Текст книги "Книжный бойфренд 2 (ЛП)"

Автор книги: Дана Джей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА 39

Люсьен

Экран моего телефона вспыхивает от уведомления: Розмари опубликовала пост. Палец скользит по экрану, и ее изображение заполняет дисплей. Слова, которые она отправила в мир, не зная, кто их услышит, не догадываясь, что для кого-то они могут значить куда больше, чем для остальных.

Как поэтично она выражает себя – почти до боли. Комментарии множатся, и вдруг я замечаю его имя. Вэйл. Он отправляет ей красное сердце с пустого аккаунта. Ни фото, ни подписчиков, ни других следов активности. Я стискиваю зубы. Конечно, он повсюду – в каждом темном углу, в каждом ее движении. Он метит ее, как свою собственность, этим жалким сердечком.

Уголки губ растягиваются в ледяную усмешку. Хорошо. Тогда давайте поиграем. Пусть он станет свидетелем. Пальцы порхают над клавиатурой, стирают текст и начинают печатать заново. В итоге остается лишь одна строка: «Прекрасные слова прекрасной женщины».

Отправить. Через несколько секунд мой комментарий появляется под ее постом – прямо под его сердечком. Тихая война, разыгрываемая на публике, где никто не понимает, что происходит на самом деле.

Я откидываюсь на спинку кресла, кровь шумит в ушах. Я представляю его лицо, когда он читает эти слова, как закипает его кровь от осознания, что это я – ее сосед.

Но пока я смотрю на светящийся экран, в сознание прорываются образы, которые никогда не исчезали.

Бесконечный холодный коридор. Неоновый свет мерцает над грязными плитками. Детские голоса, далекие, приглушенные, словно доносящиеся сквозь воду. Я сижу на узком каркасе кровати, подтянув колени к груди, одеяло колется. О качестве тут речи не идет. Никто не приходит. Никто меня не хочет, и мне напоминают об этом каждый день.

Но есть еще кое-кто, ее зовут Джина. Она сидит рядом, настолько отчетливо, что я забываю: на самом деле место пусто, а она – лишь плод моего детского воображения. Ее глаза светятся в моем сознании, теплее, чем кто-либо когда-либо был ко мне.

– Почему они не хотят тебя? – спрашивает она тихо, едва ли не шепотом.

Я смотрю на голые стены, царапая ногтем ткань одеяла.

– Потому что я недостаточно хорош, – выдавливаю я. – Не достоин любви.

– Это неправда, Люсьен. Ты достаточно хорош. Это они ошиблись. Не ты.

– Но почему тогда…? – Мой голос срывается, всхлип застревает в горле. – Почему никто меня не видит?

Джина кладет невидимую руку в мою, и на мгновение я чувствую тепло.

– Тогда заставь их смотреть. Сделай себя настолько незабываемым, чтобы они уже не смогли закрыть глаза перед тобой.

Я прижимаюсь лбом к коленям, дыхание поверхностное. Прошли годы, однако этот разговор все еще звучит в моей голове. Со временем образ Джины поблек в памяти, но забыть ее я не смогу никогда. В самые темные часы детства она была рядом, хотя ее никогда не существовало на самом деле. Ее истинная природа? Загадка. Она появлялась, когда мир вокруг меня рушился.

И она дала мне силы, потому что теперь меня видят, теперь я нашел свой путь. Розмари – ключ. Через нее я наконец стану реальным. Не тенью и воспоминанием, а окажусь прямо здесь, в действительности.

ГЛАВА 40

Вэйл

Мое сердце по-прежнему «стоит» под ее постом. Она знает, что удалять его нельзя, ведь это моя форма признания, мой след на виртуальном песке. И тут я замечаю под своим комментарием другой. Тот комментарий обжигает меня изнутри: «Прекрасные слова прекрасной женщины».

Губы искажаются в подобии улыбки. Она не добрая, а скорее похожа на трещину на фасаде. Я чувствую, как сжимаются челюсти, пока в висках не начинает стучать. Пальцы впиваются в телефон, суставы хрустят, словно им нужно напомнить, что они кости, а не просто оружие.

