Текст книги "У стен Малапаги"

Автор книги: Борис Рохлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Наедине с собой
(Записки сумасшедшего Гоши)

На свете уже случилось множество подобных примеров. Я читал тоже в газетах о двух коровах, которые пришли в лавку и спросили себе фунт чаю.

Н. В. Гоголь «Записки сумасшедшего»

Проблемы Гортензии больше не существует. Осенило. Гортензия не ковёр, не цветок, не женщина, не Она. Это – вышивка. Счастлив.

Борис Рохлин «Гортензия»

Чжэн Мо, переодетый всадником, выходит, сопровождаемый слугой, и начинает говорить:

– Я – Чжан, по фамилии…

Проснулся в слезах. Вспомнил покойного отца. Был министром церемоний, но умер в пятьдесят, не достигнув. От неизвестной болезни. Ходили слухи, яд или что-то в этом. Через год умерла мать. И я брожу с книгой и мечом и не достиг ещё завершённости. Блуждаю по четырём сторонам.

Плакать перестал. Слёзы высохли. Одна повисла на реснице. Смахнул.

Теперь вот семнадцатый год, вторая луна, первая декада. Чего? Танский император Дэ-цзун только что вступил на престол. Хочу отправиться ко двору, чтобы сдать экзамен. Если сдам, получу военный чин.

Дорога проходит через Хэчжунфу, я прохожу заставу. Один человек – зовут Ду – живёт здесь. Я с ним из одного округа. Вместе учились в начальной словесности. Потом он бросил литературу и взялся за военное дело. Получил титул Великого Генерала, покорившего Запад. Под его командованием находилась армия в сто тысяч человек. И должен был охранять. Я надеюсь с ним встретиться. А тогда я отправлюсь в столицу искать повышения и преуспеяния.

Выпил чаю и опять заплакал. Полил Голубой цветок. Успокаивает.

Вот, пришло. Забыл. Сейчас вспомню. Голубой Цветок признал меня.

Ходил сквозь стены. Наблюдал. Огорчён. И эти образины – образ Б. …? Не верю. Произошла ошибка, путаница. Зачем, зачем оторвался от солнца этот проклятый лоскут материи? Зачем он стал свёртываться, принимать форму, а не рассеялся в приятной, тихой пустоте?

Был в психиатрической. Просил взять. Не могу жить в бедламе мира. Отказали.

– Вы – чувствительный. Таких не берём. И отделения нет.

А тут Он призвал меня. Не удивился. Взошёл на вершину. Не называю. Не педант. Известка из учебных пособий. Увидел Святого или Блаженного. Сидит в позе писца и комментирует буквы.

Спрашиваю Его:

– Чем тебя не устраивают буквы, как они есть? Почему ты добавляешь к ним ещё и ещё?

– Что я? Есть один человек, который, как явится, такое накрутит!

– Зачем же Ты выбрал посредником меня?

– Молчи, у меня такой план.

– А его награда?

– Обернись.

Я обернулся и увидел, как на столе мясника нечто разрубают на небольшие аккуратные куски.

– Ну и награда.

– А это тоже входит в мой план.

Нет, это был не Он. Долго плакал. Всё в перевёрнутом виде, всё вверх ногами.

Мочащийся пролетарий, и душу на блюде несёт к обеду идущих лет. И тихим целующим шпал колени обнимет мне шею колесо паровоза.

Надо торопиться.

Шарф – 2 штуки, шапка – 1, трусы – 3 пары, лифчиков – 2, а ещё придёт дьятченко-сороковников с кальсонами – 5 штук и письмом от Феодора Мопсуэстийского.

Сгоревший дом продолжает тлеть. Ветра нет. Дым поднимается по прямой, вертикально. Мерцают Большая Медведица с Малой. Подмигивают. Смотрю и грустно. Умиление и заплакал.

Верочка, не увидимся мы с тобой, но… В Средние века торговые пути вели из стран Востока в Лондон через Брюгге. А лелис – ночная птица, любит сосны и вырубки. По ночам сидит на дорогах. Смотрит на луну. Красиво.

Ходил сквозь стены. Познакомился с Пантыкиным из Верхней Бушмы. Обрадовался страшно. Одинокий и поговорить не с кем. Спасается в нише для жизни. Персонально нашёл. Называется У-шу. Теория и практика. Тридцать шесть упражнений согласно уставу. Наносишь удар – получаешь в ответ. За всё воздаяние, – объясняет. Получил и пребываешь в созерцании. Живое убивать запрещается.

