Текст книги "У стен Малапаги"

Автор книги: Борис Рохлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

Шартрез

Филипп Филиппович Леденцов пил только шартрез, подслащивая этим томительно-тягучим напитком свою невольную холостяцкую жизнь. Пристрастился он к нему после того, как жена, пойдя однажды к зубному, домой не вернулась, оставшись навсегда в нежных объятиях зубоврачебного кресла. У Филиппа Филипповича не было опыта борьбы с любвеобильными дантистами, и с тех пор шартрез заменил ему тепло семейного очага. Обеспеченный и одинокий, он давно не ждал от окружающего ландшафта никаких неожиданностей, разве что естественного летального исхода, мысль о котором по временам смутно тяготила его. Огорчало не само событие, а как он будет выглядеть после. Будет ли у него вид солидный, с некоторым достоинством в остановившемся навсегда лике. Или окажется что-то неприличное: голова набок, рот открыт – уже не закрыть – и прочая посмертная дребедень.

Но шартрез помогал и тут, выпив рюмку, другую, он обращался мыслями к более приятным предметам. Будучи слегка художником, слегка музыкантом, отчасти профессионально, отчасти любительски, для домашнего пользования, он, поставив на рояль бутылку любимого напитка и рюмку, садился на плетёнку из соломки и начинал что-то наигрывать, не то Шопена, не то Брамса или Сибелиуса, гораздо чаще Мендельсона, нравился, а может быть, «Песню цыганки»: мой костёр в тумане светит, искры гаснут на лету… Музыка и шартрез примиряли его с действительностью, одиночеством и неизбежностью смерти.

Леденцов был бездарен и житейски удачлив, что вполне его устраивало. Однажды случайно он даже оказался лауреатом давно канувшей премии, был внесён и отмечен. Он не грустил, не злился и не завидовал.

Любимым литературным произведением Филиппа Филипповича был «Портрет», он не удосужился прочесть остальные повести известного мастера слова, недостало любопытства. И так и не смог осилить «Мёртвые души», одиссею отечественной словесности. Весьма вероятно потому, что неосознанно относил себя к ним, не слишком этим огорчаясь. Леденцов знал своё место во вселенной и не переоценивал его. Иногда ему казалось, что жена, которую он любил, правильно сделала. Одно как-то задевало, вполне второстепенное обстоятельство, почему именно к дантисту. Она, – думалось ему, – достойна лучшего. Было бы уютнее, солиднее, если бы жена бросила его ради полковника ВВС или оперного тенора. «К дантисту» выглядело несолидно, почти унизительно, в этом была какая-то гримаса, двусмысленность. Уже в самом слове было нечто, выходящее за рамки приличия. А Филипп Филиппович не любил несообразностей, нелепостей, преувеличений, и всякий раз перечитывая «Портрет», искренне радовался, что вот он – тоже художник – смог избежать этого безрассудства, непристойной болезни духа.

Леденцов, сколько себя помнил, всегда был высоким, полным, округлым блондином с несколько барственными, раскованно-свободными манерами в облике и поведении, в нём всякий сразу чувствовал причастность к искусству, не к какому-то конкретному его роду, а к искусству вообще, в его фигуре, походке, выговоре было что-то универсально-художественное, модельерное. Он нравился женщинам. Видимо, с этим было связано то обстоятельство, что он поздно женился. Женщин привлекала в нём именно эта мягкость, округлость, нетребовательность, своего рода доброжелательное равнодушие. С ним было легко. Но связи никогда не были длительными, как-то получалось, что обоим становилось скучно, и отношения прекращались незаметно, не оставляя следа. Словно ничего и не было.

Филипп Филиппович любил покой, жизнь как таковую, как она есть, сложилась, и себя в ней, ничего не преувеличивая, но и не отнимая лишнего. С юности он почти не изменился, разве что стал более округл, мягок и завершён, несколько поредели когда-то густые, светлые с лёгкой рыжеватостью волосы, тонкие и лёгкие, как пух. Высокий лоб, ничего не означавший, голубые навыкате глаза, смотрящие на мир доброжелательно и слегка удивлённо, нежные, румяные, пухлые щёчки, алые девичьи губки, немножко бантиком. Всё мягко, нежно, округло, одновременно крепко, никаких углов, ничего резкого и вызывающего.

