращаются в бессмысленное эхо где-то в глубине сознания. Я бросаю маску на диван и достаю из холодильника бутылку вина. Четкими движениями ставлю бутылку на стол и аккуратно выравниваю, пока она не оказывается строго параллельно его краю. Этот маленький акт контроля приносит успокоение.
Первые два бокала опустошаются быстро, скорее как ритуал, нежели ради удовольствия. Потом накатывает усталость, глухая, вязкая тяжесть в ногах и под кожей, будто кто-то наполнил мои вены ватой.
Я укладываюсь на ковре, сил подняться в спальню совсем не хватает. Отталкиваю телефон подальше, и он замирает на самом краю стола, балансируя на грани падения. Я понимаю: все это уже слишком. И все же не могу смириться с тем, что просто нахожусь здесь. Свет из окна ложится грязными полосами на комнату – на мое тело, на опустевшие бокалы, на лицо. Даже в собственной гостиной нет ни капли уединения.
В местах, где прошло мое детство, жизнь сводилась к двум вещам: жесткости и лишениям. Тепло встречалось редко, а те, кто осмеливался просить слишком многого, быстро узнавали, насколько ледяным может оказаться мир. Ошибки не прощались, а слабость неизбежно вела к унижению. Я понял очень рано, что никто не примчится на помощь. Потому учишься держаться прямо, даже когда внутри давно уже лежишь на земле.
Я беру телефон и снимаю защитный чехол. Под ним лежит фотография, потрепанная, со складками, напоминающими шрамы и с краями, истончившимися до состояния пергамента. На снимке мальчик стоит между родителями; их лица сияют удовлетворенностью, которая теперь кажется мне насмешкой. Сколько раз я сжимал в кулаке этот снимок, и все равно снова его разглаживал. Боль от его созерцания довольно острая, но она не позволяет мне отключиться. Это единственное, что у меня осталось.
Моя погоня за тем мальчиком завершится лишь тогда, когда я навсегда уничтожу его улыбку, а заодно и улыбки его родителей. Именно они превратили меня в того, кем я являюсь сейчас. В пустую оболочку, переполненную ненавистью. Каждый их вздох крадет частицу моей жизни.
Порой ночами мне хочется просто обо всем позабыть. Но сегодня один из тех вечеров, когда я жажду вытащить все на поверхность. Всю мерзость, что накопилась в моей жизни, и вглядываться в нее, как в спрута, обвившего мои внутренности.
Пустота меня не пугает. Я боюсь лишь мысли, что в ней может что-то остаться. Я мог бы снова выйти, сесть в машину и бесцельно кружить по городу, где бездомные дышат сквозь пластиковые пакеты, а каждый второй шатается в ночном, пьяном угаре. Но нет – я выбираю оставаться здесь, отсчитывая мгновения до рассвета.
Позже, в давящей темноте, когда я валюсь в постель, воспоминания, как обычно, безжалостно терзают мой разум. И вдруг сквозь дымку проступает ее лицо. Розмари. Ее чарующие губы, пронзительный взгляд, завораживающий аромат. Все настолько прекрасно, что реальность словно начинает трещать по швам. Было ли наше свидание всего лишь случайностью?
Вряд ли.
Она – ключ ко всему.
Но время работает на меня. Пока нет нужды торопиться, не раньше, чем Мила исчезнет из виду.
Только тогда начнется игра.
Одержимость и преследование (существительные)
о-дер-жи-мость | пре-сле-до-ва-ни·е
Это состояние, в котором мысли прочно закрепляются и шаг за шагом заполняют сознание, пока в нем не остается пространства для чего-то другого. Одержимость – бесконечное повторение одних и тех же представлений, тревожное кружение вокруг одного человека, который становится незыблемой опорой бытия. Ее подпитывают тоска, стремление все контролировать и обманчивая уверенность, что без этого человека жизнь теряет ценность.