Вернулся к себе. Чуть не застрял в стене. Но прошёл. Долго думал. Живое убивать запрещается. Но убивают. Тьма кромешная, один фонарь, и тот погас. Плакал и горько вздыхал.

Вспомнил немцев. Шлегели, Шамиссо, Шторм, Штифтер. Все на «ша». У немцев всегда так. Не на «ша» только Манны и Гёте с Гофманом.

Слушать крик петухов, лай собак и не посещать никого до старости и смерти. Летние заметки из зимнего подполья, врата восприятия в шутовском хороводе и марек хласко с красивыми двадцатилетними.

Я – неверный, вспыльчивый, одержимый клоакой. Пространство сузилось, стало оседать небо. Ветер сгребал и разбрасывал жёлтое и красное. Они лежали на панели…

Давно не ходил сквозь стены. Плакал редко. Читал. Выписал для памяти:

Записки сумасшедшего.

Исходящая № 37. Дневник заведующего канцелярией.

Записки психопата.

Шина. Сумасшедшие записки о деяниях Божиих, совершённых литературным жителем по имени Ю. Вэ.

Сравнивал и анализировал. Состояния, реакции и поступки. Пришёл к выводу: у меня другое и не имеет отношения.

Перевернул страницу и вспомнил: море, море, море. Так кричали когда-то у… сержанты и рядовые. Нанялись для битвы и возвести на трон. Не вышло. Пришлось заняться восхождением. Взошли не все. Кому повезло, увидели море. Отсюда и крик. Вошёл в историю и стал знаменит. Часто повторяется. Я тоже часто.

А в Афинах случилась чума. И многие перемёрли. К тому же во время войны. Особенно трудно противостоять. Вели бои за место на берегу. Чтоб сжечь близкого и родного. Было не до пелопонесской. И птицы покинули город. А я остался.

Неожиданно пришла мысль. Рассказать о некоторых беседах на разные темы. Главное – соблюдать очерёдность. Эти беседы мы вели с Верочкой совсем недавно.

Вначале природа, мораль, язык, стиль, басня. Потом академики, алхимики, догматики. Далее, галантность и мизантропия. Продолжение: богословы и должностные лица, вознаграждения и наказания. Дополнительно: загробная жизнь, её регламент. В качестве приложения: инстинкт единорогов и состояние мира. В заключение: проблемы питания, пищеварения, размножения и сна ангелов.

Тут пришла Пасечник Жанна Ивановна – медсестра. С уколом. Не сопротивляюсь, бесполезно. Хотят сделать меня, как они. Не получится.

Знаю, завтрашнего дня не будет. Но кладбищ не выношу. Разве что выпить. Как вижу, сразу у меня стакан в правой. И до краёв. Желание жить наказуемо. Но море, море, море…

Плывут корабли финикийцев, а рабби Вениамин из Туделы, что в королевстве Наварра и Арагон, путешествует по Передней Азии и Северной Африке.

А я, Верочка, без тебя. И живу в Скотопригоньевске вместе с Манон Дверюгами, Эдмонами Простата, Олесями Незалежными, Пфердами Насхорниевнами, Аркадьями Фекальевичами (Фектистовичами, Феликиссимовичами), Мунями Априори и пр. Да, приятно верить, но не дай бог дожить.

Оказывается, я замёрз под Петрозаводском, недалеко от Пудожи. Снилась белая ночь, июнь, середина, Верочка, родинка на реке, поцелуи, слёзы, счастье. Ушёл на тот безмятежным и неомрачённым.

Рельсы вызмеили трамы уже при социализме. Где же он? Приснился? Сняли с репертуара? Или пьеса закончилась и пошла другая?

Режиссёр мне говорит, – я тогда был актёром, Верочка, ты помнишь, – вы должны дать почувствовать зрителю, как идёт клёцка по вашему пищеводу. Не вы едите. Ест зритель. Эта клёцка попадает в его желудок. Попадёт ли она в ваш, неважно. Вы понимаете, клёцка идёт. Зритель сопереживает радость поглощения. Он должен почувствовать себя сытым, как после плотного обеда. Театр – это всё вместе: баня, спальня, столовая, рай и пожизненное заключение для невиновных.