Он играет со мной через нее, провоцирует меня через мою Розмари. Он видел, насколько мы близки, и все же думает, что может так говорить?

Я нажимаю на его имя, и открывается профиль.

Его имя и лицо выставлены напоказ, чтобы каждый мог увидеть, кто за ними стоит. Глаза смотрят сквозь экран прямо на меня, будто говоря: «Я жду». Или: «Пошел ты, Вэйл».

Листаю его страницу. Галерея почти пуста. Там есть несколько городских снимков, рука на перилах, взгляд устремлен вниз на крохотные улицы. Всегда «наверху». Всегда эта игра с высотой, с намеком на то, что кто-то может упасть. Уверен, за этим кроется нечто большее.

Продолжая листать, я заставляю себя впитывать каждую деталь. Так изучают набросок карты перед битвой.

Гнев вспыхивает, как бензин на открытой ране. Одновременно во мне проступает что-то холодное. Это осознание: он уже подобрался слишком близко. Он не просто прячется в моей тени, он уже переступил порог моего мира, нашего мира.

Картины в моей голове смещаются: руки Розмари, ее шея, когда она наклоняет голову, ее губы в те мгновения, когда она отказывается говорить, хотя все уже написано в ее взгляде. А затем – не мысль, а образ, который он хочет, чтобы я увидел: она стоит рядом с ним, он смотрит на нее, его губы вот-вот коснутся ее губ… Желудок сжимается, словно кто-то вонзил нож изнутри.

– Думаешь, можешь меня раздразнить? – Мой голос едва слышен, но режет тишину комнаты подобно лезвию.

– Меня? Через нее?

Убираю телефон, пока не разнес его вдребезги. Шлем терпеливо ждет на полке. Снаружи притаился мой байк, словно хищник с напряженными мускулами, замерший в ожидании нужного момента. Я выхожу в холодный воздух, ладони ощущают ледяную гладкость перчаток.

Ночь бьет мне в лицо, небо нависает над крышами; свет фонарей липко растекается по мокрому асфальту. Ключ поворачивается, и мотор пробуждается. Он рычит, глухо и мощно, словно поглощает мой гнев и превращает его в звук. Я надеваю шлем и плотно затягиваю ремешок, вдыхая воздух через фильтр. Сердце бьется в ритме зажигания. Один рывок, один поворот, и шины цепляются за дорогу, жадно впиваясь в покрытие.

Город проносится мимо. Огни растекаются, лица сливаются в призрачные силуэты. Я пригибаюсь, прижимаясь ближе к баку; ветер ударяет в грудь, но он не может меня остановить. Ничто не может.

Образы наплывают друг на друга в моей голове. Розмари – когда она смеется, когда плачет, когда мотает головой, будто хочет меня ненавидеть, но глаза ее блестят, потому что она не может. А потом снова Люсьен. Его взгляд, его проклятая усмешка. Его комментарий – черный на белом, – и я не хочу представлять, что случится, если он хотя бы прикоснется к ней. Он заплатит за это жизнью.

Челюсти скрипят от напряжения сжатых зубов. Сухой смех вырывается из груди, призрачно отдаваясь внутри шлема. Звук безумца. А разве я не он? Разве не обезумел из-за нее одной? Из-за того, что любовь способна так выбить меня из колеи… хотя прежде это казалось немыслимым.

И тут осознание бьет, как молния: она хотела моей смерти.

Я резко торможу, мотоцикл заносит. Я замираю у края дороги. Подо мной вибрирует рама; пальцы так сильно вцепляются в резиновые ручки, что перед глазами темнеет.

Шум улиц доносится глухо, словно сквозь вату. Но мой разум стучит яростно, безжалостно, в такт пульсу, который отдается вплоть до кончиков пальцев. Это не случайность, не оплошность, не мимолетная слабость. Она хотела этого, ненавидела меня в тот момент. Я выкрикиваю в шлем, в ночь, что обнимает меня холодным туманом: – ЧеРТ ВОЗЬМИ, ЧТО ТЫ СО МНОЙ ДЕЛАЕШЬ?!

