Текст книги "Таможня дает добро (СИ)"

Автор книги: Борис Батыршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Больше здесь смотреть было не на что. Он поискал глазами «Латр» – таможенный крейсер стоял ближе к дальнему берегу бухты, в паре кабельтовых за «Серой Чайкой». Близкое знакомство с реактивной гранатой ОГ-9В не пошло кораблю на пользу – от мостика осталась закопчённая руина, кожуха вентиляторов посекло разлетевшимися осколками. Насчёт течи сигнальщик, правда, напутал – да и откуда ей было взяться, если единственное попадание пришлось гораздо выше ватерлинии, в надстройку? – а вот способность самостоятельно передвигаться была, скажем так, несколько преувеличена. Нет, поначалу «Латр» дал ход и даже разогнался узлов до семи – но не доходя трёх миль до входа в бухту запарил, остановился и поднял уже знакомый Роману синий, с косым белым крестом сигнальный флаг – «Фокстрот», «моё судно остановлено и не имеет хода относительно воды». Пришлось дальше тащить крейсер шлюпками, послав на помощь его двум ещё две с «Серой Чайки». Обстрел по счастью не причинил им вреда; за вёсла посадили матросов с парохода, добавив к ним пленённых украинцев – этим посулили в случае попытки выпрыгнуть за борт и сбежать вплавь, не тратить время на поимку, а попросту пристрелить. Те прониклись и старательно орудовали вёслами наравне с остальными, шёпотом переругиваясь на суржике.

После того, как караван вошёл в бухту Поста Живой и суда встали на якоря, было решено нанести визит местным властям. Те отреагировали на происшествие (пушечная пальба доносилась издали до бухты, да и вид закопченных, побитых снарядами «Латра» и «Серой Чайки» говорил сам за себя) достаточно спокойно, дав понять, что разборки чужаков их не касаются, ответственности за произошедшее они не несут и не собираются, а вот поговорить с официальными представителями Зурбагана – отчего бы и нет? В качестве таковых выступал Роман, нацепивший по такому случаю «маршальскую» бляху и Дзирта – неотразимо эффектная в парадном мундире, с кортиком и рукой на перевязи.

Градоначальник – дородный, лет шестидесяти, мужчина с роскошной гривой седых волос и бакенбардами а-ля Александр 2-й – тоже был в мундире, тёмно-синем, с золотыми пуговицами, без каких-либо знаков различия. В похожие мундиры была облачены и прочие присутствовавшие на встрече официальные лица – капитан порта и начальник гарнизона. За спиной градоначальника – тот принимал визитёров, сидя за необъятным письменным столом, украшенным бронзовым письменным прибором, – висела фотография, чёрно-белая, очень старая в простой чёрной рамке. На ней был изображён военный корабль – узкий, длинный, с четырьмя в ряд короткими трубами и небольшой пушкой на полубаке. Корабль шёл полным ходом, неся у форштевня высокий бурун; на кормовом флагштоке был ясно различим Андреевский флаг. Фотографию украшала надпись, выполненная старославянской вязью – «Живой».

Сергей, Казаков и Врунгель изображали дипломатическую свиту, причём если капитан «Квадранта» предпочитал держаться позади, то двое друзей после первого обмена любезностями вышли на первый план и дальше разговор пошёл всерьёз. Дзирта, воспользовавшись ситуацией, вернулась на «Латр», (ранение давало о себе знать, хотя она и старалась этого не показывать), а градоначальник предложил переместиться из кабинета в столовую и продолжить беседу во время обеда.

Застолье и последующие за ним переговоры по насущным вопросам (стоянка кораблей, медицинская помощь раненым, пополнение запасов продовольствия, бункеровка) продолжились до вечера и закончились к взаимному удовлетворению высоких договаривающихся сторон.