О, кем я только не был! Актёром, учителем чистописания, квакером, центурионом, архивариусом, теологом. Под именем Ацидофилуса Пробайотека я издал «Трактат о молитве». В нём я писал, что не буду молиться богу, пока я беден, и не буду писать его с большой буквы. Кто он такой и почему я должен это делать? Молиться, когда я нищий, чистейший подлог.

И «Книгу голубя» написал я, и «Опровержение всех опровержений», и «Езду во остров любви», и «Декады», и «Анатомию ипохондрии», и «Мост поздней улицы», и «Рассуждение о методе», и «Водоплавающего Юристина», и «Книгу тростника, колеблемого ветром», и «Царство мёртвых в стиле ампир» с подробным описанием флоры, фауны, ландшафта, образа жизни и системы управления. Сейчас я пишу книгу «О физиологии ангелов».

Пришла Пасечник Жанна Ивановна. С уколом.

Потом долго плакал. Не дают сосредоточиться, теряю связность целого. Клочки текста, запятые, точки, пустые страницы. Всё бесформенно и хаотично.

Ходил сквозь стены. Оказался в комнате, прохладной, пустой, светлой. Долго там был. Сидел на полу, не плакал, думал о разном. Верочке письмо написал. Я часто пишу ей или разговариваю, как если б она была здесь, рядом. Я знаю, что она далеко, но не всегда. Иногда совсем рядом. Стоит только протянуть руку. Протягиваю. Никого. А была. Я знаю.

День за днём дождит. Я весь во власти давящего, у меня уже нет сил. Я измучен. А-а-а!

На днях присутствовал на обеде, – был приглашён, – у архиепископа Великой Армении. Познакомился, Верочка, с интересным человеком. Зовут его Картафил. Впрочем, у него много имен, – шепнул мне сидевший рядом со мной господин, – Агасфер, Бутадеус, Исаак Лакэдэм. Сколько об этом человеке было сказано нелепостей. Не перечесть. Говорили, что он был сапожником, слугой претории, доверенным лицом Пилата, погонщиком мулов, легионером, отличившимся в печальной для римлян битве в Тевтобургском лесу, и много чего ещё. Басни, всё это басни. Неряшливость воображения.

Я-то сразу понял, что он человек необыкновенный. Видно, авантюрист, Фоблас, Дон Жуан. Да, он знаток человеческого сердца.

Красавец. Таинствен, притягателен. Напоминает чем-то и Казанову, и Калиостро. Но выше, выше. Обаяние редкое. А какой удивительный рассказчик. В течение всего обеда никто не произнёс ни слова. А обед затянулся до позднего вечера. Он – ходячая энциклопедия, что немудрено при его долгой жизни.

Он говорит обо всём, но о недоразумении, случившемся у него с сыном, ни слова. Можно только догадываться. Вероятно, было задето его самолюбие, оскорблена гордость. А он – человек очень гордый.

Рассказывал, в частности, о своём участии в походе Хубилая в Китай. Но монгольское завоевание продолжалось так долго, что ему всё это надоело. Он не поклонник войн. Они вызывают у него брезгливое чувство.

Верочка, он начисто отрицал своё присутствие при захвате Елвена арабской конницей Фадейра. А то, что он когда-то славил аллаха, он назвал подлым вымыслом. Он, действительно, скорее скептик. Уроки женщин не прошли даром.

С кем он только ни встречался. И где только ни был. Не буду перечислять. Ты устанешь. У него было хорошее настроение, и он признался нам в маленькой слабости.

В 1620 году он издал в Париже роскошный альбом под названием «Театр любви», посвятив его всем женщинам, как знак своей симпатии к ним.

С гравюрами на меди по картинам знаменитых художников: Питера Брейгеля Старшего, Агостиньо Каррачи и пр. Эмблемы любви, аллегории, изображение муз, добродетелей и пороков. Стихи, фантазии, надписи дополняли картины и служили комментарием.

О чём я? Прости, увлёкся. Ты у меня одна. Только ты, Верочка.

Но ты не слышишь, ты не отвечаешь. Ты не можешь этого сделать. Ведь я убил тебя.

Пришла Пасечник Жанна Ивановна. С уколом.

