Текст книги "Книжный бойфренд 2 (ЛП)"
Автор книги: Дана Джей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
ГЛАВА 9
Вэйл
Воспоминания
Не знаю, что именно потянуло меня к этому шкафу. Возможно, запах старой бумаги. Может, тот единственный хаотичный уголок в ее маленьком мире, который так и не удалось привести в идеальный порядок. А может, какая-то часть меня просто знала, что там меня ждет нечто важное. Нечто, что наконец покажет, насколько глубоки ее раны.
Ведь порой вещи кричат, даже не издавая ни звука. И ее дневник вопил моим именем. Он лежал под стопкой старых книг, черный, из кожзаменителя, с чуть потрепанным краем. Почти незаметный, если не обращать внимания на мельчайшие детали. Ни замка, ни защиты. Созданный будто специально для того, чтобы я его нашел.
Конечно же, я забрал его, чтобы узнать все о своей королеве. Сейчас я сижу на полу в гостиной, прямо у полки, заполненной ее книгами. Открываю дневник. Ее почерк бросается в глаза. Это не почерк писательницы, а почерк ребенка.
То неровный, то украшенный цветочком или другим рисунком. Такой рассеянный и игривый, каким бывает только у детей. Я читаю всего несколько строк, и этого хватает, чтобы задержать дыхание.
Его пальцы на ее руке…
Его голос в темноте, когда она лежит в постели…
Угрозы…
Слезы…
Чувство вины…
Сегодня я сказала ему, что у меня болит живот.
Но он все равно пришел.
Он велел мне быть послушной.
Сказал, если я буду хорошей, то не будет больно.
От него пахнет леденцами.
Этими зелеными. Которые я никогда не любила.
МАМА👎
Он сказал, что я красивее мамы.
И что он любит меня больше всех остальных.
Кажется, я что-то сделала не так.
Но я не знаю, что именно.
Сегодня было уже в третий раз.
Потом мне чуть не стало плохо.
Но я сдержалась.
Он сказал, что нельзя оставлять следы.
Я снова молилась.
Чтобы завтра он не проснулся.
Я НЕНАВИЖУ
ТЕБЯ!
* * *
Сегодня я снова не смогла уснуть.
Потому что знала – он придет.
Он всегда приходит по ночам.
Когда бабушка спит, а настенные часы в прихожей громко тикают.
И вот он уже стоит в моей комнате.
От него пахнет потом.
Он говорит, что я должна молчать и быть послушной.
Но я ведь всегда послушная. Всегда.
Сегодня я впервые подумала,
что лучше бы мне больше не просыпаться.
Может, тогда бабушка это заметит.
Может, тогда она наконец обратит внимание.
Однажды я притворилась, что сплю,
но он все равно это сделал.
А потом сказал, что я не должна никому рассказывать.
Что иначе все разрушится.
Я не хочу, чтобы все разрушилось.
Перед глазами – красное, а все остальное погружается в черноту. Я не могу определить, сколько сейчас времени. Где-то тикают часы, но их звука не слышно, только собственное дыхание. Я застыл в темноте; лишь экран и маленькая лампа рядом источают свет. Но ярче всего сияют ее слова.
Сегодня я снова не смогла уснуть.
Потому что знала – он придет.
Я читаю это снова и снова.
Что-то внутри меня кричит, но крик не вырывается наружу. Ей было девять. Девять гребаных лет. Ребенок. Моя маленькая Розмари. Такая маленькая и такая чудовищно одинокая. Никто ее не услышал. Что он ей сказал? Чтобы была послушной? Я вырежу «послушная» у него на глотке.
Я захлопываю дневник и отталкиваю его прочь. Не в силах смотреть на него, поскольку перед глазами возникает ее лицо. Так ясно, так близко. Ребенок в своей постели, неподвижный и безмолвный, ждущий помощи, которой так и не будет. Вместо протянутой руки спасения – угрозы, леденящий холод и гнетущее молчание. Никто не прижал ее к себе. Никто. Но теперь ее обнимут, каждая напряженная от ярости мышца. В воздухе беззвучно застывает клятва: отыскать его и сломить.
Я перестаю слышать что-либо, лишь слово пылает перед внутренним взором: «Дедушка».
Я пробегаю глазами по абзацам, погружаясь в обрывочные фразы и детскую безысходность. В то, как она писала не литературным языком, а чистой паникой. Она спрятала это, заперла. Это не предназначалось для меня, и все же теперь принадлежит мне.