Уже в сумерках «делегация», вернулась на «Квадрант», где обсуждение и продолжилось. Между прочим, Сергей заявил, что знает, что за корабль был на фотографии в кабинете губернатора. Это, сказал он, эсминец «Живой» – контрминоносец, как называли такой тип кораблей в 1907 году, когда он вошёл в состав Черноморского Флота. Осенью 1920-го года во время эвакуации из Крыма «Живой», нагруженный до отказа беженцами, спасающимися от наступающих красных войск красного Южного фронта под командованием Фрунзе, вышел из Керчи и взял курс на Константинополь. Но далеко он не ушёл – во время разразившегося восьмибалльного шторма корабль получил повреждения и лишился хода. Некоторое время его тащили на буксире, но тросы всё время рвались, и в итоге «Живой» пропал – вместе с командой и тремя сотнями пассажиров, по большей части, врангелевских офицеров и их семей. Поиски ничего не дали – да и кому было заниматься ими в той кровавой каше, что творилась тогда в Крыму?

Всё это до некоторой степени проливало свет на название колонии – «Порт Живой» – как и на её происхождение. Казаков заявил, что она, очевидно, основана теми, кто был на борту – осталось, добавил он, выяснить, как они попали на Фарватер, да ещё и сумели преодолеть его на повреждённом, лишившемся хода корабле?

Постепенно беседа съехала с этой, несомненно, любопытной темы на коммерческие планы Врунгеля. Роман некоторое время слушал, и даже пытался вставлять отдельные реплики. Продолжалось это до полуночи; когда же настенные часы в кают-компании мягко прозвенели двенадцать раз (с палубы отозвалась рында, пробившая первую склянку) он встал, распрощался и отправился к себе в каюту – и там, едва стянув башмаки, повалился на койку. Прошедший день вымотал его совершенно, не столько даже физически, сколько эмоционально – ещё бы, переход по Фарватеру, морской бой, допросы, а на закуску ещё и дипломатический раут! – и требовалось восстановить силы перед завтрашним визитом на берег.

* * *

На этот раз на берег они съехали вчетвером – Дзирта почувствовала себя неважно и осталась на крейсере. «Неудивительно, – пробурчал Врунгель, – укатали девчонку, а она ведь поранена…» Вместе с Сергеем он направился к резиденции градоначальника, намереваясь продолжить вчерашние переговоры; Казаков же с Романом решили осмотреть город. Первым пунктом в экскурсии значился один из трёх местных трактиров, носивший гордое название «Новороссия» – там они рассчитывали отыскать шкипера дубка «Херсонес». Перед расставанием тот успел рассказать, что снимает в трактире пару комнат, где обычно и обитает, когда не ходит в море – и сейчас они надеялись если не застать его там, то хотя бы выяснить, где его искать.

Шкипера они увидели сразу, только вошли в заведение – устроившись в углу, за отдельным столом, Филипп Дмитриевич поглощал бифштексы, горка которых возвышалась перед ним на большой глиняной тарелке. Увидав новых знакомых, он обрадовался и тут же предложил присоединиться к трапезе. На столе тут же возник стеклянный графинчик с водкой – местное производство, похвастался шкипер, ржаной полугар, тридцать восемь оборотов, как в старые времена! – два блюда с бифштексами, ещё одно с закуской, по преимуществу рыбной, и плетёная корзиночка с хлебом непривычного бледно-оранжевого цвета. Роман кусок, повертел в пальцах и с некоторым подозрением откусил. На вкус хлеб оказался несколько необычным – с выраженным ореховым вкусом. Шкипер объяснил, что выпекают его из смеси ржаной муки и каких-то местных злаков, которые выращивают далеко отсюда, на юге. Он махнул рукой, обозначая направление – выходило, что сельскохозяйственные угодья раскинулись в предгорьях хребта, который они могли наблюдать в туманной дымке на южной стороне горизонта. Туда, охотно пояснил шкипер, из Живого вела дорога, заканчивающаяся в другом городке, Нифонтове, население которого работало по большей части на расположенных в предгорьях медных рудниках. Остальные были заняты в скотоводстве, снабжая прочие поседения Нового Крыма – так называлась вся территория, заселённая людьми, – бараниной и говядиной. Мясо у них отменное, сообщил шкипер, особенно мраморная говядина – и в доказательство потыкал вилкой в бифштексы.