Ашшур, Ашшур…
(Фантазия в манере Калло)

Весть о казни начала распространяться в городе только сейчас. Бежали красные и синие мальчишки за экипажем. Мнимый сумасшедший, старичок из евреев, вот уже много лет удивший несуществующую рыбу в безводной реке, складывал свои манатки, торопясь присоединиться к первой же кучке горожан, устремившихся на Интересную площадь.

В. Набоков «Приглашение на казнь»

Пролог

Власть, деньги, власть. Экономические и прочие договоры со странами Дальнего и Ближнего Пограничья. Подписание и расторжение. Страны Восхода и Заката в недоумении.

Получена информация о планах устранения Учителя и Наставника. С целью спасения был отправлен на Комбинат по убою скота. Затем самолётом в Страну Заката. На берегу Тёплого Океана. Информация об устранении не подтвердилась. Возвращён на Комбинат по убою скота. Скончался при невыясненных обстоятельствах.

Осенью введена карточная система. Закупку продовольствия взял на себя Шамшиадад.

Город-на-Берегу задыхался, вспомнил и стал запасаться. Кто чем. И если мог. Антропофагии замечено не было, но количество смертных случаев утроилось. Констатировала Служба Статистических Измерений.

Подставные фирмы со стороны Города-на-Берегу. Таможенных правил не существует. Демпинговые цены на металлы. Завышенные на продовольствие. Деньги оседают. Где, неизвестно. Шамшиадад знает – где надо.

В свободное время совершает прогулки по городским сортирам. Активный отдых и интимная близость к жителям. По-отечески.

Война на периферии Империи. От городов остались Имена. Живые по случаю – в ожидании. Исполнение приказа превыше всего. К тому же склонность. Склонность удовлетворяют по очереди: карманов-шарманов-камуфляжев, хишур-напилхуш, ырыс-эктей-яндалоой.

Сотрут случайные черты. Оставят нужные для опознания.

– Опыление должно быть без исключения и насквозь, – заявил Верховный Юрист Грен Жареный.

За последние две недели количество мятежников уничтожено. Один из них оказался из Варравии. В Вавилонском Обществе Географических Открытий таковая не обнаружена.

Сочувствие и сострадание отменены. Законность приватизирована Компанией с ограниченной ответственностью.

Военные действия будут продолжаться до последнего украденного гвоздя. В атмосфере приподнятого радостного мародёрства. Мятежный анклав должен быть освобождён до неузнаваемости.

Вдохновить, обнадёжить, ублажить всех. Можно только одним – маленькой, уютной, домашней войной. Светозарной и победоносной.

И – наперегонки – к корыту. Добежавшие первыми счастливы, полны благих пожеланий, готовы к свершениям. Начальство отмечает. Ликование необратимо. Полководцы, наместники, центурионы обновили гардероб.

Шамшиадад сух, спортивен, непроницаем. Иногда на губах улыбка. Как судорога, как спазм. Трактуют положительно.

Принцепса, Первое Лицо Государства интервьюировали две девочки-погодки и один мальчик. Потрясены и написали.

Человек большой культуры. Юность провел под крышей. Высшее заведение в Городе-на-Берегу. Знаком с генетикой, историей водевиля и прост в обращении.

Восьмого марта говорит с женщинами. Первого сентября с детьми. С сиротами регулярно. Плачет на похоронах Учителя и Наставника. От своих слов, как и от своих людей, не отступает.

Зашифровано, засекречено и передано под надзор Комитета Непреходящих Ценностей. Хранить вечно.

Из Досье Чи (Шамшиадад после коронации):

«Замкнутый, стеснительный, душевно робкий. Нуждается в опеке друзей, граждан и близких. Его девиз – паперть сердца. Всегда пребывать на паперти сердца».

Парод

Величие Государства Ашшур непререкаемо и недоступно. Диктатура Закона Образцова. Как среди дружественных кочевников, так и в зоне влияния служб.

Эписодий

Двое в саду. Деревья разные. От березы до лавра. Внизу река. За рекой Город в дымке. Зиккураты, храмы, пирамиды, кремли, пагоды, мавзолеи.

– Управлять людьми – занятие неблагодарное. Не лучше ли поручить эту изнурительную работу другим?

– Что ты! Он не откажется. Работа тяжелая, но…

– Он нужен всем.

– В том числе и нам.

– Последнее его выступление завораживает.