Затем заставляю себя успокоиться, делаю глубокий вдох через нос, выдыхаю через рот. Пальцы медленно разжимают руль. Это – прошлое. Закрытая глава. Она желала моей гибели, но я выжил. А теперь верну то, что принадлежит мне по праву.

Люсьен думает, что держит меня на поводке, что я побегу, когда он свистнет. Думает, я примчусь, если он бросит кость. Хорошо. Я побегу. Но не к нему. Я бегу к ней.

Байк вновь взвывает, когда я срываюсь с места. Каждый метр приближает меня к единственной правде: Розмари принадлежит мне. Мой воздух. Мое сердце. Мой яд. И если он вообразил, что может хотя бы на миг прикоснуться к ней, ему предстоит узнать, что прикосновение может быть смертельным.

Улицы пустеют, дома становятся ниже. Я знаю путь, даже не глядя. Могу ехать вслепую, дышать вслепую, убивать вслепую, пока она остается целью.

Повороты рвут меня на части, искры летят, когда нога едва не касается асфальта.

И вот я сворачиваю на улицу, где стоит ее дом.

Сбавляю газ, мотор рычит глуше, и звук повисает в воздухе, тяжелый, как гром. Шины замедляются, мотоцикл плавно останавливается. Я слезаю, но шлем не снимаю. Вокруг тишина, лишь пульс отдается в моих ушах. Шаг, еще один. Гравий хрустит под ногами. Последние метры, и я замираю перед дверью.

Динь-дон. Я здесь, моя королева.

ГЛАВА 41

Розмари

Резкий звонок заставляет меня вздрогнуть, тело замирает на полудвижении. Еще до того, как затихает эхо звона, я уже знаю, что за дверью стоит Вэйл.

С пальцами, судорожно вцепившимися в ткань брюк, я бреду к двери. Ноги словно чужие, будто я ступаю по незнакомой земле. Взгляд в глазок подтверждает догадку: Вэйл.

Он неподвижен, плечи напряжены, словно перед схваткой; лицо скрыто под мотоциклетным шлемом. Он медленно поднимает руки, расстегивает застежки. Легкий щелчок, скрип, и вот его лицо открыто.

Конечно, я тут же открываю дверь. Влажные пряди обрамляют его лоб; кожа, отмеченная ветром, блестит. Но глаза приковывают меня, темные, пылающие, пронизывающие безмолвными вопросами.

Дверь захлопывается за нами. Шлем покачивается в его руке, затем он небрежно роняет его на пол. Глухой удар отзывается во мне эхом. Не успеваю осознать, что происходит, – он уже стоит прямо передо мной. Его взгляд впивается в меня, мрачный и одновременно жгучий.

Потом он наклоняется, обхватывает мое лицо и прижимается губами к моим. Это не поцелуй в привычном смысле – это приказ. Настойчивый, обжигающий, настолько всепоглощающий, что земля уходит из-под ног. Я пытаюсь ухватиться за воздух, за какую-нибудь опору, за саму себя, но тщетно. Когда он отстраняется, наши сердца бьются как единое целое.

– Почему? – выдыхаю я, все еще задыхаясь.

Я не знаю от него нежности – не такой, не этой, почти сладкой, но одновременно ранящей. Его взгляд сужается, темный и сверкающий.

– Из-за тебя. И потому что мне еще нужно кое-что уладить с твоим соседом.

Я моргаю, не сразу понимая, о чем он.

– Что?!

– Люсьен.

Его имя бьет, словно удар.

– Он оставил комментарий: «Прекрасные слова прекрасной женщины».

Мир на миг теряет равновесие. Я открываю рот, но слова не идут.

– Это… это ничего не значит, – я слишком резко качаю головой. – Он просто хотел быть вежливым…

Вэйл хрипло смеется.

– Вежливым? И это все, что ты можешь сказать? – Он приближается, почти касаясь меня лбом. – Другой мужчина называет тебя прекрасной на глазах у всех, а ты оправдываешься тем, что он хотел быть вежливым?