С гастрономической темы разговор плавно перетёк на местную географию. Выяснилось, что область, заселённая людьми, тянется вдоль морского побережья полосой шириной до пятидесяти миль, упираясь на юге в предгорья хребта – его вершины они могли наблюдать в туманной дымке над горизонтом, – на востоке же ограничивались узким извилистым заливом, глубоко вдающимся в сушу. Именно оттуда, сообщил шкипер, возвращался его дубок после лова; Маяк же, возле которого состоялось рандеву, стоял примерно на половине расстояния от залива до Поста Живой.

Казаков поинтересовался, есть ли другие города и где они расположены. Городов оказалось два – Николаев, в пятнадцати километрах к западу по побережью, где было сосредоточено всё местное судостроение, – и станица Донская. Она располагалась на значительном отдалении от моря, в окружении станиц помельче и многочисленных хуторов. Кроме традиционных для этого региона ржи, пшеницы, овса и гречихи, там выращивали картофель, а так же разводили яблочные и вишнёвые сады. В тех краях обитало, как пояснил шкипер, больше половины населения Нового Крыма; в Нифонтов из Донской вела хорошая дорога. Большая же часть сообщений шла по морю, парусными каботажными шхунами и большими двухмачтовыми лодками, которые здесь именовали «шаланды».

На вопрос – а сколько всего людей обитает в Новом Крыму? – шкипер ответить затруднился. Выяснилось, что беженцы с «Живого», собственно, не были в этих краях первыми – до них на побережье уже успели обосноваться поселенцы, по большей части, из Зурбагана и ещё нескольких «человеческих» миров. Случилось это лет за сто до появления гостей из Крыма; население колонии составляло к тому времени несколько тысяч человек, и страдало от набегов аборигенов, обитавших на южных нагорьях. Эти, пояснил шкипер, людьми не были, облик имели вполне человекообразный и были на редкость воинственны и кровожадны. Попытки договориться с ними, разграничив «зоны влияния» предпринимались не раз, и привели лишь к непрерывной череде войн, набегов и мелких стычек. На момент прибытия «Живого» поселенцы терпели поражения и подумывали уже о том, чтобы перебраться в места по спокойнее – но появление двух сотен опытных бойцов с винтовками и пулемётами (местное ополчение воевало кремнёвыми самопалами) сразу развернуло ситуацию на сто восемьдесят градусов. Агрессивных соседей вырезали всех до единого; немногие уцелевшие убрались подальше, за горы, и откуда изредка тревожили новокрымские земли набегами. На освободившихся землях был заложен Нифонтов, названный так в честь командира миноносца, которого местные обитатели считают одним из отцов-основателей.

Новоприбывшие очень быстро заняли большинство начальствующих постов колонии. Казаки из числа Донского офицерского резерва, коих на «Живом» было не меньше сотни, основали станицу Донская; прочие обосновалась в-основном на побережье, заложив Порт Живой, где до сих пор обитали их потомки. Одним из таких, правнуком того самого офицера-дроздовца с фотографии, и был шкипер «Херсонеса». Здешнему градоначальнику (совмещавшему эту должность с постом правителя всего Нового Крыма) подчинялись градоначальники Николаева и Нифонтова а так же наказной атаман войска Донского, чья резиденция располагалась в одноимённой станице. Все трое были потомками крымских эмигрантов – хотя, заметил шкипер, в последнее время ходят разговоры, что новым градоначальником Николаева может стать выходец из семьи, перебравшейся сюда из Маячного Мира, из города Гель-Гью ещё с первопоселенцами.