Мои руки дрожат от гнева.
Мне хочется закричать, но голос пропадает. Остается лишь жгучее желание что-то разрушить. Кого-то, кого я еще не знаю, но уже отчетливо вижу перед собой. Старого, морщинистого, отвратительно жадного. А рядом с ним – Розмари, такая крохотная и перепуганная этим монстром.
– Как ты мог с ней так поступить?
Я медленно поднимаюсь. Ноги будто налиты свинцом. В голове – буря, но все же я нахожу путь к компьютеру.
– Ну что ж, посмотрим, старик, – беззвучно шепчу я.
Это не займет много времени, так как я не новичок. В открытых базах данных его нет, но я нахожу следы. Все начинается с имени, которое Розмари однажды упомянула в дневнике. Оно всплывает в старом PDF-файле пенсионного фонда, запрятанное за тремя слоями устаревших систем защиты.
Отсюда нить тянется дальше: поставщик электроэнергии, реестр недвижимости, даже пожертвование католической общине. Я усмехаюсь, видя, как беспечно люди обращаются с данными, считая себя незначительными. Но никто не бывает незначителен, если хранит темную тайну.
В конце концов я нахожу и его адрес. Дом в Богом забытом захолустье в двести душ, из которых сотня наверняка уже мертва или в маразме. Место, где никому нет дела до других, потому что все заняты лишь тем, что кивают друг другу при встрече.
Я резко втягиваю воздух, увидев спутниковый снимок. Крохотный участок, заросший сад, почтовый ящик. Дорога едва заасфальтирована, почти не освещена и едва ли охраняется. Идеально. Но я не мчусь туда сразу. Хочу быть готовым. Хочу не просто найти его, а наблюдать. Хочу знать, как он живет. Когда дышит. Когда он один, а когда нет.
Через два дня мой автомобиль с тонированными стеклами стоит неподалеку от автобусной остановки, ведущей в деревню.
Ждать.
Наблюдать.
Стать невидимым в потоке остальных.
Сначала появляется его жена. Седоволосая, сгорбленная, несет сетку с яблоками. Выглядит добродушно, словно ни о чем не подозревает. Настолько невинная, что от этого почти больно.
Затем – он. Голос. Тот самый проклятый голос, что шептал по ночам, когда ей было всего девять. Слегка сгорбленная спина, неторопливая походка, но глаза… настороженные. Полные угрозы.
День за днем я наблюдаю за его обыденной жизнью. Они никогда не покидают дом вдвоем, он неизменно держится позади, всегда в одиночестве. Привычки отчетливо вырисовываются: момент, когда раздвигаются шторы, когда окно приоткрывается лишь на узкую щель, когда он усаживается на кухне с газетой. Лица, жесты, распорядок дня – все тщательно фиксируется, все продумывается. И постепенно становится очевидно, что он даже не подозревает, что грядущее уже невозможно остановить.
– Ты разрушил ее, – звучит мой голос, хриплый и шершавый от ярости. – И я уничтожу тебя.
Потому что любовь – это не всегда свет. Порой это проклятие, которое носят с улыбкой.
ГЛАВА 10
Вэйл
Воспоминания
Каждый четверг утром его жена покидает дом всегда в одно и то же время. Может, идет на кладбище, чтобы положить цветы на могилу сестры. А может, занимается какими-то пустяковыми делами в общинной управе. Это неважно. Главное, что она уходит, а он остается. Один.
Сегодня четверг. Какое везение.
Мой автомобиль припаркован в трех кварталах отсюда, остаток пути я прохожу пешком. Семь минут до его дома, где не лает собака и не загораживает дорогу забор. Ни единого признака того, что он осознает, насколько уязвимым становишься, когда веришь, будто прошлое не имеет памяти.
Я не звоню в дверь, а стучу в нее кулаком в перчатке.
Разумеется, он открывает, даже не спросив, кто за дверью. Пожилые мужчины, которым никогда не приходилось опасаться последствий, распахивают дверь без тени сомнения, не догадываясь, что порой за ней стоит сама судьба.
– Да, что вы хотели?
Вот он, этот мерзкий ублюдок. Голос хриплый, но твердый. Глаза слезятся, но достаточно ясные, чтобы разглядеть меня.