Его всё устраивало, он был счастливчиком, родившимся в рубашке. Даже уход жены поначалу затронул его так как-то, неопределённо, слегка, вызвав скорее удивление, чем боль. Да, он был смущён, огорчён, было неуютно в неожиданно ставшей пустой и безлюдной квартире, её огромность наводила грусть, хотя она была гордостью Леденцова, самым большим его достижением. В пять комнат, с балконом, больше похожим на волейбольную площадку, где стояли стулья, стол для чаепития и множество ящиков, горшков и ваз с цветами. Во всех комнатах расположились книжные шкафы, стеллажи, полки, повсюду висели картины, даже в туалете и ванной, большая часть принадлежала ему – работы разных лет – некоторые были подарены знакомыми художниками.

Леденцову нравилось рисовать обнажённую женскую натуру, видно было, что делал он это с любовью и вкусом. Было много пейзажей, видов Ленинграда в разные времена года, в разную погоду, освещение менялось, от раннего утра до вечерних сумерек, обязательно светлых и тёплых, миниатюр и миниатюрок на исторические сюжеты, опять же связанные с городом, в котором он прожил всю жизнь, ни разу не удосужившись выехать из него дальше Павловска.

Филипп Филиппович не был оригинален ни в чём. В картинах его было всего понемногу: Добужинского и Бенуа, Нестерова и Модильяни, французских импрессионистов и немецких экспрессионистов, хотя последних Леденцов недолюбливал, одни углы, а жизнь состоит не только из них. Иногда попадались картинки с такой витиеватой смесью, что оставалось только открыть рот, вздохнуть и почесать в затылке всей пятернёй, тут был и Каспар Давид Фридрих, и Вёклин, и Кустодиев, и Мунк, и что-то ещё, смутно, невнятно, эвентуальный автор. Но всё вместе, два камина в гостиной с тремя стеклянными дверьми, выходившими на балкон, всегда открытый рояль с нотами на пюпитре, деревянные, если не старинные, то уж во всяком случае старые, кресла с продавленными сиденьями, диваны и диванчики со множеством в беспорядке накиданных подушек, вазы и вазочки под антику, скульптурки и скульптурные группки, великое разнообразие подсвечников с никогда не зажигавшимися свечами, индийские будды и китайские бонзы, деревянные матрёшки и фарфоровые статуэтки, всё вместе было приятно, выглядело естественно, как всякий непреднамеренный беспорядок, геометрическая завершённость хаоса. Был ещё какой-то всадник, которого с одинаковой степенью вероятности можно было принять и за Дон Кихота, и за будённовца, и за безлошадного Корчагина. Попадались бронзовые ангелочки, не то с арфами, не то с гитарами, развешенные в углах и простенках неохватной квартиры. На тумбочках, шифоньерках, столиках расставились лампы в виде самых разнообразных по виду и размерам бутылок, от поллитровки до ведёрных бутылей, и все с абажурами и системой включения.

В гостиной висел портрет жены начальной и, вероятно, счастливой поры их совместной жизни, во весь рост, берег озера, берёзки, весенний погожий денёк, во всём покой, удовлетворённость: в фигуре, высокой и стройной, небе, облаках, редких и невесомых, пейзаж детства, отрочества, до юности не дотягивает. Филипп Филиппович считал это произведение самой удачной своей работой и был недалёк от истины. В ней виделось что-то иное, давнее, дальнее, канувшее, другое время, другая жизнь. Прозрачно, тихо, умиротворённо, в ожидании, что-то будет, течением времени принесёт, чего ждать и стоит ли трудов и дней?