На этом беседа на исторические и экономико-политические темы увяла. Сообщённые шкипером сведения хоть и были обширны, не отличались ни конкретикой, ни даже элементарной упорядоченностью – за исключением тех, что относились к морю и рыбному промыслу, главному занятию владельца «Херсонеса» и его коллег по рыбацкому цеху. Роман переключился на бифштексы (водку он по дневному времени решил проигнорировать) а заодно стал приглядываться к посетителям заведения. Их по дневному времени было немного – двое или трое чиновников из портоуправления, офицер со скрещёными саблями в петлицах щегольского кителя цвета хаки, да компания студентов Нифонтовского университета – они, как пояснил половый, подававший закуски, прибыли в Пост Живой для административной практической службы и ежедневно обедали в «Новороссии». Всего студентов было человек десять; заказав большой самовар, водки и закуски попроще, они устроились за сдвинутыми столами и негромко затянули песню:

…Быстры, как волны,

Все дни нашей жизни,

Что день, то короче

К могиле наш путь…

Налей, налей товарищ,

Заздравную чару…

Бог знает, что с нами

Случится впереди!

– Ты смотри, помнят! – восхитился Казаков.– Стихи, чтоб ты знал, сочинил поэт Серебрянский, ещё в середине позапрошлого века. Тогда она тоже считалась студенческой – вот так же по трактиром пели, за рюмкой чая…

– Помолимся, помолимся,

Помолимся Творцу!

К бутылочке приложимся,

…А после – к огурцу!

Налей, налей товарищ,

Заздравную чару…

Бог знает, что с нами

Случится впереди!.. — негромко, с чувством выводили студенты. Роман слушал, прикидывая, стоит ли последовать совету автора этих строй, или лучше пока воздержаться.

Половый (так здесь называли официантов) тем временем приволок студентам огромное блюдо с бифштексами и печёной картошкой; они умолкли и принялись за еду. Попытки Казакова вернуться к теме истории Нового Крыма успеха не принесли (их собеседник к тому моменту уже изрядно набрался и клевал носом), и тогда Роман очень вовремя вспомнил о даме, к которой шкипер посоветовал обратиться ещё на борту «Квадранта». Упомянутая особа жила, как оказалось, всего в двух кварталах от «Новороссии»; они расплатились – как оказалось, здесь охотно принимали зурбаганские талеры и крейцеры, – и, взяв в трактире мальчишку-посыльного в качестве проводника, поспешили откланяться.

VIII

Дверь открыла хозяйка дома – женщина лет тридцати пяти, высокая, стройная, но не сказать, чтобы худощавая, с правильными чертами слегка вытянутого лица, смуглой кожей и каштановыми волосами, уложенными в несложную, но элегантную причёску. С первого взгляда Роману показалось, что ей не больше двадцати пяти лет, но разглядев внимательный, оценивающий прищур и крошечные, едва заметные морщинки в уголках зелёных с миндалевидным разрезом глаз, он понял, что ошибся как минимум, лет на десять.

Одета она была не то, чтобы по-домашнему – скорее, не для парадного выхода. Свободное, густо-изумрудного цвета платье (изумительно подходяще к цвету её глаз и медному отливу волос) с широкими рукавами. Кажется, припомнил он, такие когда-то называли «капот»… впрочем, кто их разберёт? Здесь ежеминутно приходится спотыкаться о что-то, вышедшее из книг и фильмов, описывающих начало прошлого, двадцатого века – что, собственно, неудивительно, если вспомнить, откуда явились в этот мир предки нынешних его обитателей.

В общем – дама эффектна была до чрезвычайности, а пожалуй, что и красива, – подытожил свои впечатления Роман, – любопытно, какая же она была в юности? Хотя – его спутнику она и сейчас должна казаться совсем молодой…

Он изобразил вежливый поклон, едва удержавшись от попытки щёлкнуть каблуками. Казаков повторил его жест и церемонно приложился к протянутой ручке – за что и был вознаграждён очаровательной улыбкой.

– Борецкая Вера Павловна. – представилась дама. – Чем обязана, господа?

Роман ожидал, что его спутник выдаст текст, который они составили по дороге сюда (так, мол и так, гости из Зурбагана, интересуемся историей вашей колонии, собираемся писать книгу) – но тот, видимо, впечатлённый явлением прекрасной домовладелицы, напрочь сломал заготовленный сценарий.