Преследование – поступок, порожденный внутренней одержимостью. Оно подразумевает слежку, наблюдение, ожидание в засаде, нарушение любых границ, как очевидных, так и скрытых. Это неуклонное приближение, беспрестанное вторжение в чужую жизнь. Для преследователя это непреодолимое влечение; для жертвы – невидимые оковы.
За внешним проявлением заботливого интереса скрывается разрушительная энергия, последовательно уничтожающая любую дистанцию. Одержимость и преследование – не знаки любви, а тяжкие цепи, которые постепенно душат жертву, превращая ее в безвольную собственность.
Какое значение ты вкладываешь в понятие одержимости?
Вэйл
Одержимость? Это не то чувство, что выбирают по собственной воле. Это вихрь, разгорающийся внутри до тех пор, пока не поглотит все остальные стремления. Это мысль, не знающая покоя, бесконечное вращение вокруг единственного лица, единственного голоса, единственного вздоха. Это не влюбленность. Это полное поглощение.
Я называю это чистотой фиксации. В то время как остальные распыляются на тысячи мелочей, одержимый видит лишь одну цель. Лишь одного человека. Он не просто наблюдает за ней. Он исследует. Каждое движение, каждое слово, каждый вздох складываются в партитуру мелодии, доступной лишь его слуху. И рано или поздно он исполняет эту мелодию лучше, чем она сама.
Одержимость – отнюдь не слабость. Это кристальная ясность. Она превращает человека в источник, а меня – в единственного, кто утоляет жажду из этого источника. Она не признает отвлечений, дистанций, границ. То, что другие именуют любовью, – лишь едва тлеющий огонек.
Одержимость – это пожар, пожирающий все без остатка, пока не останется ничего, кроме нее и меня. Многие нарекают это болезнью. Я же называю истиной. Ибо что может быть чище, что может быть правдивее, чем жажда обладать всем в человеке? Его слезами, его криком.
Одержимость – не преступление. Одержимость представляет собой совершенство.
Факты
Убийца (существительное)
у-бий-ца
Это человек, который переходит черту, о существовании которой остальные лишь рассуждают. Он отнимает то, что представляется нерушимым – саму жизнь – и уничтожает ее. Убийца – вовсе не монстр из древних легенд, а обычное лицо в людском потоке, сосед или даже приятель. Его инструмент не обязательно клинок или пистолет. Иногда это время, яд, молчание или краткий миг принятого решения.
Его след – неизгладимая пустота. Тишина, которой уже не суждено наполниться звуками, тело, навсегда утратившее дыхание, и реальность, изменившаяся безвозвратно. В сердце убийцы не всегда горит ненависть. Иногда там лишь бездонная пустота. Иногда – непоколебимая убежденность. А иногда – всепоглощающая жажда.
Но вне зависимости от мотивов именно он обрывает жизненную нить. И в то время как окружающие продолжают недоумевать, как человек способен на это, он уже давно совершил свой поступок.
Что делает человека убийцей?
Вэйл
Убийца – не просто человек, отнимающий жизнь. Это тот, кто решается переступить черту, на которую большинство лишь взирает со стороны, находясь в безопасности.
Вы рассуждаете о морали, о противостоянии добра и зла, но все это лишь слова, пустые конструкции, которые рассыпаются в прах в тот момент, когда проливается кровь.
Нас определяет решение. Тот самым миг, когда исчезают последние сомнения и наступает деяние. Мы не несем это бремя, мы сбрасываем его на бездыханные тела, на израненные души, на мир, который после этого уже не сможет стать прежним.
Мы не чудовища из страшных сказок. Мы – обычные люди, куда больше похожие на вас, чем вам хотелось бы признавать. Мы едим, смеемся, любим. И убиваем.
Маска, которую мы надеваем, – это маска вашей обыденности. Нас отличает не облик, а совершенный поступок. Убийца – не каприз природы. Он – неизбежность, воплощающаяся в одно мгновение. Едва заметный надрез на хрупкости жизни.