Вначале он хотел убрать портрет, но почему-то оставил, и лень было, и не хотелось ничего менять, и пугала пустота, что обязательно осталась бы после портрета. Со временем он всё чаще обращался к нему, смотрел, припоминая, вороша, откапывая мелочи, пустяки, безделицы прожитого, промелькнувшего, что, казалось, давно исчезли из памяти. Смотрел, появлялись картины, картинки, прежняя, вчерашняя жизнь, она всё более и всё чаще заменяла ему жизнь сегодняшнюю. Филипп Филиппович старел, «Шартрез», отвлекая и успокаивая, помогал ему в этом. Было что-то утешительное и вполне достойное в самом процессе опьянения, знакомого до мелочей, ни слишком сильной боли, ни слишком трудного похмелья. Чем дальше, тем неизбежнее он начинал понимать, ошущение потери становилось резче, острее, болезненнее. Впрочем, не совсем ясно, сама утрата набирала вес, сказывался «Шартрез» или возраст, усталость, неторопливое, но заметное старение души, сердца, увлечений, заменяющих жизнь.

Когда-то, в счастливые вренена осуществлений и чаяний, он нередко ходил по квартире, постукивая по старинным шкафам, сундукам, буфетам, комодам, столам и столикам, стульям и тумбочкам. Постукивал костяшками пальцев, осторожно и нежно.

«Поют, – говорил он. – Где теперь такое возьмёшь? Поют. Дерево поёт».

И в душе Филиппа Филипповича всё пело. Квартира была его ребёнком. Он нянчился с ней, ухаживал, холил, любил. Жизнь казалась бесконечной, всё вокруг было залогом бессмертия, теперь он знал, что все кончилось. И песня давно умолкла. Постепенно прошлое вытеснило настоящее. Он всё реже выходил из дома, реже встречался, виделся, посещал, всё реже в квартире раздавался телефонный звонок, его всё реже приглашали на выставки, вернисажи с закуской и выпивкой, в санатории и дома отдыха для престарелых ветеранов сцены или мольберта, где когда-то он своим приятным баритоном развлекал, утешал и навевал воспоминания об ушедшем, исполняя – всегда под аплодисменты – свой любимый романс «Были когда-то и мы рысаками», голова вполоборота к публике, лицо улыбается, глаза сияют, вид не соответствовал словам, опровергал их, как раз в этом и заключалось его обаяние и неизменный успех. Филипп Филиппович умел подать.

Неожиданно кончилось лето. Он не заметил. Услышал как-то шум за окном, поднял голову, взглянул, шёл дождь, деревья сада были почти без листьев, осень, – сказал он вслух. Стук дождя в застекленные двери, как в бумагу, картон, вязнул, глох, удалялся, последующая капля пропадала в предыдущей – так не бывает – редкие, крупные. Вот и всё. Если бы в доме было счастье, то дождь добавил бы, – подумалось ему.

Но от счастья остался только портрет. Смотреть на него и говорить с ним превратилось в печальную, по временам тягостную привычку. Он вдруг стал жалеть о лёгкости, с которой прожил жизнь и которой всегда гордился. Уметь жить всегда казалось ему высоким, достойным и редким искусством, которым он обладал в избытке. Но сейчас какие-то изменения происходили в нём, неприятные и удивлявшие его, он и рад был бы не позволить, не пустить, сохраниться прежним, но происходившее от него не зависело и не нуждалось в его одобрении.

Он радовался, что его не приглашают, не звонят, не помнят. Он был доволен тем, что нет нужды ходить, откликаться, подыгрывать, подпевать чужой радости, чужой злобе, слабостям и бедам других. Пой, пташечка, пой. Всё, что привлекало раньше, составляло суть его порхающей жизни, стало казаться дурной болезнью, дурным сном, словно не он и не с ним происходило. Филипп Филиппович чаще пил «Шартрез», реже подходил к роялю, память ворожила, прилежно исполняя свой долг. Трудолюбивый крот. Где, когда, как они познакомились, через кого, что было потом, там, здесь, давно казавшийся забытым вздор, пустяки, листал альбомы, смотрел фотографии. Она, он, разны позы, разно одеяние, места, пригороды, улицы, дома, квартиры, комнаты коммуналок, где бывали вместе, давно, очень давно. Давно и неправда. Он женился поздно и по любви. Но странно, только потеряв, начинаешь видеть, сознавать, чтобы в конце концов согласиться, сдаться, признать: она была всё, не было ничего до, не будет и после.