– Счастлив знакомству, мадам! – он послал ей многозначительную улыбку. – Казаков Пётр Петрович, путешественник и литератор. А это мой спутник, его зовут Роман… э-э-э… Рамон Меркадер. Мы, видите ли из того мира, откуда прибыли ваши предки, интересуемся вашей историей. Нам сказали, вы разбираетесь в ней лучше других?

– Рамон Меркадер? – брови, тонкие, в безупречную ниточку, приподнялись, обозначая лёгкое удивление. Он что же, испанец?

Вы знакомы с земной географией? – в свою очередь удивился Казаков. – Нет, мы оба соотечественники, из России, как и ваши предки. А имя – это… как бы сказать… нечто вроде прозвища. Впрочем, и ваши, мадам, Имя-отчество весьма говорящие…

– Право же? – снова вздёрнутая бровь. – И что же в них такого… особенного?

Они всё ещё беседовали на пороге – похоже, подумал Роман (он же Рамон), его спутник так ошеломил хозяйку дома своим напором, что там забыла пригласить гостей войти. Или она нарочно тянет время, пытаясь понять, кого это к ней занесла нелёгкая?

– Ну как же! – Казаков явно только и ждал этого вопроса. – Во-первых, Вера Павловна, та, что видит сны. Потом Вера Павловна Фигнер, революционерка, террористка, состояла в «Народной Воле» а потом в партии эсеров. Впрочем, вы, вероятно, не слышали ни о той, ни о другой…

– Ну, почему же? Четвёртая царица из романа мсье Руссо, дивный дворец на холме, машины, выполняющие работу за людей… «Что делать» – как же, почитывали господина Чернышевского, приходилось… Между прочим, имейте в виду – женщина улыбнулась, чуть насмешливо. – госпожа Фигнер не Вера Павловна, а Вера Николаевна. Как видите, нам тут история нашей прародины тоже известна – хотя, вероятно, не так хорошо, как вам, нынешним её обитателям.

И, выпустив эту парфянскую стрелу, она сделала шаг в сторону, пропуская гостей в дом.

* * *

– Нам сказали, что вы интересуетесь начальным периодом колонии, – Казаков отхлебнул чая из маленькой чашечки, – и собрали на эту тему немало сведений. Мы бы хотели посмотреть… если можно, разумеется.

Вера Павловна, пригласив гостей в дом, перво-наперво усадила их за стол – традиция, несомненно, привезённая с оставленной родины, – на котором стоял большой медный чайник. Под чайником которым плясал голубоватый огонёк спиртовки – похоже, подумал Роман, самовары эмигранты с собой не прихватили… Он приканчвал уже третью чашку вкуснейшего чая – не чая даже, а смеси трав и листов кустарника, выращиваемого на склонах южных предгорий, о чём она и не преминула сообщить, наливая гостям густо-рубиновой, с лёгким цветочным запахом, заварки.

– Конечно, буду рада вам помочь. – кивнула женщина. – Что конкретно вас интересует?

Маячный Мастер слегка замялся.

– Если честно – то нам просто любопытно. Впервые встречаем за Фарватерами не просто потомков наших м-м-м… земляков, да ещё и выходцев из России. Ведь, насколько я понимаю, ваши предки, как и предки шкипера Найдёнова – кстати, это именно он посоветовал обратиться к вам, -прибыли сюда на «Живом»?

Вера Павловна согласно наклонила голову.

– Да, этом здесь многие могут похвастать. Переселенцы не испытывали комплексов по поводу происхождения, и уже в третьем поколении почти все переженились и повыходили замуж за местных жителей. У меня, если подсчитать, не больше пятой части «земной» крови.

– Что ж, трудно было бы ожидать другого. – Казаков налил себе ещё кипятка, добавил заварки. – Надо посоветовать Бонифатьичу – ваш чай отличный экспортный товар, в Зурбагане его наверняка оценят… А всё же, если не секрет – откуда у вас такой интерес к истории… и земной, и вашего поселения?