И если вы спросите нас, зачем мы это делаем, ответ окажется до боли простым и невыносимым для вашего понимания. Потому что мы можем.
ГЛАВА 16
Розмари
Свет в гостиной падает на остатки нашего тайского ужина. На журнальном столике между пустыми банками из-под напитков все еще стоят наполовину съеденные спринг-роллы и миска с остывшим карри. Мила уютно устроилась на диване под пушистым красным пледом, поджав ноги, как кошка.
Я сижу рядом, наполовину утонув в подушке, пока на экране мерцает фильм. Что-то легкое, несерьезное, с актерами, имена которых мы уже забыли. Мы почти не разговариваем, лишь позволяем шуму дождя, бьющего в оконные стекла, и смеху из фильма заполнять комнату.
Мой ноутбук подает сигнал, и, взглянув на экран, я вижу имя Юны. Когда я принимаю вызов, появляется пиксельное изображение. Ее лицо расплывается в цифровых квадратах, размытое, как и всегда, когда связь плохая.
– Ну, вы там как? – ее силуэт вырисовывается на фоне тускло освещенной белой стены. – Как все прошло? Рассказывайте, мне нужна каждая деталь.
Я пожимаю плечами, чувствуя, как вино все еще пульсирует в венах.
– Было тесно, шумно, жарко. Всего лишь хэллоуинская вечеринка с избытком вампиров и недостатком воздуха.
Мила толкает меня острым локтем в бок, затем поворачивается к Юне; ее голос срывается на восторженную скороговорку, глаза лихорадочно блестят:
– «Всего лишь вечеринка»? Вот поэтому мне и надо рассказать. Слушай, Юна, я тебе все выложу. Приходим мы туда – бас долбит сквозь стены, кругом костюмы, с потолка капает искусственная кровь. А Розмари так нализалась текилой и этой странной зеленой штукой, ты бы видела. Она была совершенно не в себе и шаталась в толпе, как новорожденный олененок.
Я морщусь, чувствуя, как жар приливает к щекам.
– Мила…
Но она неумолимо продолжает:
– Потом я потеряла ее из виду. Целый час обыскивала все здание, – говорит Мила, подаваясь вперед. – И представь: как раз когда нагрянула полиция, я наконец ее нашла.
– Полиция?
– Ах, то ли шум превысил норму, то ли рейды полиции. Понятия не имею.
Я резко втягиваю воздух, чувствуя, как пылают щеки. Изображение Юны на миг замирает, ее голос искажается до механического скрежета. Два писка – и она снова здесь.
– Прости, проблемы со связью. Рассказывай дальше! Улыбка Милы становится еще шире.
– Она исчезла с каким-то незнакомцем в подсобке и устроила себе секс на одну ночь.
Юна издает удивленный возглас, затем сквозь пикселизированную связь доносится ее смех.
– Ладно, во-первых, – говорю я, поднимая указательный палец, – это было не в подсобке, а в офисе… И во-вторых, – я запинаюсь, – этот парень не незнакомец. Ну… не совсем.
– Не совсем? – Голос Юны внезапно становится кристально чистым, прорезая связь. – Что это значит?
Мила хлопает в ладоши:
– Давай уже, Розмари, рассказывай!
– Это был… – Слова застревают в горле. – Люсьен. Наш новый сосед.
Проходит мгновение, прежде чем она отзывается.
– Люсьен, – повторяет Юна, словно пробуя имя на вкус. – И? Как это было? Какой он?
Мила перебивает меня:
– Как будто вышел прямиком из темных романтических книг Розмари. Высокий, весь в черном, а еще эта светящаяся светодиодная маска… – Она делает взмахивающее движение рукой и хихикает.
– Дежавю, – тихо бормочу я себе под нос.
– Он снял маску? – Голос Юны звучит небрежно, и я вздрагиваю.
– Да… Позже.
– И как он на тебя смотрел?