Время шло, тишина, пустота становились плотнее, не протиснуться, не протолкнуться, наступил декабрь – месяц, когда поневоле ищешь тепла. И уж совсем не хочется выходить из дома. Постепенно и не видно на глаз всё вокруг и прежде всего он сам входило в полосу тени, густую и непролазную, её можно было потрогать, узнать на ощупь. Однажды позвонил Миша Скошевский, куда-то приглашал, говорил долго, невнятно, неискренне, самому, кажется, было неловко. Леденцов повесил трубку. Больше звонков не было. Филипп Филиппович ещё что-то доказывал, сопротивлялся, не хотел сдаваться. «Шартрез» не помогал.

Портрет, портрет, единственный, неповторимый, его творение, зависимый от него, стал вольноотпущенником, обрёл дар слова.

Почему ты никогда не хотел мне помочь, – говорил он, – я кричала, я плакала, я убеждала. Мы встретились, я думала, наконец началась удивительная жизнь, я так ждала её, так долго ждала, считала дни, я надеялась, поверила сразу, вся. Напрасно. Обо мне никогда. Одни кусочки, черепки. Ненавижу, помню, с этим живу, только сила воли, только воспоминание первых дней, недель, месяцев заставляло продолжать. Умиротворение, искала, поймём друг друга, разные, станем вместе, одно, раз суждено. Любила ли? Да, очень. Но есть категория, это шваль, ни себе, ни людям, это ты, остаётся только взорвать, уничтожить. Хоть под конец жизни высказаться вся, без остатка. Когда нет защиты, одни стены, предметы, вещи. Тебе надо, – говорил ты, – я дам тебе денег. Да не деньги мне были нужны, а ты. Лежи, лежи, я сам, чашка кофе в постель. Хороший муж. Заботливый и ненаглядный. Как вам повезло! Ты уже встала, я хотел… Что? Сразу забыл, перепорхнул, звонок, надо, зовут, помочь, спеть, сбегать, поднести, очередной юбилей, очередные поминки. Ах-ах-ах, я такой хороший, весь из себя, всегда готовый, неизменно к услугам.

Портрет молчал. Он был покоен, погружён в себя, счастлив. Для него время остановилось. Говорил, думал, вспоминал, мучился, сожалел, защищался Леденцов. Это он карабкался, пытаясь вырваться из паутины собственной жизни, вычитать из её иероглифов нечто обнадёживающее, хотя бы частичную реабилитацию. Хороший, добрый, удобный, всех устраивающий Филипп Филиппович. Высокого роста, приятной наружности, полуотворённые губы, словно для поцелуя, излучает тепло, приязнь, беспечность. Добряк, одним словом. И вот…

Он никогда не был на войне, но она жила в нём. Он часто и совсем не во сне слышал разрывы бомб, автоматные очереди, нечеловеческие, изувеченные голоса прошлого. Он родился, когда вокруг убивали. Память младенчества. Беременная женщина. Выпрыгивает из горящего состава. Это его мать. Низко летят юнкерсы, стреляют по бегущим. Женщины, дети. Эвакуировались из осаждённого, чтобы продлить дни. Не всем удалось.

Может быть, поэтому он так хотел покоя. Пусть будет как будет, как есть, лишь бы тихо, мирно. Овальность, округлость, законченность, завершённость. Никаких углов, ничего резкого, ранящего. Не уколоться, не разбиться. Уютный, домашний Леденцов, готовый помочь, всегда к услугам Леденцов.

Он не стремился избавиться от воспоминаний, но как-то незаметно рюмка поменялась на бокал, количество выпиваемого «Шартреза» сильно увеличилось, не принеся ожидаемого облегчения. К тому же стали мучить болезненное оцепенение и тяжесть в ногах, начинался детский лепет подагры.

Надо бы поехать на воды, – думал иногда Леденцов, – лечиться тёплыми водами. Говорят, помогает. Мысль появлялась и гасла, сама удивленная собственной нелепости.

Однажды, спускаясь по лестнице, Филипп Филиппович оступился, упал, ударился головой. Внутреннее кровоизлияние, гематома, трепанация черепа. Операция прошла удачно. Но… простуда. Воспаление лёгких. Спасти не удалось. На похоронах собралось много народа, в основном женщины, не забывшие Филиппа Филипповича и пришедшие проститься с ним. Жена была тоже. Всё время болезни Леденцова она провела в больнице, заменив и сиделок, и медсестёр.