– «Кто забывает уроки истории, обречён на их повторение.»– так, кажется, сказал кто-то из наших общих предков? – улыбнулась женщина. – Не знаю, правда, кто именно…

– Фон Клаузевиц. – отозвался Казаков. – который Карл Филипп Готтлиб, крупнейший теоретик военного дела. Не думаю, правда, что он числился среди наших с вами предков – хотя, кто знает? Если мне память не изменяет, этот господин ещё во времена войн с Наполеоном служил в русской армии – так что я бы не зарекался…

– Как вы говорите, фон Клаузевиц? – женщина извлекла откуда-то блокнот и принялась быстро черкать в нём карандашиком. – Наши предки привезли собой не так много книг, многое утрачено, забыто, приходится собирать по крупицам…

– Обещаю с первой же оказией переправить к вам энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, – пообещал Казаков. – У меня, в Москве пылятся все восемьдесят с чем-то томов. Мне они особо ни к чему – так, библиографическая редкость, – а вам пригодятся! У вас ведь здесь сохранилось старая манера письма, с ятями и прочими ерами? Отлично, тем проще будет разбираться…

– Огромное вам спасибо! – Вера Павловна не скрывала радости. – Это же настоящее сокровище! У нас есть три или четыре тома, мы многое оттуда почерпнули, но если будут все сразу… Что до вашего вопроса – наши предки с самого начала решили сохранять, пока это возможно, связь с оставленной родиной – а значит, прежде всего, надо передавать память новым поколениям. Я ведь учительница – кому же, как не мне?

Она сняла с каминной полки фотографию с серебряной рамке.

Это были четверо мужчин – явно запечатлённые в студии, на фоне кадки с фикусом и невнятного морского пейзажа на стене. Морской офицер в характерной «нахимовской» фуражке, дородный пятидесятилетний мужчина в бушлате и ещё двое, лет примерно тридцати-тридцати пяти. Эти сидели на маленьком диванчике-канапе; лицо одного из них, сидевшего в пол-оборота – длинное, с высоким лбом и пышными чёрными усами, показалось Роману смутно знакомым.

– Вот это, – Вера Павловна показала на бородача, – человек, которому обязано своим существованием Пост Живой, да вся наша колония. Он – тот самый Лоцман, который привёл «Живой» в этот мир, и если бы не он – мы бы с вами сейчас не разговаривали.

– Ну-ка, ну-ка… Казаков пододвинул фотографию поближе. – А как это было – вам известно?

– Ну, разумеется! – женщина кивнула. – Мой прадед, Павел Дмитриевич Борецкий, вот он, – она ткнула пальцем в одного из сидящих, – очень подробно описал всё в своих дневниках. Во время перехода из Керчи на «Живом» испортилась машина, и его пришлось взять на буксир. Но когда разразился шторм, тросы стали рваться. С буксирного парохода подавали новые, взамен лопнувших, но эти попытки ни к чему не привели. Тогда они попытались снять хотя бы часть пассажиров, но так же потерпели неудачу, предоставить гибнущий миноносец своей судьбе. Шторм тем временем усилился до восьми баллов; огромные волны несли корабль на камни, и в этот самый момент Лоцман заметил на берегу, за стеной дождя, огонёк маяка. Прадед не описывает, что именно он сделал – но судно вдруг оказалось в каком-то невероятном тоннеле, стены которого состояли словно из кипящей воды, а вдоль тоннеля дул свирепый ветер, не уступающий штормовому. Миноносец начало сносить к одной из стен, но тут каким-то чудом механикам удалось запустить машину. Лоцман выправил курс и повёл корабль точно по оси этого Фарватера!

Рассказ лился ровно, словно Вера Павловна повторяла его в который уже раз, – да так, наверное, оно и есть, подумал Роман, женщина пересказывает то, что не раз уже излагала своим ученикам (она ведь школьная учительница, верно?) – однако, не производил впечатления заученного по бумажке. Глаза её сияли, щёки раскраснелись, и молодой человек невольно залюбовался ею. Что касается Казакова – то он не отрывал от рассказчицы глаз.