– Могу я вам помочь?
Я изображаю улыбку.
– Прошу прощения за беспокойство. Я из службы газового надзора. Мой коллега на прошлой неделе разговаривал с вашей женой, речь шла о вашей газовой магистрали. Всего лишь короткая проверка безопасности.
Он хмурится, тень недоверия ложится на его лицо. На мгновение он колеблется, и в эту секунду я опускаю взгляд, делая себя меньше. Старый трюк, который всегда срабатывает с такими мужчинами.
– Если вам неудобно, я могу назначить другой день. Но, честно говоря, у меня сегодня три дома, и я был бы рад закрыть этот пункт уже сейчас.
Он ворчливо отступает на шаг в сторону.
– Ладно, заходите. Только побыстрее, у меня не весь день свободен.
Какие у тебя могут быть дела, старый кусок дерьма?
Я переступаю порог, и дверь за мной захлопывается. Прихожая узкая, пропитанная запахом мастики и отсыревшей бумаги. Его жена, видимо, наводила здесь порядок, возможно, в отчаянной попытке вытравить грязь из стен. Но для этого давно уже слишком поздно.
– На кухню или в подвал? – спрашивает он.
– Кухня вполне подойдет. Мне нужно лишь ненадолго подключиться к основной магистрали.
Я следую за ним, разглядывая его спину, медленные шаги, слегка сгорбленные плечи. Мои руки спокойны и неподвижны, как гладь воды, хотя сердце бешено колотится о ребра. Больше всего мне хочется вырвать ему глаза. Медленно, невероятно медленно, пока не протянется длинная, влажная нить из нервных волокон, и тогда я оберну ее вокруг его шеи и придушу. С анатомической точки зрения это невозможно. Но мечтать пока еще никто не запрещал.
На кухне он останавливается и поворачивается ко мне.
– Итак? Что вам нужно?
Мой взгляд не колеблется под его взором, молчание между нами сгущается. Всего секунда, но этого достаточно, чтобы он почувствовал: что-то не так. Достаточно, чтобы в нем зародился вопрос: а не выходит ли этот визит за рамки безобидного визита инспектора?
– Вы все еще вспоминаете ее?
Он моргает, в его глазах мелькает растерянность. Затем в них прокрадывается подозрение.
– О чем вы говорите?
Я делаю шаг вперед, медленно, словно хищник.
– Вы не помните маленькие дрожащие ручки? Девочку, которая молчала, потому что вы пригрозили разрушить ее жизнь, если она кому-нибудь расскажет?
Его глаза сужаются.
– Кто вы, черт возьми?
– Я – тот, кто помнит.
Следующее предложение я держу на языке, как яд, который выпускают лишь в нужный момент.
– Я – тот, кто знает, что от вас пахло дымом. Что вы сначала сняли рубашку, а потом сказали ей быть послушной. Я – тот, кто знает, что она слышала, как вы очень тихо опускали ручку двери, чтобы никто не проснулся.
О, как прекрасно видеть, как краска сходит с его лица, когда я произношу эти слова. Он бледнеет. Я вижу, как слегка подкашиваются его колени. Подхожу ближе, так, чтобы он ощутил мое дыхание.
– Вы внушили ей, что это ее вина. Что она вас соблазнила. В девять лет. С плюшевой игрушкой в руках.
Он поднимает руки. Защита, страх… наконец-то.
– Это бред, я не знаю, кто вам наплел эту чушь, я…
Я тут же обрываю его:
– Она писала, что вы говорили ей, будто она особенная. Что она красивее своей матери. И что никто никогда не полюбит ее так, как вы. Узнаете эти слова? Нет? А я – да. Я перечитал их восемь раз. Восемь.
– Прекратите… – выдавливает он.
– Почему? Тяжело дышать, когда кто-то напоминает вам о вашей собственной мерзости? – шиплю я, тесня его к стене. – Она писала, что после третьего раза ее вырвало, а вы заставили ее убрать это, прежде чем кто-нибудь войдет в комнату.
Он пытается отступить и спотыкается о стул.
– Я ничего не делал, это все ложь…
– Она молилась каждую ночь, чтобы вы умерли. В девять лет. Кто молится в девять лет о смерти своего деда? – Я сухо смеюсь. – И знаете, что самое поразительное? Она никому ничего не сказала. Ни сестре. Ни матери. Вы украли у нее слова, пока у нее не осталось ни единого. И вы думали, что вам это сойдет с рук?