– Потому что это правда! – Мой голос срывается, но я заставляю его звучать твердо. – Я не просила его об этом. Между нами ничего нет. И никогда ничего не будет.

Его рука сжимает мой локоть.

– Скажи это еще раз – так, чтобы я поверил.

– Между нами никогда ничего не будет, – я смотрю ему в глаза, хотя в моих уже горят слезы. – Никогда, Вэйл. Но ты не должен ничего ему делать.

Он издает звук – наполовину смех, наполовину рык.

– Ты будешь указывать мне, как реагировать на предательство?

– Это не предательство! Ты обвиняешь меня в том, что я не могу контролировать. Ты осуждаешь меня, потому что считаешь, что я принадлежу тебе. Но если ты убьешь его, то… то убьешь и то, что между нами еще осталось.

Его взгляд становится ледяным, будто я вонзила нож ему в сердце.

– Между нами нет ничего, Розмари, кроме того, что я тебе оставляю.

Я отталкиваю его, но он снова хватает меня, словно не в силах вынести даже сантиметр расстояния между нами.

– Отпусти меня, Вэйл! – Я упираюсь в его грудь, ощущая под ладонями твердые мышцы, чувствуя его жар. Он не отступает, вынуждая меня быть рядом лишь силой своего присутствия.

– Скажи еще раз. Скажи, что не хочешь его, – его голос – приказ, такой темный, что режет кожу.

– Я не хочу его! – Я снова толкаю его, на этот раз сильнее. – Но я не хочу, чтобы ты причинял ему вред.

Он хватает меня за запястье и притягивает обратно. Его дыхание касается моего лица, губы так близко, что в любую секунду могут обрушиться на мои.

– Ты принадлежишь мне. Только мне. Никто другой не смеет даже смотреть на тебя.

– Да! – кричу я, голос ломается от отчаяния. – Я принадлежу тебе, Вэйл. Навсегда. Вечно. Я сделаю все, что ты захочешь, отдамся тебе целиком, без остатка, но ты прекратишь причинять боль другим. Никаких игр, никаких смертей, никакой эскалации. Если ты хочешь меня – то только меня, и никого больше.

Его глаза сужаются, он молчит. На миг кажется, я попала в точку, что стало для него неожиданностью.

– Ты ставишь мне условие? – его голос – едва слышное рычание.

– Нет, – я смотрю на него в упор; слезы стекают по щекам, но я не смахиваю их. – Это единственная правда, что еще способна нас спасти.

Он сжимает губы, хватка на моем запястье становится крепче, почти до боли, словно он проверяет, не ускользну ли я снова. Но затем, медленно-медленно, отпускает. Его взгляд прожигает меня, горячий, непредсказуемый, будто он взвешивает: достаточно ли моего обещания, чтобы усмирить пламя внутри него.

Он долго смотрит на меня, так тихо, что я едва слышу собственное дыхание. Потом наклоняется, так близко, что его губы касаются моего уха:

– Если ты меня обманешь, он умрет первым. Когда он будет мертв, последуем мы оба.

По спине пробегает ледяной озноб. Я хочу отстраниться, хочу дистанции, но его взгляд держит крепче любых рук.

– Это твое обещание, Розмари, – он отстраняется, впиваясь в меня глазами, пылающими, как бездна. – Навеки. Навсегда. Так, что даже смерть не сможет нас разлучить.

Тишина после его слов невыносима. Я знаю: он говорит всерьез. Каждое слово.

И я знаю, что пути назад больше нет.

В горле встает ком. Вся ярость, все отчаяние рвутся наружу, но вместо крика я слышу собственный голос:

– Я ненавижу то, во что ты меня превратил. – Голос срывается, но я вижу, что слова ранят его. Его взгляд темнеет еще сильнее, губы сжимаются в тонкую линию. Затем он понижает голос, так глубоко, что тот проникает под кожу:

– Тогда ты знаешь, каково мне. Ты создала все это. Ты создала Вэйла Доусона – ту версию, которая не знает пощады. Версию, которая обращает все в пепел и руины. Из-за тебя.

Дыхание застревает в горле, но он не умолкает. Его глаза впиваются в мои, полные боли и ярости.