Желудок сжимается. Ее вопросы такие прицельные, такие необычные. Мила ничего не замечает и только хихикает, покачиваясь взад-вперед.
– Она вообще не могла его видеть. Он завязал ей глаза.
Сердце сбивается с ритма.
– Ничего особенного, просто одна ночь, – быстро вставляю я. – Только и всего.
Юна выглядит… не знаю, как это назвать… ревнивой? Нет, не может быть. Или может? Обычно она искренне радуется за меня. С другой стороны, у нее уже несколько месяцев никого не было после той истории с Джейсоном, который так подло ее подвел. Может, это не ревность, а беспокойство? Или и то, и другое?
– Значит, ты уже забыла Вэйла, – замечает Юна.
Я ставлю стакан на стол.
– Вэйла я не забываю. Я лишь забываю, каково это – чувствовать, что он присутствует в каждом помещении, где я дышу.
Разговор с Юной оставляет странное, тягостное послевкусие. Объяснения у меня нет. Возможно, дело в отголосках прошлой ночи или в алкоголе, который все еще пульсирует в моих костях.
– Ладно, если тебе так легче. Мне нужно идти – дети в деревне ждут. Потом созвонимся, – говорит она и завершает разговор, не дожидаясь моего ответа.
Нахмурившись, я смотрю на Милу.
– Это было странно, – бормочу я.
Она лишь пожимает плечами.
– Может, у нее просто был тяжелый день?
– Тяжелый день? – повторяю я, и мой голос звучит напряженнее, чем хотелось. – Это было… как-то странно. Словно она хотела что-то сказать, но в итоге промолчала.
Мила подтягивает колени к груди и теребит тонкий браслет на запястье.
– Розмари, ты переутомилась. К тому же Юна на другом конце света, у нее наверняка полно забот. Может, она плохо спала, а может, дети правда не давали ей покоя. Не накручивай себя.
Я сжимаю губы. Что-то не так. Разговор получился обрывистым и чересчур холодным. Юна, которая обычно может слушать часами, сегодня звучала как незнакомка.
– И все же… – бормочу я скорее себе. – Это было не как обычно.
Мила пристально смотрит на меня.
– Тебе сейчас не нужно еще больше сомнений. Прошлая ночь и так выдалась неслабой. Пожалуйста, не придумывай новых теорий.
Я киваю, хотя внутри все противится этому. Алкоголь все еще стелется в голове тонкой дымкой, образы прошедшей ночи расплываются.
Однако один фрагмент никак не выходит из головы – слова Юны, тяжелые, словно камень. Потому что я точно знаю одно: Вэйла я не забываю.
ГЛАВА 17
Розмари
Не знаю, как мне это удалось, но я действительно несколько дней избегала Люсьена. Мила сидит напротив меня за кухонным столом: руки скрещены, глаза слегка прищурены, а я давно погрузилась в свой маленький, собственноручно выстроенный мир грез. Она прокашливается – я не реагирую. Затем повторяет, на этот раз громче.
На моих губах появляется усмешка, когда я поднимаю на нее взгляд.
– Ну что?
– Когда ты в последний раз писала? – выпаливает она будто бы ни с того ни с сего.
Я моргаю, мне требуется мгновение. Если честно, я уже и сама не помню точно. После бестселлера в прошлом году все изменилось. Я оказалась в тупике. Не только творческом, но и эмоциональном. Слова больше не лились потоком, как бы я ни старалась. То есть, разумеется, я продолжала писать, но уже не так увлеченно, как раньше. Да, успех принес мне солидный чек – больше денег, чем я когда-либо видела разом. Но это не дало мне той наполненности, на которую я рассчитывала.
– После бестселлера в прошлом году… – Я пожимаю плечами. – После всего, что было с Вэйлом, я почти ничего не смогла перенести на бумагу. Я словно застряла. Возможно, это состояние продолжается до сих пор.