…кресчендо, пиу кресчендо, престо, престо эспрессиво, престиссимо, кон брио. – Дольче, дольче, дольче, Филипп Филиппович. Там, где вы сейчас, всё должно быть нежно, мягко, трогательно, бессловесно. Нежнее, трогательнее и бессловеснее, чем ваши любимые песни без слов якоба людвига феликса. Ещё бессловеснее, чем в жизни.

Жалко Филиппа Филипповича. Никакие расстаться. Так всегда. Чем меньше резон, тем дороже.

Пора, однако, прощаться. Концерт окончен. Музыканты по одному покидают сцену, дуют на свечи, пламя колеблется и гаснет. Всё погружается во тьму: колонны из мрамора, бархатно-плюшевые кресла, меломаны, пюпитры, вселенная.

С бутылкой у изголовья

Высокая, хрупкая и в очках. Носил, перекинув через плечо. На улице имени. Непреднамеренно выпили. Встретили и понёс. Было щекотно и смеялась. К тому же погода. Весна, солнце. И палатка с напитками. Добавили. Хотели пропустить, но не смогли. Весело и светило. Май, середина. И недолго до белых.

Хрупкая и погружена в научную. Муж маленький, полный. С бородкой и в Академии. Теоретик и весь в формулах. Выныривает защитить очередную, снова глубоководно и не застать. Дом полон и дача. В приличном месте. При даче залив. Но нет страсти и не витает поэтическое.

Тут и появился. Возник. Высокий, баскетбольный рост. Вес девяносто в голом, без тапочек. И стал носить. Талант в прозе. Был знаком и относился ко всем. Прославился рано и опередил. Умер почти сразу и скоро. Слава убавляет срок пребывания. Сам дошёл. И ни с кем не делюсь. Тонкая и не поймут.

Была блондинкой и длинные ноги. Хрупкая и страшно дотронуться. Подумаешь только и сердцебиение. Можешь разбить или сломать. На деле, страсть и сила эмоции. Стальные мускулы, и невменяема во время. По-хорошему и доставляя. Многие удостоились, и были потрясены.

Себя не в счёт. Был выпивший и споткнулся. Выжил случайно. Удивлён на всю оставшуюся. Испуган и в трепете. Дом сотрясался, и казалось вот-вот. Погребён под руинами в неприличном виде. Позор и бесчеловечно относительно. Родные, племянницы, некоторые ещё в дошкольном. К тому же соседи. Столько звуков и непонятен источник. Могли вызвать и проверить, в чём тут. Ждал милиции, привода и пятнадцать за мелкое.

Долго снилось, и просыпался серый лицом и дрожащей нижней. В нагрузку испытывал неловкость перед. Был знаком и говорили о формулах. Он говорил. Я слушал. Почтительно и со значением на челе. Не понимая. Фигурировал, но с уважением… Далее затруднялся общением. Знакомство продолжал, посещая. Было не по себе, и старался не. Как видел, воображение и пропуски. Искал предлоги. Находил. Всегда неудачно и некстати. Посматривал с любопытством. Неизвестное уравнение и открыл. Сослался на. И прекратил. С тех пор не видел. Остались за бортом текущей.

Однажды приснилось. Вишу вверх ногами. Привязан к геометрическим и болтаюсь в тёмном воздухе спальни. Как-то был и видел. Сам показывал, гордясь. Румынский гарнитур. Много древесины и перин. Натуральное и заимствовано у природы. Согласился, есть на что смотреть и стоит. Недоумение не высказал, оставил про себя. Квадратметр занят, и от косяка к счастью. Где промежуточная, не уловил. Чтоб освоиться. Для пепельницы и стакана.

Интереса не проявил, но выразил умиление на доступном. Словарный ограничен. Добавил мимикой и жестами. Был удовлетворён и налил рюмку. Показалось, мало, и неоценил. Оставлял, но удалось покинуть, чтоб продолжить.

Нечасто увидишь. Интимная. И вблизи. Было задолго до, и не предполагал. Не в правилах, неопытен и необучен.