– Находить, бомбить, гнать, убивать. Как крыс.

– Его философия зоологии неопровержима.

Эписодий

Кабинет Чи. Как узкий, длинный, бесконечный коридор. В конце у стены стол, лампа. Освещает слабо. Чи в тени.

Напротив сидит маленький человечек. Юркий. Всё время в движении. Но со стула не сходит.

– Продолжим.

– Мы переживаем самую смутную, самую роковую минуту в истории Ашшура.

– Хорошо. Теперь перед зеркалом.

– Ещё не повесили…

– Главное, – не забывай, – чувство. Взволнованность, искренность, внутренняя боль, но сдерживаешь.

– Народ запутан. В капкане чужих, подлых слов: демократия, выборы, плюрализм. Это демагогия предателей, ашшуропродавцев.

– Спокойнее, спокойнее.

– Мы пришли очистить страну от скверны. Ради очищения, ради правды пожертвуем всем!

– Своё главное слово ты уже сказал и покорил народное сердце. Генеральная линия ясна – «мочить». Государственность, державность, целостность, диктатура закона, порядок, самобытность, вера, нравственность, народность, истинный патриотизм обеспечены. Теперь не упустить момент. Вернёмся к речи.

– Никаким чужеродным развратом не истребить жажду добра и справедливости.

– Случается увлечение мерзостью. Может упасть, уступить лукавству.

– Но помнит, знает – есть высшая правда, высшая власть.

– Не может без начальства. Устаёт быстро. Последняя блистательная военная кампания показала: укажи цель, дай дело.

На экране сбоку появляется изображение. Экран огромный, во всю стену кабинета. Ночь, яркий свет луны, развалины, обугленные деревья, трупы.

Чи задумчиво, с грустью:

– Что поделаешь? Принципы чего-то стоят. Насилие как нравственная целесообразность. Армия восстановила веру в свои силы. Народ – доверие к армии. А вообще красиво. Ты не находишь?

– С эстетической точки зрения – да. Кинематографично.

– Разыграли неплохо.

– При выступлении выйдет гораздо лучше.

– Посмотрим.

Эписодий

Двое. В макинтошах, в широкополых шляпах с высокой тульей. Одинаковы, как два близнеца, и несколько старомодны. Беседуют, прогуливаясь. Стало накрапывать. Открыли зонты.

– Поразительная энергия.

– Взгляд, жест, наклон головы…

– Пауза… и – завершить вашу и нашу консервативную революцию. Собрать земли. Вернуть племена и народы.

– Он весь, как божья гроза.

Дождь прекратился. Молодые люди складывают зонты. Над Городом, домами, садами загорается экран. Четыре согнутых спины в униформе без знаков различия забрасывают землёй глубокую яму.

Сцена без номера

В глубине сцены охрана в розовом трико. По бокам – абсолютно одинаковые молодые люди в штатском. Изящны, корректны, неподвижны. В центре – группа брюнето-блондинов. Отщепенцы или атеисты. Не любят ни Родину, ни Бога. Одеты, как сироты из детдома.

Холёный, симпатичный белый пудель жизнерадостно лает, приветствуя присутствущих.

Аплодисменты.

Слегка пританцовывая, в красно-голубой курточке и немножко зауженных и коротковатых спортивных штанишках влетает Чи.

Штормовой нагон аплодисментов.

Останавливается. Начинает говорить.

– Чем сильнее Государство, тем свободнее его граждане. Отныне будут строго соблюдаться нормы морали и ответственности. Равенство всех перед Законом Параграфа гарантируется. Обеспечена защита от бюрократов, коррупции и криминала. Все должны быть равно удалены и пользоваться равными возможностями.

Существующая в Ашшуре система не работает. Необходим объединительный курс. Кто не в состоянии, изымается из обращения. Мы требуем одного, нет, не требуем, просим: Правды и Любви.

Нагон аплодисментов, крики восторга, женские рыдания со счастливой ноткой. Групка правооборонцее топчется в центре круга, вяло и отрешённо. Остальные, кружась в танце, обходят сцену и останавливаются на своих местах, в тех же позах. Пудель спит. Чи делает акробатический этюд и, поцеловав пуделя, продолжает.

– Диктатура закона. Национальная целостность. Истинный патриотизм. Ограничение свободы слова запрещается. Содержать под стражей нецелесообразно.