Ее взгляд впивается в мой, но губы остаются плотно сжатыми. Она слишком хорошо знает границы между нами, чтобы продолжать расспросы. Внезапный звук вибрации ее телефона разрывает напряженную тишину. Когда она смотрит на светящийся экран, ее лицо озаряется чистой радостью.
– Это Джош, – вскрикивает она и отвечает на звонок. – Привет, ты… Да, все хорошо. Мы с Розмари как раз пьем кофе… – Она тихо смеется, прислушиваясь к его словам. – Завтра утром. Мой самолет в восемь, не забудь.
Я отвожу взгляд, уставившись в почти пустую чашку. Ее улыбка кажется теплее, когда она разговаривает с ним.
– Я тоже тебя люблю, – произносит она перед тем, как завершить звонок.
На мгновение между нами повисает тишина. Затем она снова прокашливается, на этот раз мягче.
– Ты даже не говоришь о том, что я завтра снова уезжаю.
Я поднимаю глаза, пытаясь улыбнуться, но выходит криво.
– Я старалась не думать об этом.
Мила отодвигает чашку в сторону.
– Ты могла бы поехать со мной. На пару дней. Перемена обстановки тебе бы не помешала.
Качаю головой.
– Думаю, мне сначала нужно выбраться из собственной головы, прежде чем куда-то ехать.
– Мне стоит за тебя беспокоиться? – Мила слегка наклоняется вперед.
Я тут же отмахиваюсь.
– Пустяки. У меня все хорошо, правда. Мне просто… нужно снова найти свое место в жизни.
– Хм. – Она сводит брови. – Ты говоришь не как человек, переполненный радостью жизни.
– Я стараюсь. Но иногда мне кажется, что мне нужно заново научиться тому, что значит жить.
Мила откидывается на спинку стула и делает глоток из чашки.
– И ты всерьез думаешь, что справишься с этим с помощью этой лужицы кофе?
Я моргаю.
– Это был твой способ меня подбодрить?
– Абсолютно. И заодно протест против того, что ты называешь кофе.
– Он не настолько плох, – усмехаюсь я.
– Этот кофе – оскорбление. Не понимаю, как я столько времени на нем выживала, – смеется Мила.
– Джош подарил мне кофемашину. Она даже делает сердечки из молочной пены.
– Потому что ты, конечно, сама сплошное сердечко.
– А ты – угрюмый творец, который пьет черный кофе и потом отмалчивается три часа.
Я усмехаюсь:
– Довольно точное описание.
Она откидывается назад и смотрит в окно.
– Невероятно, как быстро пролетела неделя. Кажется, будто я только вчера приехала. Время летит, когда весело, – она снова переводит взгляд на меня.
А я чувствую себя жалкой кучкой отчаяния.
– Или когда забываешь, насколько пусто может стать, когда все заканчивается, – тихо добавляю я.
На мгновение опускаю взгляд, выдавливая слабую улыбку.
– Спасибо, что была рядом, Мила. Серьезно.
Она поддерживала меня, поднимала настроение. Одним словом – она невероятно мне помогла.
– Ты же знаешь, что я всегда могу приехать снова, да? Джошу просто придется немного по мне соскучиться, – с улыбкой говорит она, притворяясь, будто это настоящая трагедия.
– Бедняга.
– Ах, он справится.
Затем она отодвигает стул.
– Я быстро сбегаю в магазин и наполню твой холодильник. Он просто возмутительный.
– Мила, ты не обязана…
– Нет, обязана, – она поднимает палец, словно учитель. – Ты не можешь жить воздухом и унынием.
Я тихо смеюсь – возможно, немного натянуто.
– Ладно, ладно. Я останусь здесь и не сдвинусь с места.
Плавным движением она натягивает куртку и хватает со стола ключи от машины.
– Хочешь со мной? Свежий воздух и все такое?
– Не-ет, спасибо. Пора доказать моей онлайн-аудитории, что я еще жива.