Много утекло. Встретились через. Другой континент, и собрались светила. Умы обоего пола и из разных. Говорили о себе и прочем. О себе хорошо. О прочем не очень. Правильно и согласен. Затесался случайно и по ошибке. Исправлять не стали и позволили. Загорелся, благодарил. Но перебор и чувствовал не в своей.

Будучи при бутерброде и стакане, встретились. Буфет, отдыхал душой и увидел. Узнали друг друга. Вопреки случайному и расстоянию во времени. Пригласила.

Живёт одна, и трудно было найти повод не. Сразу не сообразил и пришлось. Впрочем, без пугливости. Учитывал возрастное и был благодушен.

Геометр умер. Оставил неоконченный. Положили вместе. Сможет продолжить и нескучно. Последнее желание. Воля бывшего священна. Последние слова. Продолжать не смог. И не объяснил странности просьбы.

Исполнила с сожалением. Издала бы. Никто не нуждается. Но приятно в нынешней. Неутрясённой и без фарватера.

Приехали. Привезла в своей. Я не и не умею. Всё может. Дом собственный. Внутри учёность и духовная атмосфера. Сберегла и сохраняет в неприкосновенности. В память о. Есть следы женского присутствия и обаяния. Чувствуешь и воспринимаешь. Поневоле. Хотел бы избежать, но. У неё дар. Не часто встречается в современной.

Был ужин, и необременительно болтали о разном. Постелила в отдельной, приспособлена для заночевавших. Лёг довольный, и не предчувствуя. Думаю, обошлось, и приятно провёл в чужом. Сплю, укрыв голову всем, что попадётся под руку. Не люблю щума, и прячусь в темноте. В надежде не слышать.

Только собирался, вдруг свет, и в раме двери стоит. Голая, как когда-то, и хрупкая по-прежнему. Струсил, но переборол. Готов исполнить, но сам ни шагу. Остались метры. Может преодолеть. К тому же не такой красавец, чтоб без галстука.

Постояла, и свет погас. Гляжу, никого. Рама, проём. В нём пусто. Но было. Протёр глазные. Открыл широко. Нет. Как угодно. Сам ни. Не жадный до. И того, что, немало. Зачем повторять пройденное. Не тот возраст, чтоб интерес. Есть, конечно. Но не вспыхиваю.

Впрочем, тороплюсь. Это потом и не сразу. Бегу к финишу и пропускаю.

Показала записки. Хранит и переплела. На книгу. Дорогая, там-то… буду во… в… И в том же духе. Всю жизнь где-то. Отсутствует, но нежен и помнит. Может, не только. Геометрия и любовь к ней. Подрастают, округляются, заводятся. Формы. Крепкие и полны. Со временем начинаешь ценить и тянешься. Разум улетучивается, и пребываешь вне домашней.

Так, мелькнуло. Без оценки, и чувств не испытал. Но дошло и начал. Постепенно, и не торопясь. Не понимать. Признаю, согласен. Как всегда. Ошибался. Стал сомневаться, не получилось. Трудно одной. Особенно, когда. Никто не проявляет и интереса нет. Нельзя же всю красиво. Сделайте нам. Пожалуйста, сделаем, но возраст не, и вкус изменился.

Хочется повторять и ошибаться. Не хотел, но. И оттого выпил лишнего. Взор затуманился, и стал сочувствовать. Но без. Заодно пожалел себя. Поползновений никаких. Себя до слёз.

Исполнился благодарности. Случайность и давно. Вдруг оценил и внёс в актив прожитой.

Столько пыла, и тахта на ножках, старенькая и приятеля. Все покинули, разбрелись кто куда. Тут пошло-поехало. В буквальном. Ветхая и всегда по назначению. Не выдержала темперамент. Срок и выходные данные. Износились и обветшали. Сломались две, аккуратно и ровно, – выяснилось позже, при рассвете, взошло и осветило, – поехали плавно и без отрыва от счастья. Оба и вместе. Смех был, но её. Старался и было не до. Скорей завершить и в домашнюю. А то треск и шум. Волнуешься и не знаешь что. Обошлось. И теперь, когда давно и прожито, можно припомнить. Ностальгически по. Изведал и вкусил.