– Пожалуйста… я не понимаю, чего вы от меня хотите.
– Я хочу, чтобы вы наконец узнали, что такое страх, – говорю я, и тут же следует удар. Без колебаний, без паузы.
Кулак врезается в боковую часть его головы, и он валится на пол, как мешок из плоти, вины и запоздалой расплаты. Никакого крика. Лишь глухой стук прошлого о каменный пол. Удар еще пульсирует в моей руке.
Он медленно заваливается на бок прямо передо мной, издавая хриплое, свистящее дыхание. Глаза полуоткрыты, застыв в узкой щели между сознанием и беспамятством. Именно там, где я и хотел его видеть.
Я медленно наклоняюсь, проверяя пульс. Слабый, но есть. Хорошо. Я не тороплюсь. Тишина растекается по кухне, как дым; слышно лишь тихое постукивание крана в раковине и его дыхание – поверхностное и дрожащее.
Я связываю его руки кабельными стяжками, затем набрасываю на голову одеяло. Теперь он просто объект. Тело. Ничтожная куча мерзости.
Я выношу его через заднюю дверь. Улица пуста. Да, сегодня удача действительно на моей стороне.
Я укладываю его в багажник, словно забытый багаж, который никто не станет искать.
Крышка захлопывается, и из темноты доносится звук. Сначала скулеж, потом хриплое клокотание. Я стучу по металлу:
– Тихо. Береги силы. Настоящий кошмар еще только начинается.
Последний взгляд, и вновь тишина. Путы сжимают его так крепко, что даже смерть не смогла бы подкрасться бесшумно. Надвинув капюшон на лицо, я занимаю место за рулем. Двигатель оживает.
Начинает накрапывать дождь, легкая морось оседает на лобовом стекле, превращая его в мутную пластину. Как будто мир раскинулся по ту сторону старого, заброшенного окна. Поездка протекает спокойно, обманчиво буднично, словно я направляюсь за покупками. Но внутри меня – абсолютная ясность и непоколебимая решимость. Ни тени сомнения, ни малейшего колебания. В голове крутится мысль, которая с каждым километром становится острее, как лезвие: хижина Розмари. Ее убежище. То место, где она находила дыхание, когда воздух вокруг становился невыносимо тяжелым.
Скоро ее страдания закончатся, и ее месть совершиться.
Я разблокирую телефон нажатием пальца и набираю на экране:
Детка, поторопись, у меня для тебя кое-что есть.
Затем нажимаю «Отправить» и улыбаюсь. Не как мужчина, который любит. А как тот, кто знает, что он только что сдвинул для нее целую вселенную.
Понимает ли она это? Возможно, нет. Пока нет. Но она почувствует.
Каждое гребаное решение.
ГЛАВА 11
Вэйл
Воспоминания
Трава у дерева примята, но не так, чтобы бросилось в глаза, а как от случайного прохожего. Я показал Розмари, что сделали мои руки. Ее лицо застыло маской, но взгляд впивался в меня, как раскаленное железо. Взгляд, который стоило бы заключить в раму, чтобы сохранить навеки.
Не разобрать, отмечен ли он страхом или свободой.
А может, и тем, и другим.
Дед мертв. Наконец-то. Но это еще не конец. Никто не должен спрашивать, где он, никто не должен его искать. Поэтому я возвращаюсь на старую фабрику.
Туда, где все началось, и где все закончится.
Тело больше не висит на дереве. Я снял его, поскольку не хочу, чтобы она видела его снова. Уж точно не в таком состоянии.
Добравшись до фабрики, я открываю багажник. В лицо ударяет тягучий сладковатый запах, но я не позволяю ему отвлечь меня. Я хватаю его, выволакиваю наружу, ощущая безжизненную тяжесть, и слышу глухой удар о землю. Если при этом ломаются кости – мне безразлично.
По частям затаскиваю его внутрь, сквозь гулкую пустоту здания, к лестнице, уходящей в подвал. Каждый шаг отзывается эхом. Там, внизу, в промозглом сыром полумраке, он и обретет свой последний приют.
Аннабель по-прежнему лежит там, неподвижная, ее тело уже тронуто тлением. Она не издает ни звука. Она не кричала, как остальные. Да и не могла, в конце концов.