– Ты вообще осознаешь, что я собирался тебя убить? – произносит он без тени колебания. – Это правда. После того как ты оставила меня в том проклятом гостиничном номере… после того как ты хотела дать мне умереть… тогда я решил тебя прикончить.

Тишина обрушивается, как удар, каждый вдох обжигает. И все же в его взгляде нет ненависти – лишь то, что всегда удерживает его. То, что губит нас обоих. Наша любовь.

Я хочу возразить, отвести взгляд, но тело не слушается. Я остаюсь. Потому что он прав.

– Ты когда-нибудь сможешь меня простить?

Его взгляд мерцает – лишь на миг. Он молчит, уклоняется от ответа, но в тишине я чувствую: он размышляет об этом. И именно это ломает меня.

Тогда я шагаю к нему. Один шаг, второй. Мои слезы падают на пол, когда я хватаю его, притягивая к себе. Он замирает, словно не верит, а затем рушатся все преграды. Это толчок, столкновение. Борьба. Губы, зубы, руки – все одновременно слишком и недостаточно. Я бью его, он отвечает, я царапаюсь, он сжимает меня крепче.

Это больно, это пропитано слезами, и именно в этом вся наша правда. Наша истина. Мы спотыкаемся в темноту, сцепившись друг с другом. Паркет под моими коленями, его руки в моих волосах, мои ногти на его коже. Каждый звук, что срывается с моих губ, – крик, в котором слились ненависть и любовь.

Мы пробиваемся сквозь эту любовь, оба наполовину разрушены, оба одержимы той болью, которую можем причинить только друг другу. Я ненавижу себя за то, что смотрю на него так, словно он – единственный ответ на все мои вопросы. Глаза Вэйла пылают.

– Скажи это, – шепчет он у моих губ. – Скажи, что любишь меня.

Я открываю рот, снова закрываю. Слова слишком тяжелые. Вместо них я кладу ладонь на его лицо, его кожа теплая и опасная. Его пронзает дрожь, словно он не ждал этого.

– Розмари…

– Замолчи, – говорю я резче, чем хотела, сквозь слезы.

Я не хочу говорить о правильном и неправильном. Не хочу обсуждать вину. Только об этой жгучей пустоте в груди, которую может заполнить лишь он. Он хватает меня за бедра, притягивая так, будто разорвет, если я передумаю.

– Конечно… конечно, я люблю тебя, – всхлипываю я наконец.

Услышав это, он срывает с меня одежду.

Мои руки впиваются в его кожу, его – в мою. Каждый поцелуй соленый, горький, пропитанный всем, что мы отобрали друг у друга. Он издает хриплый смешок, затем обрывает его и говорит:

– И ты всегда будешь меня любить.

– Знаю, – отвечаю я, и в этот миг я верю в это так сильно, что сама пугаюсь. Его лоб касается моего. Я чувствую, как он борется, не со мной, а с самим собой.

– Ты ломаешь меня, Розмари.

Его сопротивление гаснет, и звон металлической пряжки ремня разносится по пустому пространству. Когда он проникает в меня, из груди вырывается звук – одновременно боль и освобождение. Его движения полны невыразимой тоски, ритмичные, словно древнее таинство. В каждом вдохе скрыта безмолвная мольба. На щеках скапливается влага, и я не знаю, его это слезы или мои. В тихом доме стираются границы между нами.

Когда все заканчивается, мы молча лежим рядом на кровати. Он тяжело дышит; я чувствую, как его рука ищет мою, будто он боится, что я его отпущу. И в этот миг я понимаю: это любовь. Проклятая, разрушительная, неправильная… но любовь.

Мир за окном спит, и впервые за долгое время во мне что-то успокаивается. Никаких масок. Никаких угроз. Только он и я.

Он смотрит на меня уже не взглядом охотника, без насмешливого блеска, а тихо и уязвимо.

– Вэйл? – мой голос – едва слышное дыхание.

Он моргает, словно заставляя себя услышать меня здесь и сейчас.

– М-м?

Я глубоко вдыхаю, сердце колотится.