Задумался. Обратила внимание и поняла. Всё видит и знает заранее. Но ни, не моргнула и не проявилась никак. Впрочем, случайность, и споткнулся. Было не однажды и могла забыть. Всего не упомнишь. Жизнь длинная, а радости краткосрочны и с осадком. Если и помнишь, то мелочи и постороннее. Погоду, разбитый стакан, и водку налил в солонку. Прямого к делу не имеет.

Натопленная печка, танец танго, и свет. Одна настольная на книжном. Вдруг никого и пусто. Тепло, темно, тишина и понимаешь, не избежать и будет. Никто не вызволит и хорошо.

Сидели долго и рассказывала. Переехали на другой и процветать. Континент большой и всем хватает. Бывает, что не. И кончают по собственному. Кому что выпало. Но в основном процветание и обзаводятся частной. Дом, участок, гараж, и в нём стоит.

Не всегда новая, но стараются последней. Радость, глаза блестят, как вычищенный или натёртый. Сбылись несбыточные. Стали реальностью. Как встанут утренним и солнечным, каждую вещь ощупают и коснутся кончиками или всей дланью. Не исчезает, не проваливается. Дематериализации не происходит. Надо бы раньше, – говорят, – почесав в затылке. Ещё не причёсанном. Понимай в юности и в детстве.

Спросил о детях. Пришлось кстати. Не знаю, зачем. Нет интереса, и всё равно. Отсутствуют, и не предвидятся в дальнейшем. Понятно без. Возраст, и всегда ни к чему. Сокращают жизнь и нажитое посильным. Найти бы близкого и родного. Да где взять? Впрочем, и это так, кофейная гуща и от нечего делать.

Ушедший не грел. Но при нём греться на стороне было сподручнее. Не вмешивался и не мешал. Воплощённая корректность и равнодушие к. Было куда возвращаться после. И не приходилось скучать в домашней. Новеллино хороши, – говорит, – при постоянном. Когда не нервный и не закатывает. При всяком удобном. Откровенности не занимать. Всегда отличалась. Сохранила с юности, и не подвержена энтропии.

Парадокс, но чувствую правоту. Никогда не признавал и чужд. Другого мнения, но не вмешиваюсь в чужую. Ей виднее. К тому же лишён чутья и педагогического. С собой не разобраться. Несу осторожно, боюсь разбить.

Она хрупкая, но выдерживает высокую. Я только водочный градус. И то не всякий. Прибавляется; скоро, скоро. На всё смотрю с нежностью. Расставаться, так по-хорошему. Оттого склонен к положительному и воспринимаю с умилением.

Заметил, выходила несколько раз. Был шум в соседней, когда раздвигают, и что-то носила. Наверняка уже постелено. Начинаю думать, что если и раз, то. В последний видимся. Не повторится. И закрепить воспоминание. Оставить по себе хорошую.

Рассказывает, слушаю. Конечно, объездила, одна и вместе. Полмира. Половина не осмотрена и ждёт. Было на что, да и сейчас есть. Не скрывает и видно. Но растеряла интерес и любопытство. Тянет к очагу и тихому приватному. Камин есть, но с кем сидеть. Долгими зимними. Теперь вряд ли. Понимает, но облачко остаётся. Не рассеивается. А вдруг? Чего ни бывает. Согласен. Без задних и от души. Почему нет? Мне ничего не стоит. Ей утешение, и подтверждает мысль. А может, разыгрывает и как отнесусь.

Сам не готов и не подхожу. Ни с какой. Нет и намёка. Со мной поговорить и поделиться. Нет лучше слушателя.

Выпиваю и поддакиваю. Выспрашивать – никогда. Не любопытен. Зачем лишнее. Своего хватает. С головой и выше.

Оказалась хорошей хозяйкой. Кто бы мог подумать. Еда отменная и собственными холёными. Полуфабрикат не держит. Берёт только в свежем, знает лавки и где. Её тоже и с уважением. Прямо на дом и всегда готовы. Ест много, и каждый день с аппетитом. Хрупкая по-прежнему и куда девается, непонятно. Внимания не заострял. Мелькнуло. Замороженного не терпит и не держит. Даже заглянуть пришлось. Холодильник полон. Морозильник пуст, хоть шаром. Что это? Не разобрал. Запоздалая имитация семейной? Или аппетит и со вкусом при одиночном закате. Когда успевает?