– Как будто твои подписчики при таком темпе писательства вообще заметят, если ты умрешь, – усмехается она, уже наполовину выйдя за дверь.
Я закатываю глаза.
– Ха-ха.
Когда дверь захлопывается, все вокруг замирает. Внезапная тишина окутывает комнату. Проходит минута, прежде чем я заставляю себя подняться. Тяжелыми шагами подхожу к письменному столу и открываю ноутбук, словно шкатулку, готовую взорваться. Мой аккаунт в соцсети медленно оживает.
И тут начинается: пинг. Пинг. Пинг.
Целый поток сообщений обрушивается на экран.
HoBooks: Ты еще жива?
Lola: Нам снова нужна ваша автограф-сессия.
Annaaana: Мне не хватает ваших слов.
Murez: Ты вообще еще пишешь?
Я с трудом сглатываю. Забыла, насколько громким может быть молчание, если оно длится слишком долго. Мой взгляд падает на старую кофейную чашку рядом. Она пуста, на дне лишь мутный коричневый остаток. У чашки сколот край, и я рассеянно провожу по нему пальцем. Не раздумывая, беру телефон, смахиваю экран блокировки и делаю фото. Меня терзает чувство вины за долгое молчание, поэтому я решаю выложить снимок. С легким волнением набираю текст:
Я колеблюсь, прежде чем отправить пост. Затем глубоко вздыхаю и делаю это.
Всего лишь картинка. Всего лишь несколько слов.
Но, возможно, это первый шаг вперед.
Реакции не заставляют себя ждать. Где-то внутри я боялась, что если исчезну, меня забудут. Но моя аудитория меня не подвела.
Пинг. Еще один. А затем – целый шквал.
Booooks340986: О Боже, Розмари, как же здорово, что вы здесь!
Flowerloc: Я так по вам скучала. Каждый день проверяла, не появилось ли что-то новое.
Beatrice: Берите столько времени, сколько нужно. Но спасибо, что дали о себе знать.
nana: Мне так не хватало ваших слов. Пожалуйста, не забывайте, что вы не одна.
Я читаю комментарий за комментарием, и с каждым сердце бьется все быстрее. Это не страх, это радость. Словно я пробуждаюсь от долгой зимней спячки. Эти люди там, снаружи, ждали меня. Ждали признака жизни. Ждали новых слов. Ждали моего возвращения.
Моя рука тянется закрыть ноутбук, и вдруг экран вспыхивает. На дисплее появляется имя Юны. Желудок слегка сжимается. Во время нашего последнего разговора все казалось таким холодным. Надеюсь, на этот раз будет лучше.
Я нажимаю «принять» и глубже опускаюсь в кресло. Видео не включается, только ее имя мерцает на экране.
– Привет, – говорит она. Голос, как всегда, слегка искажен плохой связью. – Я только что увидела твой пост. У тебя все в порядке? Решила просто спросить.
Я слабо улыбаюсь и чувствую облегчение: она снова звучит как прежде.
– Привет, Юна. Приятно, что ты позвонила. Просто… всего слишком много, как всегда.
– Тебе не нужно объясняться, – перебивает она. – Я просто хотела услышать твой голос. И убедиться, что ты не исчезнешь окончательно.
А ведь в прошлом году я именно это и планировала – просто исчезнуть. Но это оказалось не так-то просто.
– Я стараюсь. Стараюсь вернуться, – признаюсь я.
– Тогда начни с малого, – тихо говорит она. – С картинки. С одного предложения. С очередного вдоха.
Я киваю, хоть она и не может этого увидеть. Мой взгляд падает на экран – на комментарии, которые продолжают прибывать, мягко ударяя по сердцу.
– Я хочу писать, – шепчу я. – Очень хочу, но… не могу. Словно мой разум одновременно полон и пуст. Понимаешь, о чем я?
– Да, – отвечает она сразу, почти слишком быстро. – Я точно знаю, каково это. Как будто мысли трутся друг о друга, но никак не загораются.