– Мне жаль…

Тишина после этих слов невыносима. Он не двигается, не говорит ничего. Только глаза удерживают мой взгляд, а губы мягко касаются моих. Я думаю: это и есть ответ, который он сейчас может мне дать. Знаю, что он принимает мои извинения. Знаю – он прощает меня. Но он ничего не говорит, и именно это «ничего» разрывает меня изнутри.

Я поворачиваюсь к нему, всматриваюсь в полумрак. Моя рука находит его щеку, и единственное, что остается, – легкое, почти незаметное прикосновение его большого пальца к моей ладони.

Почему-то кажется, что все может наладиться. Что существует финал, в котором мы оба не потеряемся. Его дыхание касается моей кожи, ровное и спокойное. Я прислушиваюсь, отсчитываю секунды, цепляюсь за этот ритм.

Возможно, я обманываю себя. Возможно, просто хочу верить. Но в этом едва уловимом движении, в этом безмолвии больше смысла, чем во всех словах, что он когда-либо говорил мне. Я закрываю глаза. Впервые за долгое время это не похоже на бегство или борьбу. Это просто остановка. И часть меня осмеливается верить, что в эту ночь мы могли бы написать другую историю. Историю, в которой мы не проигрываем. Историю, в которой не разрушаем все вокруг. Историю, в которой любовь не является нашей погибелью.

Опершись на локоть, я разглядываю его лицо в тусклом лунном свете. Тонкие линии, мягкие тени… видела ли я их по-настоящему до этой ночи? Этот мужчина, чья любовь ко мне безграничнее, чем инстинкт самосохранения. Мужчина, который воздвиг вокруг меня неприступную крепость.

Впервые я вижу не только преступника, не только чудовище. Я вижу человека, который мог бы существовать в другом мире, и именно это разрывает меня сильнее всего.

ГЛАВА 42

Люсьен

Я ждал достаточно. Ожидание никогда не было моей сильной стороной. Ждать – удел слабых, тех, кто верит, что терпение что-то им подарит. Но жизнь ничего не дарит. Нужно брать все самому. Руками, порой, даже зубами, если придется.

Наступило утро. Я видел, как Вэйл уехал на рассвете. Звук его мотоцикла до сих пор отдается в ушах. Теперь настал самый момент, которого я ждал.

Я выпрямляюсь, сбрасывая усталость, как ненужную кожу. Теперь ничто меня не остановит. Каждый час промедления был потерей, каждая минута, отданная ему, заставляла мое сердце биться чаще. Вэйл думает, что может меня не замечать, но он не не замечает – он лишь игнорирует до тех пор, пока это ему удобно.

Я чувствую это внутри. То самое покалывание, что не отпускает меня с тех пор, как я решил бросить ему вызов. Взять то, что он у меня украл. Не по правилам, не в честном поединке. Это не будет дуэлью. Это будет резкой чертой – и концом.

Воздух снаружи прохладный. Дверь приоткрыта, не заперта до конца. Но, будучи человеком вежливым, я останавливаюсь и стучу. Не проходит много времени, как появляется Розмари, глядя на меня с удивлением.

– Люсьен, – произносит она, торопливо приглаживая растрепанные волосы.

– Дверь была приоткрыта, я не хотел входить без спросу.

Она сжимает губы и коротко кивает.

– Все… в порядке? – спрашивает она, в ее тоне уже нет прежней учтивости.

– Полиция окончательно сняла с меня подозрения, – спокойно отвечаю я. – Доказательств не нашли, так что я могу вернуться в свой дом.

Ее глаза немного расширяются, рефлекторно, прежде чем она кивает.

– Я… рада за тебя.

– Тебя это действительно радует? – стараюсь сохранять обаяние.

Розмари, не усложняй мне задачу.

– Я просто имела в виду… хорошо, что все позади.

Наступает молчание. Как неловко. Ладно, тогда пускаем в ход тяжелую артиллерию.

– Можно мне войти? Возможно, нам удастся поговорить чуть более обстоятельно.

Она явно растеряна из-за моего вопроса, колеблется, но в конце концов отступает в сторону и пропускает меня внутрь.