Я «украсил» ее. На ее теле все еще болтаются ароматизаторы. Гротескная попытка преобразить смрад смерти в некое подобие торжественности.
Яблоко с корицей.
Сосна.
Ваниль.
И один зеленый, который я оставил из-за названия: «Frozen Breeze».
Впрочем, здесь скорее пахнет морозным разложением. На мгновение мелькает мысль: не добавить ли мишуру? Но даже у меня есть границы.
Скрестив руки на груди, я делаю шаг вперед.
– Еще не декабрь, а рождественские украшения и так чересчур переоценены, – бормочу я, в последний раз оглядывая ее.
Она стала мягкой, и в некоторых местах уже вскрылась. Кожа в отдельных участках отслаивается, плоть проминается при надавливании. Личинки распространились повсюду – крупные, жирные, белые твари, что извиваются между ее ребер и щек. Мгновнние меня подташнивает. Не из-за нее и не из-за того, что я делаю. А потому, что теперь мне еще придется заняться уборкой.
– Черт.
В этом-то и заключается подвох, когда занимаешься чем-то незаконным. Нельзя просто позвонить кому-нибудь или нанять клининговую компанию, чтобы они приехали и навели порядок. Нет… вся эта дрянь остается на тебе.
Я натягиваю перчатки, латекс плотно облегает пальцы.
Но, разумеется, нельзя обойтись без музыки. Тишина обернулась бы пустой тратой: она бы не возвысила грядущее, а лишь подавила. Поэтому я подхожу к радио и медленно поворачиваю регулятор, пока из динамиков не вырывается скрежет.
gloomy sunday – billie holiday
Я не отвожу от нее взгляда, пока музыка наполняет пространство.
– Узнаешь? – спрашиваю я, медленно обходя ее кругом.
Я прекрасно понимаю, что она не слышит меня и не может ответить. Но это неважно. Немного истории никому не повредит, даже мертвым.
– Автор этой мелодии – венгр Реже Шереш. Написал ее в тридцатых годах, в эпоху сплошного мрака. Говорят, эта песня толкала людей на самоубийство, настолько часто, что ее запретили. Газеты писали о трупах, рядом с которыми находили текст. Может быть, это просто легенда. А может, и нет. Но сама история доказывает, что в этой музыке скрыта сила.
Я приближаюсь, понижая голос:
– А потом пришла Билли Холидей. В сороковых. Ее голос сделал песню бессмертной. Она превратила песнь отчаяния в наследие, которое и по сей день, подобно яду, струится по венам.
Музыка окутывает нас, как вуаль. Я склоняюсь к ней.
– Эта песня уже многих увлекла в пропасть.
Инструменты готовы: клещи, болторез, топор. Я начинаю с нее. С Аннабель. Она лежит здесь уже слишком долго, наполовину укрытая пеленой тлена и насекомых. Ее рот лишь частично зашит, нити ослабли и разъедены разложением. Губы потрескались, потемнели и слегка приоткрылись. Ровно настолько, чтобы разглядеть пустоту, там, где исчез скорпион. Запах, вырывающийся из этой щели, впивается в дыхательные пути.
Мои пальцы вдавливаются в кожу ее руки. Та мгновенно поддается – липкая, влажная. Верхний слой отходит, словно тонкая перчатка; под ним обнажается разложившаяся ткань. Мне даже не требуется нож, поскольку плоть сама соскальзывает с костей, будто все сухожилия капитулировали. Суставы не хрустят, отделяясь с влажным рывком.
Я прикладываю топор к ее плечу. Удар проникает вглубь, но сопротивления почти нет. Слышится лишь глухое хлюпанье. Из раны сочится черная и густая жидкость, напоминающая перегоревшее масло; она тянется тягучими нитями между осколками костей и лезвием.
Когда я поворачиваю ее голову, полузашитый рот гротескно распахивается. Струя разжиженной мозговой массы вырывается из зияющей раны на виске, стекает по моей перчатке и капает на пол. Серая масса блестит – слизистая, пронизанная темными прожилками, а смрад поднимается горячим облаком.
Я просовываю руку под реберную дугу, тяну и проворачиваю. Органы превратились в рыхлые мешки. Местами они разорванны, их содержимое пачкает мои перчатки.