Мы – великая нация. Нас поймут. Не поймут, заставим.

Государство, Родина, Держава. Великое Будущее.

Штормовой нагон аплодисментов.

Розовые трико и костюмы от Армани стреляют в воздух. Множество дамочек в форме спецслужебной – в смелом современном вкусе – от Великого Зайчатинова окружают Чи и осыпают его цветами. Взаимные воздушные поцелуи. Чи по грудь в цветах. Взволнован. Поднимает руки. Читает с выражением:

 
Пока свободою горим…
 

Свет гаснет. Зажигается. Никого. Вновь гаснет. Зажигается.

Танцующие пары в масках античной комедии, в гриме театра Кабуки медленно покидают сцену. Нежная, томная музыка затихает. Занавес опускается.

 
И всякий понял: свет угас…
И в страхе трупы разбегаются.
Слепые с воплем ищут глаз,
Скелеты мясом одеваются, —
Но сгнило все. Все стало – грязь.
И всякий с криком маску рвёт,
Чтоб в небе отразиться лицами.
Но лиц уж нет, напрасный счёт,
Все лица съедены мокрицами…
 

Стасим

Недопустимость ограничения свобод и слова. Дисциплина, порядок. Лица непатриотической национальности изымаются из обращения.

Сцена без номера

Аудитория, карты, диаграммы, портрет Чи. Посередине, на возвышении, Кондитерское Изделие. Вокруг цвет интеллекта Города-на-Берегу. Дамы в сарафанах, господа в неглиже, усах и бородках. Кушают.

Клинопись на заднике гласит: «Ашшурский Юридический Универсум Имени Чи».

За экзаменаторским столом Ведущие, Поющие, Грядущие, Од, Иги и И. Одно из них краткое. В мундирах без опознавательных знаков. Серьёзны, настороженно-подозрительны.

Тортик съеден.

Лица светлеют. Стакан и бутылка идут по кругу.

Цвет интеллекта прошёл переаттестацию.

Стасим

Единодушие, субординация, свобода и госавтоконтроль. Никто не имеет права прикасаться к власти. Чтобы создать великую страну, надо сперва создать театр. Главные актёры-исполнители – армия и службы предназначения. Уже играют. Восстановили честь и достоинство. Мир и спокойствие. Густой синий цвет. Из времён года – лето. Лёгкую классическую музыку. Эстраду. Всё население делится на эстрадников-юмористов и аплодирующих. Сам шутит охотно и незатейливо. Прекрасен в своей роли. Вжился. Все берут с Самого пример и тоже вживаются. Лицей драматических искусств Андропулоса.

Сцена без номера

Неровное мглисто-красное пламя едва освещает медленно вращающуюся сцену. Тени, легионеры срочной и сверхсрочники, полководцы, журналисты, племенные вожди и вожди кланов, учёные, сопрано-теноры-басы, артисты балета. Заняты своим делом.

В глубине затылок в затылок очередь к одалискам. По номеркам. Каждый держит свой номерок в руке. Присутствуют все слои ашшурского общества. Терпеливо ждут. Государственники и автономисты, альтруисты и авторитеты, челноки и олигархи, торговцы недвижимостью и полиглоты, ведущие и ведомые, носители духовности и простые, дети юристов, экономистов и военруков. Как всегда запоздали монархисты и артисты эксцентрического жанра. При переправе через Ручей Одуванчиков задержались национал-социалисты, социал-предатели и другие конфессии. Появляются смущённые.

Группку жгучих блондинов стегают прутьями по кругу. Избиваемые и избивающие в бальных костюмах и смеющихся масках. Пройдя ивовый массаж, гуськом направляются к сооружению, похожему на гильотину. Аппарат испортился. Молоденький худенький господин в пелеринке никак не может починить. Рядом стоит швейцар благородной и внушающей внешности с молотком. Молоток опускается на головы так же точно, как нож гильотины на шею.

Авансцена. Два плотника охраны в бараньих масках покрывают трибуну ашшурским стягом. Из оркестровой ямы звучат голоса настраиваемых инструментов.

Вспыхивает яркий свет. Трибуна в окружении молодых людей в штатском с горящими анютиными глазками в петлицах. На трибуне Чи.

Гром аплодисментов.

Чи резко вскидывает голову.

– Господа, товарищи, друзья!

Это его первая речь после невероятной, ослепительной победы.