Я сглатываю, сжимая губы.
– Иногда мне страшно, что я это потеряла. Что больше никогда не смогу писать.
– Ты ничего не потеряла, Розмари, – мягко говорит она. – Это просто лежит глубже. Возможно, тебе нужна лишь верная искра.
– А если ее больше нет?
– Есть, – шепчет она. – Иногда она уже находится перед тобой. Нужно только посмотреть.
Я подтягиваю колени к себе и опускаю на них лоб.
– У меня просто ощущение, что я топчусь на месте. И одновременно все проносится мимо. Ничего больше не кажется… осязаемым.
– Не хватайся за это. Позволь этому прийти. И когда ты наконец будешь готова – начнешь. Оно найдет тебя.
Я тихо вздыхаю.
– Возможно. Может быть, когда-нибудь.
– Когда-нибудь может наступить уже завтра, – спокойно говорит она. – Или сегодня ночью. Держи глаза открытыми, хорошо?
– Спасибо, Юна, – шепчу я.
– Всегда, – отвечает она и включает камеру. Изображение мигает, искажается, пока не остается лишь серебристое сияние ее волос, мерцающее, словно призрак. Юна наклоняется вперед, или это только кажется, поскольку угол съемки остается размытым.
– Ну? – спрашивает она с полусдержанной усмешкой. – Расскажи мне про секс с… Люсьеном.
Я закатываю глаза, но все же улыбаюсь.
– Давай же, Розмари, – ее голос звучит чуть слишком гладко, словно пропущен через фильтр. – Я не Мила, и не буду пилить тебя моралью или задавать вопросы «о чем ты вообще думала». Я просто спрашиваю: тебе понравилось? – Короткая пауза. – Или он в итоге дал тебе лишь то, что мог дать?
Я хмурюсь в недоумении. Кажется, она намекает на что-то, о чем не может знать. Но прежде чем я успеваю уточнить, связь трещит – и она уже продолжает:
– Он был не такой, как Вэйл? – Ее слова звучат небрежно, но что-то в интонации придает им вес, которого они не должны иметь.
– Он… Это был просто секс на одну ночь. Одна ночь, ничего больше.
По спине пробегает холодок, но я заставляю себя улыбнуться.
– Одной ночи может хватить, чтобы разглядеть человека.
– Это было… хорошо.
Как признаться, что у меня был, пожалуй, самый жаркий секс в жизни?
– Ты говоришь неуверенно. Он хоть обращался с тобой как с кем-то особенным? Или тебе казалось, что ты… просто тренировочный материал?
Желудок сжимается в комок.
– К чему этот вопрос?
Экран мерцает, на миг показывая лишь размытое светлое пятно на сером фоне.
– Потому что я вижу, когда ты преуменьшаешь то, что тебя задело.
Я хочу ответить, но шум на линии поглощает мои слова. Прежде чем я успеваю закончить фразу, изображение рассыпается и экран чернеет. Мое собственное отражение смотрит на меня. В глазах застыло чужое выражение, а я все гадаю: что же происходит с Юной?
Но в следующий миг меня вырывает из раздумий тихое «пинг». В правом нижнем углу всплывает окошко: новое письмо. Я мельком бросаю взгляд на отправителя.
Нора Аклама | Редакция.
Моргаю и выпрямляюсь. Я давно не получала от нее вестей. Что ей могло понадобиться? С легкой неуверенностью навожу курсор на письмо и кликаю, не подозревая, что это последнее мгновение покоя на долгое время.
Я вглядываюсь в текст. Рукопись? Какая рукопись? За последние месяцы я ничего не отправляла. Ни слова не опубликовала, никому ничего не рассказала. Уж тем более ничего не высылала в редакцию.
Мой взгляд скользит вниз – туда, где должен быть прикрепленный файл. Но нет никакого вложения, лишь заголовок:
Я тебя помню.