– Машина хоть и работала, но с перебоями,– продолжала тем временем женщина, словно не замечая обращённых на неё взглядов собеседников. – Тогда Лоцман с помощью матросов поставил на маты импровизированные паруса из брезентовых чехлов – и, как выяснилось, вовремя, потому что вскоре механизмы окончательно вышли из строя. Но паруса позволили удержать судно на оси фарватера, и спустя какое-то время – Павел Дмитриевич не уточнил, какое именно, – судно покинуло штормовой тоннель – и оказалось здесь, у этих берегов!

– Здесь, не в Зурбагане? – удивился Роман. – но как же…

И умолк, поймав злобный взгляд Казакова. Сопровождавшая взгляд гримаса требовала прикусить язык и не лезть куда не надо с вопросами.

Собеседница этой пантомимы не заметила

– О Зурбагане мы тогда понятия не имели. На берегу, возле которого оказался «Живой», стоял маяк – сложенная из камней пирамида, на верхушке которой горел костёр, возле него миноносец и выбросился на берег. Вы наверняка видели это место – на самом кончике мыса, который ограничивает бухту с запада, и пирамида маяка там. На ней недавно укрепили бронзовую памятную табличку, я со своими учениками была на открытии…

– Да, помню что-то такое… – подтвердил Казаков. – Странно, маяк, по которому пришли сюда, довольно далеко отсюда, к западу…

– Это другой, его построили позже. Сначала это тоже была пирамида с костром на верхушке, нынешняя башенка с фонарём появилась сравнительно недавно, лет двадцать назад. Я тогда была совсем девочкой, и наш гимназический класс возили к новому маяку на морскую экскурсию….

Она улыбнулась своим воспоминаниям, отчего лицо её приобрело мечтательное выражение.

– Мы высадились со шхуны на берег и устроили пикник. Потом погода испортилась, и мы кинулись прятаться от дождя в башенке маяка. Но всем места не хватило и я и ещё трое остались снаружи – уж как мы тогда промокли, прямо насквозь…

– Простите моё любопытство, мадам… – Казаков решительно прервал воспоминания хозяйки дома. – Вы не знаете, зачем понадобилось переносить Маяк так далеко от города? А заодно – куда делся миноносец? Неужели штормом разбило?

Вера Павловна пожала плечиком – как показалось Роману, несколько раздосадовано.

– Понятия не имею. Известно, что маяк был перенесён по требованию Лоцмана – ну, ему виднее, конечно… «Живой» же так и оставалсяна камнях, пока его не разобрали. Орудия, механизмы сняли, корпус разрезали на металл – тогда это была огромная ценность, свой мы ещё не научились добывать. Можно сказать – первое поселение в самом буквальном смысле выросло на обломках «Живого»!

– А местные жители? – спросил Казаков. – Нам сказали, что здесь уже были люди?

– Да, так оно и есть. – женщина кивнула. – Но с ними мы встретились позже, когда успели наскоро обустроиться. И, главное, перетащили на берег пушки с миноносца – не будь их, вряд ли люди смогли пережить, что случилось потом.

Нападение аборигенов?

– Да, их было несколько сотен. Они разорили большое поселение недалеко от бухты, уцелевшие жители спасались бегством – и встретили беженцев с «Живого»! Вместе мы отбили нападение дикарей, а потом…

– Великодушно простите, мадам… Маячный мастер остановил рассказчицу. – Давайте, вы расскажете об этом в другой раз? А сейчас, если можно, об этих четырёх, на фото. С вашим прадедушкой ясно, с Лоцманом более-менее тоже… хотя к нему мы ещё, надеюсь, вернёмся. А вот двое других – кто они?

Она ответила не сразу.

– Как вы понимаете, все они были знакомы как минимум, за три года до бегства из Крыма. Вот, видите, дата?