– Спасибо вам, спасибо всему ашшурскому народу за оказанное доверие.

Бурные аплодисменты.

– Вы увидели во мне гражданина, соотечественника, способного вознести себя до мнений, чаяний и чувств всей страны, понять их и осуществить.

Овация.

– Все вместе мы переживаем тяжелейшее время в истории нашей Родины. Приватизация народного достояния породила разбой, цинизм, нищету. Если бы такой кутёж продолжился ещё год, месяц, день, то последствия стали бы необратимы.

С сегодняшнего дня нет преступников и преступлений. Есть несчастья и несчастные. Мы им поможем. Заблудших граждан спасёт строгость наказания. Самоочищение страданием нравственно в национальных интересах. Мятежники уже самоочищаются. Это урок всем.

Лёгкой, светлой, счастливой будет жизнь человека, ответственного за каждый свой шаг, каждое слово. Слово – не воробей!

Бурные аплодисменты.

Любовь к Родине – самая коренная духовная потребность народа. Но может ли быть счастлива Родина без Органов, Армии, Служб Специального Предназначения?

Нет, – ответим мы, – никогда!

Отныне все крыши переходят под Одну Крышу. И это – Наша Крыша!

Всё наше характерное, всё наше национальное Державно по преимуществу. И именно поэтому столь Своеобразно и Высоконравственно.

Наша Всемирная Отзывчивость общеизвестна.

Рёв, стрельба в воздух, тысячи воздушных шаров. Трибуна утопает в цветах. Окружённый молодыми людьми, Чи исчезает.

Эписодий

Под собственным портретом с чертами Балдака Борисьевича и царя Вахрамея за огромным письменным столом в огромном кабинете работает Шамшиадад. Напротив человек в гражданском костюме с военной выправкой не отрывает глаз от портрета. Чи ловит взгляд. Лёгкая ироническая улыбка не скрывает удовольствия.

– Прекрасный портрет. Глазуньев?

– Да. Давай о деле. Возникли проблемы?

– Действия моего ведомства могут назвать преступлением. У них превратные понятия. Мы расходимся в трактовках.

– Это не преступление, всего-навсего – драматургия. Всякая подлинная власть имеет право на свои сценарии и свое понимание сцены. Наша постановка вызвала неподдельный интерес.

– Да, но случаи с… с… с…

– Изъять из сценария. Количество еху достигло необходимой плотности. Понимание и поддержка – абсолютны.

– Тебя любят.

– А твоему ведомству приказано не спать. Малейшая неудача, стоит чуть оступиться… Еху есть еху.

– Знаю. Давить, давить, давить.

– Вежливо, аккуратно, безмятежно.

– Деликатно.

– Учтивость и галантность – реноме нашего режима. Ответственность остается им. Повторять изо дня в день. Им, им, им.

– Предусмотрены наказания. Учреждены награды.

– О правах и свободах будем говорить мы. Только власть знает, что это означает на деле. Больше оптимизма. Родина слышит, Родина знает.

Сцена без номера

Тибет. Яркое солнце, синее небо, овечки облаков. Буддийский храм. Перед воротами группа пестро и разнообразно одетых людей. Представлена вся история и философия одежды, её значение и влияние на нравы. Витает тень Диогенуса Тойфельсдрока. Сенаторы, бояре, рыцари, пажи, фельдмаршалы, фельдъегери, фельдкураты, думцы, земцы, дьяки, правоохранительные и певческие братства, Лига двойников, Жилтоварищество города Вавилона, Альянс эзотерической близости и пр. Независимые и ангажированные с фото-, теле-, кинокамерами. Ждут. Взволнованно перешёптываются.

Появляются ламы. Один торжественно выходит вперед.

– Мы уполномочены Небом сообщить вам, что над Ашшуром прекрасная аура, что с приходом Благословенного произошла смена парадигм. Началась Новая Великая Эпоха. Изумительную ауру предназначения и избранности не сдует теперь никакая злая сила. Залог – Харизма Благословенного. С чем вас и поздравляем.

Ламы кланяются в пояс и удаляются. Члены делегации обнимаются со слезами на глазах.

Стасим

Но кто же он?