Один за другим я отделяю конечности. Кости негромко клацают, когда с них сползает плоть, и падают в вязкую смесь крови, гноя и трупного сока. Каждую отрезанную часть тела я укладываю в заранее приготовленные ящики. Пол под ногами уже скользкий, а останки прилипают к ботинкам, размазываясь при каждом шаге.
– Что, блядь, за мерзость! – срываюсь я, теряя терпение.
Некоторые останки прилипли к столу, другие застряли в волосах. Приходится рывком вырывать пряди. Они с треском отделяются от кожи головы, мокрые клочья волос с кусочками ткани остаются на моих перчатках. Под ними – еще больше этой массы: теплой, зловонной. Я сгребаю ее лопатой в ведро.
Закончив с ней, оборачиваюсь к нему.
Старый ублюдок лежит на спине посреди бетонного пола. Кожа все еще натянута, молочно-мутные глаза полуоткрыты. Я хватаю его под мышки, тяжесть неподатливая и вязкая. Когда поднимаю, из его горла вырывается влажный хрип. Похоже, воздух выдавливается из легких.
– Стоило бы затолкать ему в глотку мятную конфету. От него так мерзко воняет.
Я швыряю его на грязный стол. Удар заставляет металлические прутья дрожать, глухой стук разносится по помещению. Кровь, скопившаяся в нижних частях тела, проступает сквозь швы кожи и тонкими струйками растекается по поверхности.
Нож идет не так легко, как с Аннабель. Кожа сопротивляется, так как плоть плотнее и эластичнее. Каждый разрез приходится делать глубже.
Я продолжаю резать, и кровь течет без конца. Вес конечностей тянет вниз, пока я отделяю их от туловища. Кости трескаются, хрящи громко хрустят.
Я беру руку, шутливо машу ею – будто приветствую самого себя – и укладываю в черный мусорный мешок. Следом отправляются ноги, они тяжелее и сильнее сопротивляются. Чтобы отделить голову, приходится нанести три мощных удара топором, пока позвонки не сломаются. Разрез получился аккуратным, но из шеи по-прежнему сочится кровь.
– Блядь, – выдыхаю я, измученный и раздраженный всей этой дрянью. Но нужно продолжать.
Органы извлекаю по одному, в отличие от Аннабель, они тяжелые и склизкие. Каждое движение в мешке заставляет пластик хрустеть. Конечности, торс, голова – все отправляется в ящики, застеленные двойной пленкой, чтобы ничего не просочилось наружу.
Все, что осталось на столе, сгребаю лопатой в последний мешок. Волокна мяса, лоскуты кожи, останки. Крепко завязываю узел и ставлю мешок к остальным. Черные мешки и запечатанные ящики выстраиваются у стены. Пол влажный, отливает темным блеском.
Я наклоняю голову, тяжело дыша. Перчатки пропитались влагой от работы. Из ящиков и мешков все еще просачивается трупная жидкость. Она стекает мутными ручейками по бетону, собираясь в темные лужицы.
Пиздец! Я думал, двойная пленка послужит надежной защитой. Едкий, сладковато-гнилостный запах разъедает дыхательные пути. Отвратительно. Все нужно немедленно погрузить в машину. Я резко выдыхаю и поднимаю первый мешок. Тяжесть тянет руки, масса внутри колышется и глухо булькает. Я тащу груз наружу, а затем загружаю в багажник.
Обратно в подвал. Снова хватать, снова тащить. Ящики, мешки, каждый набит мясом, костями и тем, что осталось.
Постепенно все уложено. Машина заполнена до краев.
Я возвращаюсь в подвал. Запах въелся намертво. Кровавые следы тянутся по полу, словно тонкие линии; лоскуты кожи прилипли к металлическим прутьям стола, в щелях застыла темная, засохшая слизь. Эту мерзость нужно убрать.
Из смежного помещения достаю ведро, наполняю водой и добавляю отбеливатель. Резкий запах тут же пробивается сквозь смрад разложения.
Я скребу пол, вдавливая щетку в каждую щель. Красные разводы стекают в серую, грязную жижу. Снова и снова выжимаю тряпку, приношу свежую воду и продолжаю. Это утомительно, но скоро все будет готово.
Я тщательно протираю стол, лезвием удаляю последние следы, пока не обнажается чистый металл. После этого перехожу к следующему этапу: обрабатываю стены, пол, сток – пока не исчезает даже малейшая капля. Работа кажется бесконечной. Каждый квадратный сантиметр обязан быть безупречно чистым, а каждая улика полностью уничтоженной.