Роман пригляделся. Действительно, в уголке фотографии имелась надпись: «Июнь,1917»

– Что именно их связывало этих четверых, мы, к сожалению, не знаем. Известно только, что трое из них – прадедушка, лоцман и этот моряк, капитан второго ранга Лихнович, были на борту «Живого». Лихнович к сожалению, прожил всего несколько месяцев – погиб при отражении нападения аборигенов, я вам о нём рассказывала… Судьба Лоцмана известна лишь в самых общих чертах – основав Пост Живой он приобрёл у местных рыбаков небольшую шхуну и несколько раз ходил на ней по Фарватерам, доставляя из Зурбагана товары для колонии. Тогда, кстати, он и настоял на переносе маяка… Это продолжалось несколько лет, после чего Лоцман исчез – не вернулся из очередного рейса. Мы пытались наводить справки о нём – через торговцев, которые хоть и очень редко, но приходили к нам по Фарватерам – но узнали лишь, что о нём и в Зурбагане не известно ровным счётом ничего. Что касается четвёртого… – она провела кончиками пальцев по фотографии, – я знаю только, что это – сводный брат моего прадедушки, то тесть и мой отдалённый родственник. В дневниках упоминается, что прадедушка и остальные ждали его в Керчи незадолго до эвакуации, но так и не дождался. Зачем они его ждали, что у них была за договоренность, почему он в итоге не прибыл – неизвестно. Его ждали, но так и не дождались. Может, погиб? Тогда на юге России творилось такое…

– Нет, не погиб. – Казаков покачал головой. – Видимо, он не сумел выбраться из Петербурга – то есть, конечно, из Петрограда.

Женщина оживилась.

– Значит, вы что-то о нём знаете?

– Разумеется. Как и мой спутник, – он мотнул головой в сторону на Романа, – да и вообще, большая часть наших соотечественников. Это – Александр Грин.

На собеседницу имя знаменитого писателя не произвело особого впечатления

– Право же? Да, кажется, прадедушка упоминал, что его сводный брат баловался литературными упражнениями, но особого успеха не достиг…

Казаков хмыкнул.

– Ещё как достиг, мадам! Насколько мне известно, его книги до сих пор изучают в школе, по ним даже фильмы снимали, и не один. А один из созданных им образов – девушки Ассоль, ожидавшей на берегу моря своего капитана Грэя – и вовсе стал чуть ли не главным символом романтической любви. И, кстати… не позволите взглянуть на дневники? Полагаю, для нас там найдётся немало любопытного.

– Вот как? – женщина улыбнулась. – Значит, прадедушка его недооценил. Что касается записок прадедушки – разумеется, буду рада вам помочь!

Она вышла из комнаты, а когда вернулась, в руках у неё были несколько толстых, очень потрёпанных тетрадей в клеёнчатых переплётах.

– Вот, это всё, что есть. Только прошу вас, обращайтесь в ними осторожно – это не просто семейная реликвия, а часть нашей истории!

– Не сомневайтесь, мадам, всё вернём в целости и сохранности! – Казаков встал. – А сейчас – простите, мы вынуждены вас покинуть. Надо встретиться с нашими спутниками – убеждён, они тоже заинтересуются дневниками вашего уважаемого родственника!

Конец второй части

Часть третья

Здесь водятся чудовища. I

– Ну и что из всего этого следует?

Казаков выпустил струю дыма в иллюминатор. Вообще-то Врунгель запрещал курить в кают-компании, и сам соблюдал этот запрет, но сейчас нашего бравого капитана нет на судне – он на «Латре», изображает сиделку при Дзирте. Девчонке стало хуже, поднялась температура, рана загноилась и сейчас она лежала в своей каюте. Вот Пётр и пользуется случаем – это я, ни разу в жизни не куривший, мгновенно учую даже самый слабый запах табачного дыма, а наш капитан и сам смолит, как паровоз и наверняка ничего не унюхает…

К тому же – сегодня особый случай.

Я пожал плечами.

– Пока только одно: что Грин как-то был связан с Лоцманом, спрятавшим на острове Источник. Но мы ведь это и раньше знали, верно?

– Верно. – Мой собеседник в две затяжки прикончил сигарету, выбросил бычок в иллюминатор и сел к столу. – Но вот то, что они были знакомы ещё на Земле – и затевали некую комбинацию, которая в итоге и привела обоих к Источнику – это, согласись новость.