– Вэйл и я… мы снова вместе, – вырывается у нее, словно я именно об этом и спрашивал. Мне безразлично, вместе они или нет, но это упрощает мой план.

Я медленно киваю, сохраняя невозмутимость.

– Это меня не удивляет.

Ее брови сдвигаются.

– Почему?

– Потому что он никогда не уходил, – отвечаю я с холодной улыбкой. – И ты это знаешь.

Она отводит взгляд, ее руки сплетаются. Теперь я вижу ее не такой, какая она есть сейчас, а такой, какой видит ее он: уязвимой, сломленной, его. И эта мысль вызывает на моем лице темную улыбку.

– Между нами все всегда было непросто, но… мы нашли путь друг к другу. Мы пытаемся, и я уверена, что у нас получится.

О, милое, наивное создание. Мужчинам было бы куда труднее, если бы не такие женщины, как ты, облегчающие им жизнь одним своим существованием. Мой взгляд невольно обращается к окну. Он там. На улице, всего в тридцати метрах. Его силуэт слишком далек, чтобы разглядеть черты, но я знаю: он наблюдает. Каждый мускул во мне напрягается, однако голос остается спокойным.

– Что ж, тогда, пожалуй, мне лучше уйти. Не подобает нам оставаться наедине. Ты проводишь меня до двери?

В ее глазах мелькает удивление, но она без колебаний кивает.

– Конечно.

Мы выходим. Небо над нами серое, похоже, скоро пойдет дождь. Но самое приятное сегодня? Сегодня все начнет выходить из-под контроля, а она даже не подозревает об этом.

– Спасибо, – говорю я, словно это всего лишь вежливое прощание, когда мы останавливаемся у двери. – Еще кое-что, – добавляю я, глядя на нее. – Жаль, что все так. Я надеялся, между нами могло бы быть нечто большее.

Сначала я разыгрываю смущение, но затем наклоняюсь вперед – быстрее, чем она успевает среагировать, – и прикасаюсь губами к ее губам.

Она замирает. Стоит словно вкопанная, глаза широко раскрыты, дыхание прерывается. Ни сопротивления, ни согласия – лишь шок. Именно то, чего я добиваюсь.

Я отстраняюсь и произношу мягким, почти виноватым голосом:

– Прости. Это… вырвалось нечаянно.

Но внутри я смеюсь, зная, кто за нами наблюдает. Зная, что он видит каждую мелочь.

Даря ей улыбку, которая длится чуть дольше, чем следует, я разворачиваюсь и ухожу тихими, спокойными шагами, хотя кровь во мне бурлит от наслаждения.

Вэйл

Я вижу все. Как она провожает его, словно это самое обычное дело на свете. Мои пальцы впиваются в руль так сильно, что перчатки скрипят. А потом происходит немыслимое.

Он наклоняется. И… целует ее. Его губы на ее губах.

Что?! Челюсть сводит от того, как крепко я сжимаю зубы. В груди что-то разрывается надвое. Глухая, жгучая боль, будто у меня вырвали сердце. Она застывает, словно статуя, но это ничего не меняет. Во мне бушует ураган.

– Предательница, – шепчу едва слышно. – А ты… жалкий ублюдок…

Грудь вздымается и опадает, в голове мелькают картины: ее губы на моих, ее крики, ее слезы – все, что должно принадлежать только мне. А теперь… он. Его рот на ее губах. Больше всего мне хочется вскочить, сорвать шлем и перерезать ему глотку на ее глазах. Хочется закричать, швырнуть ей в лицо, что она меня предала. Но я не делаю ничего из этого. Пока не делаю.

Вместо этого завожу мотоцикл, мотор рычит, поглощая мой гнев. Из горла вырывается хриплый, надломленный смех.

– Вы даже не представляете, что натворили.

Резким движением выжимаю газ. Шины впиваются в асфальт, разрывая тишину ревом. Я уезжаю, мчусь по улице, а в голове пульсирует лишь одна мысль: если она думает, что может меня предать, то узнает, что предательство – это последний вздох, который делаешь рядом со мной.