Когда я выключаю свет в подвале, ночь уже плотным, тяжелым покрывалом окутывает все вокруг. Запах отбеливателя въелся в одежду и настойчиво бьет в ноздри, пока я поднимаюсь по ступеням. Белые, неутомимые личинки по-прежнему струятся тонкими ручейками. Что-то ползет по запястью. Я сжимаю пальцы, ощущаю хруст под ногтями и небрежно стряхиваю остатки на штанину.
Багажник ждет – распахнутый, до краев набитый черными мешками и ящиками, неподвижными и безмолвными. Я захлопываю крышку; глухой удар разносится эхом. Обхожу машину, открываю дверь водителя и опускаюсь на сиденье. Короткий поворот – двигатель оживает, а вместе с ним включается и радио.
И тут появляется она. Песня, которая, словно незваный гость, втискивается между сиденьями:
can't help falling in love – elvis presley
Мелодия льется мягко, почти невесомо, неся в себе чистоту, которая резко контрастирует с тем, что покоится в грузовом отсеке. Она пронизывает салон и ложится на каждую вибрацию воздуха, сливаясь с металлическим запахом и сладковато-гнилостным послевкусием трупной жидкости, все еще прожигающим мои ноздри.
Я усмехаюсь.
– Какая дрянь, – бормочу я, но песню не выключаю. В каком-то смысле она подходит.
Улицы пусты. Фонари проплывают мимо с ровной периодичностью. Каждый световой круг на мгновение приоткрывает вид в грузовой отсек, туда, куда никому не следует заглядывать. Я покидаю город, направляясь в темноту, на север, где асфальт постепенно становится все более неровным. Там меня ждет свалка металлолома.
Она укрыта между ржавыми железнодорожными путями и заброшенными складскими ангарами. Официально она закрыта, но неофициально доступна для людей вроде меня. Однажды я помог ее владельцу выбраться из цифровой западни.
Его дочь стала жертвой взлома телефона. В скрытой папке обнаружились видео и фото, которым лучше было никогда не видеть дневного света. С тех пор он знает, что он мне обязан. И знает, что я никогда ничего не забываю.
Я медленно въезжаю через скрипучие ворота, мимо гор искореженных кузовов и замасленных блоков двигателей.
Нахожу место у поваленной стенки контейнера, паркуюсь, открываю водительскую дверь и выхожу. Прохладный утренний воздух бьет в лицо. Щебень тихо хрустит под ботинками, пока я иду к эстакаде. Я прислоняюсь к ржавому металлическому краю, руки глубоко в карманах, и окидываю взглядом хаос из разбитых авто и покореженного металла. На горизонте небо неспешно, умиротворенно переливается новыми оттенками. Солнце пробуждается, но до моего сна еще далеко.
В багажнике покоятся оба тела. К чему их упаковывать? К чему рисковать, разбрасывая кровавые следы, если можно заставить все исчезнуть разом? Полностью. В одной машине. В едином проклятом комке.
В последний раз сажусь в машину, закрываю дверцу и оставляю двигатель работающим. В зеркале заднего вида вижу свое лицо. Ни гордости, ни облегчения. Лишь спокойствие и следы бессонной ночи.
Автомобиль медленно, буквально сантиметр за сантиметром, въезжает на платформу. Когда он окончательно замирает, я вынимаю ключ и выхожу. Какой смысл запирать, если это финал? Палец на мгновение зависает над кнопкой на панели управления. Не из-за сомнений, а скорее по устоявшейся привычке. Затем я все же нажимаю на кнопку.
Машина оживает с глухим рокотом, от которого дрожит бетон под ногами. Грохот усиливается, как только пресс приходит в движение.
Автомобиль стонет, поддается, изгибается и ломается. Из багажника вырывается глухой хлопок. Был ли это звук ломающегося черепа или просто лопнувшего заднего фонаря – значения уже не имеет. Последний звук – протяжный, вязкий треск – чересчур густой, чтобы выглядеть безобидным. А затем все погружается в тишину.
То, что еще недавно было машиной, теперь лишь искореженный блок из стали. Безжизненный, бессмысленный, без единой зацепки. Я слегка наклоняюсь вперед, разглядывая результат. Как легко можно обойти систему и заставить людей исчезнуть.
– Сровнять с землей, – вырывается шепот.