Молодой человек. Образованный юноша. Патриот и государственный муж. Специалист по тайным операциям. Ликвидатор неожиданностей и неугодных. Мастер взрывных работ. Полиглот, дипломат, оратор. Филателист, кинолог. Бильярдист. Обладатель чёрных кожаных штанов с подогревом. Единственных в мире.

Он властен уличать фарисеев и саддукеев. Казнить и миловать.

Вначале выжженная земля. Сад мёртвых. Потом Прекрасный Новый Мир. Разрастаются, цветут, шелестят, дают приют и тень сады Мецената. В аллеях встречаешь музыкантов и музыковедов, актёров и кинематографистов, философов и мимов, поэтов пламенной лиры и поэтологов. Воспевают, слагают стихи. О прекрасных дамах и о прекрасном юноше. Адонисе, Антиное, Асфоделии..? Нет. Об Августе, новом Августе. Рассказывают, представляют, творят великие мифы.

Заслушаешься и заглядишься, очарованный.

И цель ясна – построить Город, Государство солнца, где все-все-все чувствовали бы себя уютно, как в маленькой тёплой камере. Без сквозняков.

Картинка

В ночном беззвёздном небе ярко освещённый портрет Шамшиадада. Он сильный, волевой, целеустремлённый. Как в жизни.

Стасим

Убитие, раненые, искалеченные, несчастные навсегда. Их всё больше и больше. У Варфоломеевской ночи рассвет не предусмотрен.

Гибнет, осыпается цвет. Оно и к лучшему. Приходить в этот мир не имеет смысла.

И спросил их: – Кто вы такие?

И они ответили Ему…

Сцена с одним актером

Кабинет Шамшиадада. Сидит уже под тремя портретами. Слева – в кругу семьи, справа – среди соратников.

В руке карандаш. На лице… трудно сказать, но приятного мало.

– Сработано на славу. Экая игра воображения. Главное – погуще замесить.

– Шампанского мне, французского!

Нет, лучше водки на бруньках.

Стасим

Выполняющий волю начальника – герой и совесть нации. Что с ним произойдёт при исполнении, умом не понять. Только сердцем.

Перед победителями город мёртвых. Гордость, пыл, жертвенность распирают грудь любимых военачальников. Специальный пошивочный легион перешивает мундиры ежедневно.

Представители Стран Заката посетили убежища на освобождённых территориях. Интересовались, по правилам ли отделяют души от тела, нет ли отклонений от норм гуманности и умеренности.

– Приятно смотреть, – говорят, – лучше, чем у нас.

– С нами надо по-хорошему, тогда и мы по-хорошему. Так там и скажите.

Сцена с одним актером

Чи в оранжерее. Удобно расположился в кресле среди цветов и фонтанов. Читает книгу. Он автор и герой.

Кабинет, лампа. Направленный резкий свет слепит глаза. Неприятно. Тебя видят, ты – нет. Встать бы да уйти. Он не встал и не ушел. Неприятная сиюминутность пройдет, забудется, а завтра… Ради «завтра» можно и потерпеть.

Неожиданно вскакивает и с чувством поёт. На мотив «Тыквы-горлянки».

 
Сине-зелёный так чист небосвод,
Яркие звёзды блестят…
Кажется мне:
На Священных горах
Рядом со мною святые стоят.
 

Занавес опускается.

Комментарий постороннего

Базис общества – прапорщики, фельдмаршалы и сержанты Служб.

Потом идёт надстройка. Концерты духовой и духовной музыки, танцевальные вечера, ночи сатиры и юмора, теле– и кинофильмы, поэтические чтения о Родине и Корпорации. Иерархи, закончившие двухгодичные курсы имени Чи, конструируют овации и крики «браво». Благословляют и освящают перевоспитание не оправдавших упования начальства. Во всех учебно-воспитательных заведениях вводится обучение радостно-светлым возгласам и звукам. Мычание младенцев должно быть патриархальным, в национальном стиле.

К надстройке относятся также поздравительно-восторженные послания в адрес Чи, Органов Внутренних и Внешних, Полководцев и Пророков Госумственности. Надстройка обогащается почтительными донесениями граждан и сословий на врагов, изменников и прочих отсталых и недоросших до почтительности и восторга.

В целях образовательных и воспитательных по воскресным и праздничным дням проводятся под музыку и пение жертвоприношения лиц неполной почтительности.

В исполнении «Оды к радости» перерывы не предусмотрены. Веселие, хороводы, заздравные песни.