Впрочем, лицо свободной профессии. Пишет на разные и с оттенком опыта собственной. Преимущественно на женские. Кому и писать. Знает основательно, и предмет близок. Есть отклики, много и часто. В основном одобряют, хотя бывает и на дыбы. Не без этого. Особенно семейные и домашние хозяйки. В возрасте. Не исключена зависть к невозвратно прошедшей. Не обращает внимания и продолжает в своём смелом и без оглядки на злопыхательниц.

Журналы дамские и для дам. Но почитывает и мужской. Утверждает, относится положительно, особенно холостой разряд, и поддерживает письмами, звонками в редакцию и знаками внимания. Разумеется, остаётся без последствий, и не находит ответного. Знакомств никаких и не заводит, чтоб не портить репутацию и сохранять инкогнито личной. Да и хорошо платят, держится за. Интимное бывает, но редко. По случаю и на стороне. Требования природы, и не скучать окончательно. Остаются довольны, – верю, согласен, и не требует комментариев, – но не предлагают на длительный.

Говорили долго. Она. Я внимал. Кончилось незаметно и известным. Странно и удивлён. Не было признаков и не стремился.

Принимал с удовольствием. Принять на грудь – правило и распорядок жизни. Привык, и трудно менять. Не отказываюсь. Лишнее было.

Так всегда. Кляну и проклинаю после. Раннее утро, солнечно. Все давно на пляже или на службе. Но не встать и воспринимаешь слабо. Или затейливо и не по делу.

Неужели опять? Через столько. Выпил и споткнулся. Похоже на то. В раме, в дверном была она. И преодолела оставшиеся.

Хрупкая, конечно, но отважная персона. Можете не соглашаться. Мнение личное, и частное определение.

Пишу дома, и на родной. Что-то не то. Не прошло, и помню. Огорчён. Преодолеть не могу. Не поддаётся забвению и не покидает. Раздражён собственной. Глупо и не поделаешь.

Своей не имею. Нет средств содержать, и лишён склонности. К тому же пошли деловые и самостоятельность. Снисходительно и без уважения. Принять не могу. Нетерпим и отчасти склочен. Не доверяю и пребываю в счастливом. Избежал и нет сожаления. Один, и никто не вмешивается.

Но турне выбило. Возмущён и пытаюсь. Выкинуть и вернуться к привычной и знакомой. Не выходит. Хочется новой и другой.

Думал преодолеть сам, и без помощи со стороны. Устал, отчаялся. Впал в меланхолию. Впав, осознал окончательно, и написал открытку с видом родного. На ответ не рассчитывал. Написал, чтоб отвязалось.

Удивлён, но получил в ответ. Теперь регулярно и без пропусков. Что-то в этом есть. Неотчётливо, но нахожу.

Пишу о разном. Без вмешательства в личную. Она тоже. У меня нет, и вмешиваться не во что. Её занимает и любопытство. Выдают почерк и знаки препинания. Но, увы, спиртное и контору личным не назовёшь. Посещаю для, получаю в конце каждого. Не касаюсь. Сообщаю вообще и благородно. О возвышенном, отвлечённом. Канализации в человеческом не затрагиваю.

Сдабриваю иронией. Подпускаю аттической. И гримаса на морде отправителя. Чуткая и разберётся без графолога. Иначе смешон и прервётся. Не хотелось бы. Есть занятие. Заполняешь пустоты и время после пробуждения.

Встретимся вряд ли. И ни к чему. Прожито. Теперь потомству. Для и ради. Всегда веришь, что будут умнее, чем.

Она – письма к дочери. Я – письма к сыну. Посматриваю на образец. Боком и искоса. Выходит неплохо. Сохранятся, издадут в следующем.

Хрупкий дар. И смешная юность. Но когда-то привалило. Почему не воспользоваться? Развлечение в почтенном. Записки от скуки. И с бутылкой у изголовья.

Что ещё остаётся? Разве подвенечное и кольцо на безымянный.